Ворон

Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,          Над старинными томами я склонялся в полусне,          Грезам странным отдавался, - вдруг неясный звук раздался,          Будто кто-то   постучался - постучался в дверь ко мне.          "Это, верно, - прошептал я, - гость в полночной тишине,                   Гость стучится в дверь ко мне".          Ясно помню... Ожиданье... Поздней осени рыданья...          И в камине очертанья тускло тлеющих углей...          О, как жаждал я рассвета, как я тщетно ждал ответа          На страданье без привета, на вопрос о ней, о ней -          О Леноре, что блистала ярче всех земных огней, -                  О светиле прежних дней.          И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет,          Трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне.          Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя:          "Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,          Поздний гость приюта просит в полуночной тишине -                  Гость стучится в дверь ко мне".          "Подавив свои сомненья, победивши спасенья,          Я сказал:  "Не осудите замедленья моего!          Этой полночью ненастной я вздремнул, - и стук неясный          Слишком тих был, стук неясный, - и не слышал я его,          Я не слышал..." Тут раскрыл я дверь жилища моего:                  Тьма - и больше ничего.          Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я изумленный,          Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого;          Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала,          Лишь - "Ленора!" - прозвучало имя солнца моего, -          Это я шепнул, и эхо повторило вновь его,  -                  Эхо - больше ничего.          Вновь я в комнату вернулся - обернулся - содрогнулся, -          Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того.          "Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось,          Там, за ставнями, забилось у окошка моего,          Это - ветер, - усмирю я трепет сердца моего,  -                  Ветер - больше ничего".          Я толкнул окно с решеткой, - тотчас важною походкой          Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней,          Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошел спесиво          И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей          Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей,                  Он взлетел - и сел над ней.          От печали я очнулся и невольно усмехнулся,          Видя важность этой птицы, жившей долгие года.          "Твой хохол ощипан славно, и глядишь ты   презабавно, -          Я промолвил, - но скажи мне: в царстве тьмы, где ночь всегда,          Как ты звался, гордый Ворон, там, где ночь царит всегда?"                  Молвил Ворон: "Никогда".          Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало.          Подивился я всем сердцем на ответ ее тогда.          Да и кто не подивится, кто с такой мечтой сроднится,          Кто поверить согласится,  чтобы где-нибудь, когда -          Сел над дверью говорящий без запинки, без труда                  Ворон с кличкой: "Никогда".          И взирая так сурово, лишь одно твердил он слово,          Точно всю он душу вылил в этом слове "Никогда",          И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он,  -          Я шепнул: "Друзья сокрылись вот уж многие года,          Завтра он меня покинет, как надежды, навсегда".                  Ворон молвил: "Никогда".          Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге  мрачной.          "Верно, был он, - я подумал, - у того, чья жизнь - Беда,          У страдальца, чьи мученья возрастали, как теченье          Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда          В песне вылилось о счастьи, что, погибнув навсегда,                  Вновь не вспыхнет никогда".          Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая,          Кресло я свое придвинул против Ворона тогда,          И, склонясь на бархат нежный, я фантазии безбрежной          Отдался душой мятежной:  "Это - Ворон, Ворон, да.          Но о чем твердит зловещий этим черным "Никогда",                  Страшным криком: "Никогда".          Я сидел, догадок полный и задумчиво-безмолвный,          Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая звезда,          И с печалью запоздалой головой своей усталой          Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда:          Я - один, на бархат алый - та, кого любил всегда,                  Не прильнет уж никогда.          Но постой: вокруг темнеет, и как будто кто-то веет, -          То с кадильницей небесной серафим пришел сюда?          В миг неясный упоенья я вскричал: "Прости, мученье,          Это бог послал забвенье о Леноре навсегда, -          Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!"                  Каркнул Ворон: "Никогда".          И вскричал я в скорби страстной: "Птица ты - иль дух ужасный,          Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда, -          Ты пророк неустрашимый! В край печальный,  нелюдимый,          В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда!          О, скажи, найду ль забвенье, - я молю, скажи, когда?"                  Каркнул Ворон: "Никогда".          "Ты пророк, - вскричал я, - вещий! "Птица ты - иль  дух зловещий,          Этим небом, что над нами, - богом, скрытым навсегда, -          Заклинаю, умоляя, мне сказать - в пределах Рая          Мне откроется ль святая, что средь ангелов всегда,          Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?"                 Каркнул Ворон: "Никогда".          И воскликнул я, вставая: "Прочь отсюда, птица злая!          Ты из царства тьмы и бури, - уходи опять туда,          Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной,          Удались же, дух упорный! Быть хочу - один всегда!          Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь - всегда!"                 Каркнул Ворон: "Никогда".          И сидит, сидит зловещий Ворон черный, Ворон вещий,          С бюста бледного Паллады не умчится никуда.          Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,          Свет струится, тень ложится, - на полу дрожит всегда.          И душа моя из тени, что волнуется всегда.                 Не восстанет - никогда!