глава 26

Полумесяц наблюдает сверху за нашими отражениями на серебристых боках жестяного бочонка с пивом.Мы с Дэнни присели на корточках на чьём-то заднем дворе, и Дэнни сбивает улиток со слизнями лёгкими щелчками указательного пальца. Дэнни поднимает полный до краёв бочонок, подносит своё отражение к настоящему лицу ближе и ближе, пока его поддельные губы не соприкасаются с настоящими.Дэнни отпивает почти половину пива и сообщает:— Вот так пиво пьют в Европе, братан.Из ловушек на слизня?— Нет, братан, — отвечает Дэнни. Вручает мне бочонок и поясняет. — Тёплым и без газа.Целую собственное отражение и пью, а луна заглядывает мне через плечо.На тротуаре нас ждёт детская коляска с покосившимися колёсами: внизу они шире, чем вверху. Днище коляски тащится по земле, а в розовое детское одеяло завёрнут песчаниковый булыжник, большой настолько, что нам с Дэнни его не поднять. Розовая резиновая детская голова пристроена у верхнего края одеяла.— Насчёт заняться сексом в церкви, — просит Дэнни. — Скажи мне, что ты этого не сделал.Если бы только не сделал. Я не смог.Не смог драть, пялить, пихать, пороть, трахать. Все те эвфемизмы, которых не случилось.Мы с Дэнни — просто два обычных парня, которые в полночь вывели ребёнка на прогулку. Просто парочка милых юных ребят из этого приятного райончика больших особняков, где каждый из них отодвинут вглубь собственного газона. Всё это дома с автономной, климатически контролируемой, элегантной иллюзией безопасности.А мы с Дэнни так же невинны, как опухоль.Мы безобидны, как псилоцибиновая поганка.Здесь такой приятный район — даже пиво, которое оставляют животным, всё сплошь импортировано из Германии да Мексики. Мы перебираемся через ограду в следующий задний двор и высматриваем под кустами наш очередной груз.Приседая, чтобы глянуть под листьями, я спрашиваю:— Братан, — говорю. — Ты же не считаешь, что я добросердечный человек, правда?А Дэнни отвечает:— Ну уж нет, братан.После нескольких кварталов, после всех этих задних дворов с пивом, в честности Дэнни можно быть уверенным. Спрашиваю:— Ты не считаешь, что на самом деле я в глубине чуткое и христоподобное проявление абсолютной любви?— Хрена с два, братан, — отвечает Дэнни. — Ты мудак.А я говорю:— Спасибо. Просто хотел проверить.А Дэнни медленно встаёт, разгибая только свои ноги, на жестянке в его руках снова отражение ночного неба, и Дэнни объявляет:— В яблочко, братан.Насчёт меня в церкви, рассказываю ему, — я больше разочаровался в Боге, чем в себе. Он обязан был поразить меня молнией. То есть, Бог ведь бог. А я просто мудак. Я даже не снял с Пэйж Маршалл шмотки. Она по-прежнему в стетоскопе, тот болтается между её грудей, — я оттолкнул её к алтарю. Даже халат с неё не стащил. Приложив стетоскоп к собственной груди, она скомандовала:— Давай быстрее, — сказала. — Хочу, чтобы синхронно с моим сердцем.Нечестно, что женщинам не приходится представлять себе всякое дерьмо, чтобы не кончить.А я — просто не смог. Эта идея про Иисуса тут же убивала у меня всякий стояк.Дэнни вручает мне пиво, и я пью. Дэнни сплёвывает дохлого слизняка и советует:— Лучше пей через зубы, братан.Даже в церкви, даже, когда она лежала на алтаре, без одежды, эта Пэйж Маршалл, эта доктор Пэйж Маршалл — мне не хотелось, чтобы она стала просто-напросто очередной дыркой.Ведь ничто не окажется настолько совершенным, насколько ты можешь его представить.Ведь ничто не возбуждает настолько, как твоя собственная фантазия.Вдох. А теперь — выдох.— Братан, — сообщает Дэнни. — Это будет мой последний номер на сегодня. Давай, берём камень, и пошли домой.А я прошу — ещё один квартал, ладно? Ещё один рейд по задним дворам. Я пока что и близко не напился, чтобы забыть сегодняшний день.Здесь такой приятный район. Перепрыгиваю через ограду в следующий задний двор и приземляюсь башней прямо в чей-то розовый куст. Где-то лает собака.Всё время, пока мы были на алтаре, пока я пытался разогреть поршень, — крест из полированного светлого дерева смотрел на нас. Не было ни человека в муках. Ни тернового венца. Ни кружащих мух и пота. Ни вони. Ни крови и страданий, — не в этой же церкви. Ни кровавого ливня. Ни нашествия саранчи.Пэйж всё время была со стетоскопом в ушах, молча слушала собственное сердце.Ангелы на потолке замалёваны. Свет, падающий сквозь витражи, был густым и золотистым, в нём кружилась пыль. Свет падал широкой плотной колонной; тёплый тяжёлый столб его лился на нас.Внимание, пожалуйста, доктор Фрейд, просим вас ответить по белому телефону добрых услуг.Мир условностей, а не реальный мир.Дэнни смотрит на меня, застрявшего и ободранного до крови шипами роз, в драных шмотках лежащего в кустах, и произносит:— Ладно, я хотел сказать, — говорит. — Как раз это, сто пудов, и будет последний поход.Аромат роз, запах недержания в Сент-Энтони.Собака лает и царапается, пытаясь выбраться из дома через чёрный ход. Свет загорается на кухне, показывая, что кто-то стоит у окна. Потом включается фонарь на заднем крыльце, и скорость, с которой я выдираю жопу из своего куста и вылетаю на улицу — просто поражает.С противоположной стороны по тротуару приближается парочка, склонившаяся и обвившая друг друга руками. Женщина трётся щекой об отворот пиджака мужчины, а тот целует её в макушку головы.Дэнни уже толкает коляску, притом с такой скоростью, что передние колёса подскакивают на трещине тротуара, и детская резиновая голова выскальзывает наружу. Стеклянные глаза широко распахнуты; розовая голова прыгает по земле мимо счастливой парочки и скатывается в канаву.Дэнни просит меня:— Братан, не достанешь мне?Мои шмотки изодраны и липнут от крови, колючки торчат в моей роже, — рысью пробегаю мимо парочки, выдёргиваю голову из листьев и мусора.Мужчина взвизгивает и подаётся назад.А женщина говорит:— Виктор? Виктор Манчини. О Господи.Она, наверное, спасла мне жизнь, потому что хрен её знает — кто она такая.В часовне, когда я сдался, когда мы застёгивали одежду, я сказал Пэйж:— Забудь про зародышевую ткань. Забудь про обиды на сильных женщин, — спрашиваю. — Знаешь, в чём настоящая причина того, что я тебя не трахнул?Разбираясь с пуговицами на бриджах, я сказал ей:— Кажется, по правде мне взамен охота, чтобы ты мне нравилась.А Пэйж, держа руки за головой, снова туго скручивая из волос свой чёрный мозг, заметила:— Но, может, секс и близость — не взаимоисключающие вещи.А я засмеялся. Руками повязывая себе галстук, сказал ей — о да. Да, они как раз такие.Мы с Дэнни добираемся к семисотому кварталу улицы, как утверждает указатель, Бирч-Стрит. Говорю Дэнни, толкающему коляску:— Не сюда, братан, — показываю назад и поясняю. — Мамин дом там, сзади.Дэнни продолжает толкать, днище коляски с рычанием волочится по тротуару. Счастливая парочка — стоят, отвалив челюсти, всё смотрят нам вслед за два квартала позади.Трусцой бегу рядом с ним, перебрасывая резиновую кукольную голову из руки в руку.— Братан, — зову. — Поворачивай.Дэнни отвечает:— Сначала глянем на восьмисотый квартал.А там что?— По идее там ничего, — говорит Дэнни. — Когда-то он принадлежал моему дяде Дону.Дома заканчиваются, и восьмисотый квартал — просто участок, а дальше, в следующем квартале — снова дома. Вся земля — лишь высокая трава, растущая по краю, и старые яблони со сморщенной и перекрученной во тьме корой. Окружённый охапкой щёток из хлыстов ежевики и щетины из кучи колючек на каждой ветке — центр участка пуст.На углу стоит плакат — крашенная в белый фанера с нарисованными сверху красными кирпичными домиками: они притиснуты друг к другу, а из окон с вазонами машут люди. Под домами чёрная надпись сообщает: «Скоро — городские дома Меннингтаун-Кантри». Под плакатом земля усыпана снегом из кусочков отслоившейся белой краски. Вблизи видно, что щит покоробился, кирпичные дома потрескались и выцвели до розового.Дэнни вываливает булыжник из коляски, и тот приземляется в высокую траву около тротуара. Вытряхивает розовое одеяло и вручает мне два угла. Мы складываем его между собой, а Дэнни рассказывает:— Если и есть что-то противоположное образцу для подражания — так это мой дядя Дон.Потом Дэнни закидывает сложенное одеяло в коляску и берётся толкать ту домой.А я зову его вслед:— Братан. Тебе что — не нужен камень?А Дэнни продолжает:— Всякие там матери против вождения в нетрезвом виде, сто пудов, закатили вечеринку, когда выяснили, что старый Дон Меннинг помер.Ветер поднимает и клонит к земле высокую траву. Здесь не живёт никто, кроме растений, и сквозь тёмный центр квартала можно разглядеть свет фонарей на крыльце других домов. Очертания старых яблонь чёрными загзагами проступают между ними.— Так что, — спрашиваю. — Это парк?А Дэнни отвечает:— Не совсем, — удаляясь всё дальше, сообщает. — Это моё.Швыряю ему кукольную голову и говорю:— Серьёзно?— С тех пор, как пару дней назад позвонили предки, — отзывается он, ловит голову и кидает её в коляску. Мы шествуем в свете фонарей, мимо тёмных домов всех остальных.Поблёскивают застёжки моих ботинок, руки мои засунуты в карманы, я спрашиваю:— Братан? — говорю. — Ты же серьёзно не считаешь, что во мне есть хоть что-то от Иисуса Христа, правда?Прошу:— Пожалуйста, скажи что нет.Мы идём.А Дэнни, толкая пустую коляску, отвечает:— Смотри сам, братан. Ты почти занимался сексом на столе Господа. Ты же просто выдающийся образец позорного падения.Мы идём, пиво выветривается, и ночной воздух на удивление прохладен.И я прошу:— Пожалуйста, братан. Скажи мне правду.Во мне ничего хорошего, доброго, заботливого, — вообще ничего из такой параши.Я не более, чем безмозглый, тупорылый, невезучий пижон. Вот с этим я могу жить. Вот это я и есть. Просто дыро-трахающий, щеле-дрючащий, поршне-пялящий сраный беспомощный сексоман, и мне никогда, ни за что нельзя забывать об этом.Прошу:— Скажи мне ещё раз, что я бесчувственный мудак.