глава 22

Доктор Пэйж Маршалл туго натягивает какую-то белую струну между двух рук в перчатках. Стоя над сидящей в кресле сдутой сморщенной старухой, доктор Маршалл командует:— Миссис Уинтауэр? Откройте рот, пожалуйста, настолько широко, насколько сможете.Эти латексовые перчатки; та желтизна, которую они придают рукам — один-в-один так же выглядит трупная кожа. У медицинских трупов с занятий по анатомии на первом курсе, со сбритыми на голове и в интимных местах волосами. С коротенькой щетиной волос. Кожа у них словно куриная, — как у дешёвой варёной курицы, желтеющая и покрытая фолликулами. Волосы, перья — всё это просто кератин. Мышцы человеческого бедра выглядят точно как тёмное мясо индейки. После анатомии на первом курсе нельзя уже смотреть на курицу или индейку и при этом не жрать мертвечину.Старуха откидывает голову назад, демонстрируя свои зубы, выстроившиеся коричневым полукругом. Язык у неё подёрнут белым. Глаза закрыты. Вот так же все эти старухи выглядят на причастии, в католическую мессу, когда ты мальчик с алтаря, который должен следовать за священником, пока тот кладёт облатку на один язык за другим. Церковь говорит, что можно принять гостию в руку, потом накормить себя — но этих старушек оно не касается. В церкви всё смотришь на причастии вдоль перил и всё видишь двести раззявленных ртов: двести бабуль тянут языки навстречу спасению.Пэйж Маршалл склоняется и всовывает белую струну старухе между зубов. Потом тянет её, и когда струна вылетает изо рта, оттуда выплёскиваются какие-то мягкие серые частицы. Она пропускает струну между следующей парой зубов, и струна возвращается наружу красной.При кровотечении дёсен см. также: Рак ротовой полости.См. также: Некротический язвенный гингивит.Единственный приятный момент в работе мальчиком с алтаря: ты должен держать дискос у подбородка каждого, кто получает причастие. Это золотой подносик с ручкой, которым ловят гостию, если та падает. Ведь, даже если гостия шлёпнется на пол — её всё равно нужно съесть. На этот момент она уже освящена. Она становится христовым телом. Воплощением плоти.Наблюдаю сзади, как Пэйж Маршалл снова и снова засовывает окровавленную струну старухе в рот. Серые и белые частицы грязи скапливаются спереди на её халате. И маленькие крапинки розового.Какая-то медсестра заглядывает в дверь, интересуется:— Всё здесь в порядке? — спрашивает старуху в кресле. — Пэйж не делает вам больно, правда?Та булькает в ответ.Сестра спрашивает:— Это что значило?Старуха сглатывает и отвечает:— Доктор Маршалл очень аккуратна. Она куда бережнее обращается моими зубами, чем вы.— Почти всё, — говорит доктор Маршалл. — Вы такая молодец, миссис Уинтауэр.А медсестра пожимает плечами и уходит.Приятный момент в работе мальчиком с алтаря — это стукнуть дискосом кому-нибудь под глотку. Люди стоят на коленях, сцепив руки в молитве, и та лёгкая гримаса, в которой корчится рожа каждого в такой божественный свой миг. Любил я такое дело.Когда священник будет класть каждому на язык гостию, он скажет:— Тело Христово.А человек, преклонивший колени для причастия отзовётся:— Аминь.Лучше всего — стукнуть ему под глотку так, чтобы слово «аминь» вышло как детское «агу». Или чтобы он издал утиное «кря-кря». Или куриное «ко-ко». Только делать это надо как бы нечаянно. И нельзя смеяться.— Готово, — объявляет доктор Маршалл. Она выпрямляется, и, когда идёт выкинуть окровавленную струну в мусор — замечает меня.— Не хотел мешать, — говорю.Она поднимает старухе подняться с кресла и просит:— Миссис Уинтауэр? Вы можете пригласить ко мне миссис Цунимитсу?Миссис Уинтауэр кивает. Сквозь щёки можно рассмотреть её язык, который тянется туда-сюда во рту, ощупывая зубы, засасывая губы в тугие складки. Прежде, чем выйти в коридор, она смотрит на меня и заявляет:— Говард, я уже простила тебе твой обман. Можешь больше не приходить.— Не забудьте прислать миссис Цунимитсу, — напоминает доктор Маршалл.А я спрашиваю:— Ну что?А Пэйж Маршалл отвечает:— Ну, мне придётся целый день проводить зубную гигиену. Что тебе нужно?Нужно узнать, что сказано в мамином дневнике.— Ах, это, — отзывается она. Со щелчком стаскивает латексовые перчатки и заталкивает их в канистру с надписью «вредные отходы». — Дневник доказывает только одно — что твоя мать помешалась задолго до твоего рождения.Это как ещё помешалась?Пэйж Маршалл смотрит на часы на стене. Машет рукой в сторону стула, — того с виду обтянутого виниловой кожей кресла, которое только что покинула миссис Уинтауэр, — и говорит:— Присядь, — натягивает новую пару перчаток из латекса.Она что — собралась чистить мне зубы?— Изо рта лучше пахнуть будет, — отвечает она. Выпутывает новый отрезок нитки для зубов и повторяет:— Садись, а я расскажу тебе, что в дневнике.Ну, сажусь я, — а под моим весом из кресла выталкивается облако мерзкой вони.— Это не я, — говорю. — В смысле, про запах. Я этого не делал.А Пэйж Маршалл уточняет:— Перед тем, как ты родился, твоя мать некоторое время провела в Италии, так?— И что — в этом большой секрет? — спрашиваю.А Пэйж говорит:— В чём?В том, что я итальянец?— Нет, — отвечает Пэйж. Она склоняется к моему рту. — Но твоя мать — католичка, так?От струны больно, когда она протягивает её между парой зубов.— Пожалуйста, скажи, что ты шутишь, — прошу. — Быть не может, что я итальянец да ещё католик! Такого мне просто не вынести.Говорю ей, что давно всё это знаю.А Пэйж приказывает:— Помолчи, — и отклоняется назад.— Так кто же мой отец? — спрашиваю.Она склоняется к моему рту, и струна проскальзывает между пары задних зубов. Вкус крови скапливается у основания моего языка. Она внимательно щурится вглубь меня и отвечает:— Ну, в общем, если веришь в Святую Троицу, то ты и есть свой собственный отец.Я свой собственный отец?Пэйж рассказывает:— То есть, мне кажется, слабоумие твоей матери берёт начало ещё до твоего рождения. Согласно с тем, что написано в её дневнике, она была помешана как минимум с последних лет третьего десятка.Она выдёргивает струну, и частицы еды забрызгивают ей халат.Я спрашиваю, что ещё значит — Святая Троица?— Ну, это самое, — объясняет она. — Отец, Сын, Святой Дух. Три в одном. Трилистник святого Патрика.Да чёрт её дери, может она мне сказать, коротко и ясно, — спрашиваю, — что говорится обо мне в мамином дневнике?Она смотрит на окровавленную струну, только что выдернутую из моего рта, и разглядывает мои частицы пищи и крови, забрызгавшие ей халат, и сообщает:— Такое помешательство среди матерей не редкость, — склоняется со струной и обвивает ей очередной зуб.Кусочки этой дряни, полупереваренной дряни, о которой я даже понятия не имел, вырываются на свободу и вылетают наружу. Когда она таскает мою голову за нитку для зубов — я прямо лошадь в удилах из Колонии Дансборо.— Твоя бедная мать, — продолжает Пэйж Маршалл, глядя сквозь кровь, забрызгавшую стёкла её очков. — Настолько помешалась, что искренне считает, будто ты — второе Христово пришествие.