Глава 24

Нью-Йорк в эти дни кажется мне огромным, душным склепом. Каждый взгляд прохожего, каждая сирена полицейской машины на соседней улице заставляют меня внутренне сжиматься, хотя я и стараюсь не подавать виду. Город, который я так любил за его сумасшедший ритм, внезапно обернулся против нас, выставив свои бетонные клыки.

Мне нужно сбежать. Хотя бы на сутки. Пока гребаная юридическая машина не затянула меня в свои шестерни окончательно, мне жизненно необходимо коснуться чего-то настоящего, вечного, что не меняется под весом полицейских папок и судебных ордеров.

— Ты уверена, что взяла самый теплый свитер? — спрашиваю я, наблюдая, как Хейли методично укладывает вещи в небольшую сумку.

Она поднимает на меня взгляд своих чайных глаз. В них столько невысказанной боли и преданности, что у меня на секунду перехватывает дыхание. Она кивает, но я вижу, как дрожат её пальцы.

— Брай, мне кажется, если мы сейчас не уедем, я просто рассыплюсь на части, — шепчет она.

Я подхожу к ней, забираю сумку и притягиваю её к себе. Вдыхаю аромат её волос, который перебивает запах казенных кабинетов и тревоги.

— Мы едем в место, где время замирает, Эйч. Только мы и океан.

Место, о котором говорил отец, находится в нескольких часах езды от города, на самом краю Лонг-Айленда. Старый рыбацкий домик, который папа выкупил давным-давно, когда сам пытался скрыться от своих демонов. Он всегда называл это место «краем света», где соль смывает грехи, а ветер выдувает из головы всё лишнее.

Дорога пролетает в меланхоличном молчании. Мы слушаем старый плейлист Хейли — испанские баллады сменяются мягким джазом. За окном проносятся заснеженные поля и голые леса. Чем дальше мы уезжаем от небоскребов Манхэттена, тем чище становится воздух и тем легче дышится.

Когда мы, наконец, сворачиваем на грунтовую дорогу, ведущую к побережью, солнце уже начинает клониться к горизонту, окрашивая небо в холодные, почти стальные оттенки розового и золота. Океан встречает нас глухим, рокочущим гулом. Зимой он выглядит иначе — серый, свинцовый, яростный. В нем нет той летней легкости, только первобытная мощь.

— Боже, Брай... — выдыхает Хейли, когда мы выходим из машины. Резкий ветер тут же вцепляется в её кудрявые волосы, заставляя её плотнее запахнуть пальто. — Здесь так... пусто. В хорошем смысле.

— И правда, — отвечаю я, вдыхая колючий, пропитанный солью воздух.

Домик встречает нас запахом старого дерева, хвои и соли, въевшейся в стены за десятилетия. Я сразу принимаюсь за камин, пока Хейли кутается в огромный шерстяной плед, найденный в старом шкафу. Огонь разгорается быстро, и тени начинают свой медленный танец по бревенчатым стенам. Это единственное светлое пятно в мире, который, кажется, решил погрузиться во тьму.

— Пойдем к воде? — тихо предлагает она, когда в комнате становится достаточно тепло.

Мы выходим на берег, когда сумерки уже почти поглотили береговую линию. Песок под ногами твердый, промерзший, перемешанный с корками льда и обломками ракушек. Океанские волны с грохотом разбиваются о скалы, выбрасывая клочья белой пены, похожей на снег.

— Знаешь, — начинает Хейли, когда мы останавливаемся у кромки воды и закуриваем. — Папа всегда говорил мне, что океан — это зеркало. Он показывает тебе то, что ты носишь внутри.

Я смотрю на бушующие волны, выдыхая дым сигарет. Если это правда, то внутри у меня сейчас шторм, который не может утихнуть.

— И что ты видишь сейчас? — спрашиваю я, притягивая её ближе к себе, чтобы защитить от пронизывающего ветра.

— Я вижу бесконечность, Брай. И на её фоне все наши проблемы... они кажутся такими крошечными. Но от этого не менее болезненными.

Она поворачивается ко мне. Её нос покраснел от холода, а в глазах блестят слезы, которые она так упорно пытается скрыть.

— Ты боишься? — её голос почти тонет в реве прибоя.

Я не могу лгать ей здесь, на этом «краю света».

— Боюсь, — признаюсь я и делаю последнюю затяжку прежде чем выбросить окурок. — Но не тюрьмы. Не приговора. Я боюсь потерять этот взгляд. Боюсь, что когда я вернусь, в твоих глазах больше не будет того света, который я увидел, когда наши взгляды впервые пересеклись.

Хейли берет мои ладони в свои. Её пальцы ледяные, но я чувствую ту невероятную силу, которая в ней скрыта.

— Не бойся этого. Я буду ждать тебя так долго, как потребуется. Но Брай... адвокат прав в одном. Сделка могла бы...

— Нет, Эйч, — я качаю головой, прерывая её. — Джонсоны не сдаются без боя. Мой отец... он учил меня, что честь — это единственное, что нельзя купить или вернуть, если ты её однажды продал. Если я признаюсь в том, чего не совершал, я сам стану своим тюремщиком. Я не смогу смотреть тебе в глаза, зная, что я трус.

Хейли прижимается лбом к моему плечу, и я чувствую, как её тело содрогается от беззвучного рыдания. Ветер подхватывает её волосы, заплетая их в причудливые узлы.

— Ты невыносимо упрямый, Джонсон, — шепчет она. — И это то, за что я тебя ненавижу и обожаю одновременно.

Мы стоим так долго, пока холод не пробирает до самых костей. Вернувшись в дом, мы молча завариваем чай. Я подбрасываю дрова в камин, и треск поленьев становится единственным звуком в тишине. Хейли садится на пол у моих ног, прислонившись головой к моему колену.

— Расскажи мне еще что-нибудь, — просит она. — Что-нибудь, что не касается Грега, полиции или Нью-Йорка. Расскажи про то, как ты впервые сел на байк.

Я усмехаюсь, вспоминая тот день.

— Мне было четырнадцать. Отчим тогда купил себе новый «Харлей», а старый, полуразобранный, стоял в гараже. Он запретил мне к нему приближаться, но... ты ведь знаешь меня. Мы с Адрианом решили, что если мы его заведем, то автоматически станем королями Парижа. Мы провозились три дня, все были в мазуте с ног до головы. И когда он, наконец, чихнул и выдал облако черного дыма... это был лучший звук в моей жизни. Я проехал тогда всего метров десять, прежде чем врезаться в мусорные баки, но в те десять метров я чувствовал себя богом.

Хейли тихо смеется, и этот звук в пустом домике кажется мне самым ценным подарком.

— Вы с Адрианом всегда были бандой, да? — спрашивает она.

— Всегда. Он тот брат, о котором я даже мечтать не мог. Мы на особо уровне чувствуем друг друга, всегда являемся опорой и поддержкой.

Хейли вздыхает и делает глоток чая. Мы долго говорим о жизни. О том, как Хейли мечтает открыть свою танцевальную студию, где не будет места страху и правилам, только чистому движению. О том, как я хочу когда-нибудь построить свой собственный мотоцикл с нуля. Мы мечтаем так отчаянно и смело, будто за окном не зима, а весна, и будто через пару дней нас не ждет вердикт.

Ближе к полуночи ветер стихает. Мы выходим на веранду и замираем. Небо над океаном такое чистое и глубокое, что кажется, будто звезды можно зачерпнуть горстью.

— Знаешь, — шепчет Хейли. — Когда всё закончится... когда ты выйдешь... мы вернемся сюда. Летом. Когда океан будет добрым и теплым.

— Обязательно, — обещаю я, хотя сердце обливается кровью. — Мы будем танцевать прямо на песке, без всякой музыки. Только шум волн.

— И никакого льда, — добавляет она с грустной улыбкой. Хейли поднимает голову, и в её взгляде я вижу странную решимость. — Брай, если тебя осудят... я не перестану искать правду. Я найду того, кто это сделал. Клянусь тебе.

— Я не сомневаюсь, Хейли. — Я провожу рукой по её щеке, стирая случайную слезинку. — Смотри, — я указываю вверх. — Орион. Моя сестра говорила, что он охотник, который никогда не промахивается.

— А я вижу в нем просто странника, — тихо отзывается Хейли. — Который идет сквозь тьму, надеясь, что где-то впереди его ждет рассвет.

Я обнимаю её сзади, утыкаясь подбородком в плечо.

— Рассвет всегда наступает, Хейли. Даже после самой долгой ночи. Просто иногда нам нужно пройти сквозь шторм, чтобы его увидеть.

Мы не спим всю ночь. Мы просто лежим на кровати, укрывшись всеми пледами, что нашли в доме, и слушаем дыхание друг друга. Это близость другого порядка — не страсть, а глубокое, почти болезненное единение душ перед долгой разлукой. Мы запоминаем каждую деталь: как падает свет от гаснущих углей, как бьется пульс на запястье, как пахнет кожа после соленого ветра.

Эта ночь — наш маленький алтарь. Наше последнее убежище.

Когда первые лучи зимнего солнца пробиваются сквозь туман, окрашивая океан в холодный, стальной цвет, мы стоим на пороге домика. Воздух настолько прозрачный и холодный, что каждый вдох обжигает легкие.

Я закрываю глаза, запечатлевая в памяти тепло её тела, запах её волос и вкус губ. Я готовлюсь к тому, что совсем скоро моя жизнь превратится в серые стены и холодную сталь решеток. Но сейчас... сейчас у меня есть этот рассвет.

— Пора возвращаться? — спрашивает Хейли. В её голосе больше нет дрожи. Только печаль и бесконечная решимость.

— Пора, — киваю я.

Я бросаю последний взгляд на океан. Он по-прежнему ревет, безразличный к нашим маленьким человеческим трагедиям. Но внутри меня больше нет того хаоса, что был в Нью-Йорке. Там осталась только соль — горькое осознание реальности, и вечность — то чувство к этой девушке, которое не сможет разрушить ни один тюремный засов.

Мы садимся в машину и направляемся обратно к огням мегаполиса. Туда, где нас ждет здание суда. Туда, где закончится наша «последняя ночь» и начнется долгий, извилистый путь к нашему настоящему рассвету.

— Что бы ни случилось там, в зале... — начинаю я, глядя на дорогу.

— Я буду знать правду, Брайен Джонсон, — заканчивает она за меня. — И я буду ждать тебя. Всегда.

Я сжимаю её руку, и мы въезжаем в город. Рассвет уже наступил, но солнце сегодня холодное, предвещая долгую и тяжелую зиму. Но теперь я знаю, что у меня остались важные вещи, которые остаются даже, когда всё остальное сгорает.

Любовь. И надежда на новый день.