глава 36

Так что суббота означает визит к моей маме.В холле Сент-Энтони обращаюсь к девушке за конторкой, сообщаю ей, что я Виктор Манчини, и пришёл проведать свою маму, Иду Манчини.Говорю:— Если только, ну, если она не умерла.Девушка с конторки дарит мне такой взгляд, когда подгибают подбородок и смотрят на человека, которого очень и очень жаль. Возьмите склоните голову настолько, чтобы глазам пришлось смотреть на человека снизу вверх. Таким вот, повинующимся взглядом. Поднимите брови повыше к линии волос. Это взгляд безграничной скорби. Соберите губы в хмурую гримасу, и вы поймёте совершенно точно, каким образом смотрит на меня девушка с конторки.И она говорит:— Естественно ваша мать по-прежнему с нами.А я отвечаю:— Не поймите меня неправильно, но мне где-то как-то мечталось, чтобы её не было.Её лицо на секунду забывает, как ей жаль, и губы её подтягиваются, обнажая зубы. Способ заставить большинство женщин прервать зрительный контакт — нужно провести языком по губам. Те, кто не отвернутся, на полном серьёзе — это в яблочко.Успокойтесь, говорит она мне. Миссис Манчини по-прежнему на первом этаже.Правильно — мисс Манчини, сообщаю ей. Моя мама не была замужем, если не считать меня, с той дикой эдиповской точки зрения.Спрашиваю, здесь ли Пэйж Маршалл.— Конечно здесь, — отвечает девушка с конторки, теперь уже немного отвернув от меня лицо, глядя на меня уголком глаза. Взгляд недоверия.За бронированными дверями все сумасшедшие старые Ирмы и Лаверны, Виолетты и Оливии берутся за свою медленную миграцию на костылях и инвалидках, приближаясь ко мне. Все хронические раздевалки. Все сданные на свалку бабули и хомячихи с набитыми жеваной жратвой карманами, и те, кто забывают как глотать, с лёгкими, забитыми едой и питьём.Все они мне улыбаются. Все сияют. У каждого на руке пластиковый браслет, который держит двери закрытыми, но всё равно все выглядят лучше, чем я себя чувствую.В зале запах роз, лимонов и хвои. Шумный мирок молит о внимании из телевизора. Разбросанные головоломки-"паззлы". Никто ещё не перевёл мою маму на третий этаж, на этаж смерти, и в её комнате в твидовом кресле сидит Пэйж Маршалл, читая планшетку в очках, и, когда видит меня, замечает:— Посмотри на себя, — говорит. — Похоже, трубка для питания пригодилась бы не только твоей матери.Говорю, мол, я получил её сообщение.Моя мама на месте. Она тут же, в постели. Она просто спит — и всё, живот её — просто вздутый холмик под одеялами. Кости — это единственное, что осталось у неё внутри рук и ног. Голова её тонет в подушке, глаза зажмурены. Желваки её на миг набухают, когда сжимаются зубы, и она собирает в комок всё лицо, чтобы сглотнуть.Её глаза распахиваются, и она тянет ко мне свои серо-зелёные пальцы, диковатым подводным образом, медленным плавательным гребком, дрожащим, словно от зайчиков света на дне бассейна, когда ты маленький и ночуешь в каком-нибудь мотеле, который подальше от какого-нибудь шоссе. Пластиковый браслет свисает с её запястья, и она зовёт:— Фред.Она снова глотает, — всё лицо у неё собирается в пучок от усилия, — и повторяет:— Фред Гастингс.Глаза её перекатываются на бок, и она улыбается Пэйж.— Тэмми, — говорит. — Фред и Тэмми Гастингсы.Её старый адвокат-поверенный со своей женой.Все мои записки по Фреду Гастингсу остались дома. «Форд» я вожу, или «Додж» — не припомню. И сколько у меня должно быть детей. И в какой цвет мы наконец покрасили столовую. Не помню ни одной подробности про жизнь, которой я должен жить.Пэйж по-прежнему сидит в кресле, а я подхожу ближе и кладу руку на её плечо в белом халате, и спрашиваю:— Как вы себя чувствуете, миссис Манчини?Её жуткая серо-зелёная рука поднимается повыше и качается туда-сюда, — универсальный знак языка жестов для «так себе». Она улыбается и говорит с закрытыми глазами:— Надеялась, что ты окажешься Виктор.Пэйж стряхивает с плеча мою руку.А я замечаю:— Мне казалось, я вам нравился больше.Говорю:— Виктор никому особо не нравится.Моя мать тянет пальцы в сторону Пэйж и спрашивает:— Ты его любишь?Пэйж смотрит на меня.— Да Фреда же, — поясняет мама. — Ты его любишь?Пэйж берётся быстро выщёлкивать и отщёлкивать свою авторучку. Не глядя на меня, уткнувшись в планшетку в своих объятиях, отвечает:— Люблю.А моя мама улыбается. И, вытягивая пальцы в мою сторону, спрашивает:— А ты её — любишь?Может быть, как дикобраз свою вонючую палку, если такое можно назвать любовью.Может быть, как дельфин любит гладкие стены своего бассейна.И я отвечаю:— Вроде бы.Мама боком опускает подбородок на шею, таращится на меня и говорит:— Фред.А я отвечаю:— Ну ладно — да, — говорю. — Я люблю её.Она возвращает серо-зелёные пальцы обратно, покоиться на её вздувшемся животе, и произносит:— Вам двоим так везёт, — закрывает глаза и продолжает. — У Виктора не очень получается любить людей.Говорит:— Чего я больше всего боюсь — что когда меня не станет, в целом свете не останется никого, кто любил бы Виктора.Все эти чёртовы старики. Эти человеческие развалины.Любовь говно. И чувства говно. Я скала. И урод. Я наплевательский мудак — и горжусь этим.Как бы НЕ поступил Иисус?Если всё придёт к выбору между тем, чтобы оказаться нелюбимым, и тем, чтобы стать ранимым, чувствительным и чувственным — тогда можете оставить вашу любовь себе.Считается ли то, что я сказал насчёт любви к Пэйж враньём или признанием — не знаю. Но это была уловка. Просто чтобы свалить в кучу ещё больше всякого девчачьего говна. У людей нет души, и я абсолютно совершенно на полном серьёзе не собираюсь, блядь, плакать.А глаза моей мамы по-прежнему закрыты, а грудь её наполняется и опустошается длинными, глубокими циклами.Вдох. Выдох. Представьте, что большой вес давит на ваше тело, погружая вашу голову и руки глубже и глубже.И она уже спит.Пэйж встаёт с кресла и кивает головой в сторону двери, и я следую за ней в коридор.Она осматривается и предлагает:— Не хочешь пройтись в часовню?Да как-то не в настроении.— Поговорить, — поясняет.Говорю — «ладно». Иду с ней, добавляю:— Спасибо за поддержку. В смысле, что соврала.А Пэйж отзывается:— Кто сказал, что я врала?Тогда что, получается, она меня любит? Это невозможно.— Ну, — говорит она. — Может, приврала чуточку. Ты мне нравишься. Местами.Вдох. Потом выдох.В часовне Пэйж прикрывает за нами дверь и предлагает:— Попробуй, — берёт меня за руку и держит у своего плоского живота. — Я измерила температуру. Моё время уже прошло.Со всем грузом, который уже набивается в моих кишках над кое-чем, отвечаю ей:— Ну да? — говорю. — Знаешь, а я тебя мог бы заделать в этом плане.Всё Таня со своими резиновыми жопными игрушками.Пэйж оборачивается и медленно удаляется от меня прочь, и сообщает, всё ещё не оборачиваясь:— Не знаю, как с тобой всё это обсуждать.Солнце падает сквозь окно с витражами, сквозь цельную стену сотен оттенков золотого. Крест из светлого дерева. Условности. Алтарь и перила причастия, всё на месте. Пэйж отправляется присесть на одну из лавок, — на церковную скамью, — и вздыхает. Одной рукой прихватывает верхушку планшетки, а другой поднимает несколько прицепленных на неё листочков, обнажая под ними что-то красное.Дневник моей мамы.Она вручает дневник мне и рассказывает:— Можешь сам проверить факты. Вообще говоря, я даже советую тебе так поступить. Если это послужит твоему душевному покою.Я беру тетрадку, а внутри по-прежнему бред. Ну допустим, итальянский бред.А Пэйж продолжает:— Единственный положительный момент — нет абсолютной уверенности в том, что генетический материал, который они использовали, был от действительной исторической личности.Всё остальное подтверждается, говорит она. Даты, клиники, специалисты. Даже люди из церкви, с которыми она общалась, настаивали, что украденный материал, та ткань, которую культивировала клиника, был единственной достоверной крайней плотью. Она сказала — в Риме это разворошило громадное политическое осиное гнездо.— Единственный другой положительный момент, — сообщает она. — Я никому не рассказывала, кто ты такой.«Господи Иисусе» — говорю.— Нет, я имею в виду — кем ты стал, — поясняет она.А я говорю:— Да нет же, я просто выругался.Чувствую себя так, словно только что мне вернули плохие результаты по биопсии. Спрашиваю:— Так что оно всё должно значить?Пэйж пожимает плечами.— Когда думаешь об этом — ничего, — отвечает она. Кивает на дневник в моих руках и продолжает. — Если не хочешь разрушить себе жизнь — советую тебе сжечь его.Спрашиваю — как оно повлияет на нас, на меня с ней.— Мы не должны больше видеться, — отвечает она. — Если ты об этом.Спрашиваю — она же не верит в этот отстой, а?А Пэйж говорит:— Я видела тебя с местными пациентами, и то, как все они обретают покой, как с тобой поговорят, — склоняется сидя, поставив локти на колени и уперев в ладони подбородок, и продолжает. — Просто не могу принять вероятность, что твоя мать права. Не могли же все в Италии, с кем я говорила, оказаться не в своём уме. В смысле, а что если ты и правда прекрасный неземной Божий сын?Благословенное и безукоризненное олицетворение Господа во плоти.Желчь взбирается с места моей блокады, и в моём рту привкус кислоты.«Токсикоз беременных» — неподходящий термин, но это первое, что приходит на ум.— Так ты хочешь сказать, что спишь только с простыми смертными? — спрашиваю.А Пэйж, склонившись вперёд, дарит мне взгляд жалости, точно такой же, какой отлично получается у девушки с конторки, подогнув подбородок и приподняв брови к линии волос, — и она говорит:— Прости, что влезла. Обещаю — не расскажу ни одной живой душе.А моя мама?Пэйж вздыхает и пожимает плечами:— Тут всё просто. Она не в своём уме. Ей никто не поверит.Да нет, я имел в виду — она скоро умрёт?— Наверное, — отвечает Пэйж. — Если не случится чудо.