Энн

Энн.

На мочке уха у неё сидела бабочка, крошечная, как настоящая. В волосах – цветы запутались, держались чудом.

Энн вся была, как прохладный ветерок в жару, пахла лесом и летом, улыбалась ласково.

Энн хранила человеческие сердца на полках, в банках.

— Люди такие забавные, — говорила она, качая одно в руках, нежно, будто котёнка. — Такие самонадеянные.

Бабочка на её мочке, когда-то, возможно, была живой.

***

Ник видел однажды, как она это проделывала. Как с точностью и хладнокровием опытного хирурга вскрывала себе грудную клеть. «Вскрывала» — это, конечно, грубо. Несколько тонких надрезов, бесстрастное лицо.

Он глядел, как скачут по веткам белки, и слышал, как тихо напевает Энн.

— Новенькое, — мурлыкала она, положив ладонь на свою грудь, туда, где под кожей билось сердце. — Юное. Он был полон надежд. Очень глупо умер. Хочешь, расскажу?

Ник не хотел. Ни слушать, ни смотреть. Он вышел из дому вон, уверенный, что на мгновенье почуял запах гниения, а под светлой девичьей кожей на один удар старого-нового сердца, мелькнула обтянутая отмирающей плотью кость.

Ник думал, что больше не сможет прикоснуться к Энн.

Он, конечно, ошибся.

***

Энн будто не замечала, когда он уходил, но всегда встречала, когда возвращался.

— Хочешь, я накормлю тебя ужином? — нараспев спрашивала она, и в черных зрачках отражались огоньки из камина.

— Сейчас нет и обеда, — отвечал ей Ник, и тут же умолкал, а она глядела мягко, чуть снисходительно, как взрослый глядит на ребенка, а за окном уже темнел лес и наливались сумерки, и луна, идеальная, круглая, загоралась, будто фонарь.

И Ник садился есть ужин, хотя кусок не лез ему в горло. Еда не была настоящей. Утоленное чувство голода неминуемо возвращалось, стоило ему покинуть лес. Да, еда не была настоящей. Как не был таковым отвратно уютный домик, и белки на ветках, и ровная, яркая до рези в глазах луна, и, может быть, сама Энн. Только сердца в банках на полках были настоящие, – это Ник знал наверняка, — да он сам.

***

В реальной жизни (дом – работа – дом; кофе: растворимый, из кофемашины, из кофейни напротив) с походами по барам с друзьями, ленивым лежанием перед теликом, в этой размеренной, привычной, в меру интересной жизни, псевдореальность казалась фантазией. Безумной. Ненормальной.

Чрезмерно ярким сном, эдакой игрой бессознательного, что тасовало столь странные образы, демонстрируя одно за другим.

Ник их ненавидел. И возвращался к ним так же неизменно, как нажимал на кнопку кофемашины по утрам в офисе. Нажимал, и никогда не добавлял сливки, надеюсь, что сможет не спать подольше.

Его воротило от черного кофе так же, как от бутафорского леса и его хозяйки с вереницей чужих сердец в груди.

Не заберет ли она однажды и его?

***

— Почему я здесь? – спросил Ник однажды, до самого подбородка натягивая свой край белоснежного одеяла. — Почему ты все время мне снишься?

Энн напевала. Пальцы ее терзали ромашку. В мочке – красная божья коровка, на левом плече – россыпь рыжих веснушек. Энн лежала на животе, качала согнутыми в коленях худыми ногами. Она будто не слышала, и Ник повторил вопрос, а когда ничего не изменилось, произнес:

— Энн, мне холодно.

Пение смолкло и замерли ее пальцы. Ник замер тоже, а Энн смотрела так пристально, что становилось зябче. А потом она улыбнулась и потянулась.

— Хочешь, я принесу тебе какой-нибудь ягоды?

Ник глядел, как она вставала, не дожидаясь ответа, а в комнате становилось теплее.

***

«Я не хочу её видеть, — думает однажды Ник, — больше никогда не хочу ее видеть.»

Энн снится ему той же ночью снова, но этот сон другой. В нем нет леса и дома, лишь она, окутанная туманом. Энн говорит, губы ее шевелятся, но Ник не слышит слов. Ни звука.

Проснувшись, он долго-долго сидит на кровати в полутьме, закрыв лицо руками.

Ему нужно подумать, нужно убедить себя в том, что он все еще не сошел с ума. Он не сошел с ума, а сны про девушку в домике посреди леса — только сны.

Ник берет отпуск, собирает вещи, покупает билеты на первый попавшийся рейс и садится в поезд. Едет, толком не зная, куда, потому что говорят: смена обстановки помогает снять стресс.

За окном — зима. За окном прозрачная пелена снега, легкая, будто туман. Череда кирпичных и деревянных домов, каких-то неизвестных построек, то заборы, то станции, то поля. Высоко в небе летит стая птиц. В вагоне — тихий гул разговоров. Ник закрывает глаза. И вдруг, что-то бьется в его окно. Ник пытается рассмотреть, и в снежном буране видит черную птицу, что летит против ветра, выламывая себе крылья, летит с не птичьим упорством. Ник прислонился лбом к стеклу. Птицу швыряет назад, и она теряется из виду.

На сердце делается тяжело и гадко.