Глава 8. Дом масочника

«Какая разница, как разбивается моё сердце?»(Al Bowly – Heartaches)

━┅━┅━

Выбегая в пустой коридор, Леон в полной мере осознает, как же сильно в гримерке смердило приторной сладостью клубничных духов. Совсем не подходящий аромат для пудрового запаха, исходящего от кожи Клэр и её огненных волос.

Должно быть, так пахло от блондинки, что не торопясь покидала чужую гримерку в компании странно выглядеющего менеджера. Если бы не надпись на бейджике, Леон сам лб этом не догадался бы: уж больно кислотный цвет галстука выбрал тот парень. Совсем не официальный стиль.

Едкий дым от сигар щекочет слизистые, не задохнуться – сложно. Даже детектив Дэвид Форд на пару с другими офицерами на перекуре столько не дымит. Басы музыки бьют по ушам, а темнота, льющаяся из каждого угла плохо освещенного коридора, грозит раздавить любого, кто рискнет остаться в этой дыре надолго.

Неужели Клэр правда работает тут?

До сего дня он представлял себе немного другие варианты: начинающую актрису, вынужденную играть роль девушки легкого поведения в заурядной пьесе про важность самоуважения и прочей ерунды, или же танцовщицу в мюзикле в стиле кабаре.

Выйдя на улицу, Леон нигде не замечает сварливой тетки, орудующей самодельной метлой, но легче дышать ему от этого не становится. Воспоминания о неприятной встрече с Клэр дают о себе знать горьким осадком на корне языка. Его тошнит.

Очарование Редфилд, не дававшее ему покоя с первой их встречи, оказалось лишь игрой и дешевым притворством.

Но он разберется с этим чувством позже. Спасение Стеллы сейчас важнее всего.

Его не покидает назойливое подозрение, что над ним в очередной раз глупо пошутили. Леон не должен верить человеку, который уже умалчивал важную информацию ради выгоды. Он себе об этом каждый день напоминает. И что с того, что Клэр не знала об опасности для примы? Её это не оправдывает.

По правде говоря, никто бы не обрадовался, оказавшись в дураках. Но такова плата за мягкое сердце и доверчивость. Сколько раз наивность Леона выходила ему боком – он уже сбился со счёта.

Сначала девушка пообещала пойти с ним на выпускной бал, но в последний момент отказалась. Потом Леон помог однокурсникам в академии с дежурством, а они ему травку подкинули перед обходом. Первые недели работы он соглашался выполнять обязанности отсутствующего работника архива, даже не уточнив, заплатят ли ему сверхурочные.

Может уже хватит быть таким мягкотелым?

Даже недруги ему так говорят, а что до близких? Он рассказывать о проблемах обычно не спешит даже тем, кому доверяет. Леону не нравится нагружать своими переживаниями тех немногих людей, которыми он дорожит. Ему не хочется потом чувствовать за это вину.

Всё как-то сложно.

А поступок Клэр только усложняет ситуацию. С оставшейся на языке горечью он понимает, что не готов забыть её. Но возможно ли дать второй шанс человеку, при этом сохранив внутри стержень, а не слыть снова жалким мямлей?

Шины пикапа натужно проворачиваются в глубокой колдобине на парковке. Грёбанный грунт. Какому идиоту пришло в голову засыпать дыру в асфальте землёй?

С горем-пополам Леону удается выехать с парковки злосчастного полутеатра-полуборделя, чем бы он ни был на самом деле. Джилл сказала, что живёт в десяти минутах ходьбы от полицейского участка и не забыла уточнить, что время на дорогу иногда у неё варьируется в зависимости от её настроения и состояния дорог.

В этом квартале много достопримечательных мест для жителей Раккуна, в том числе и парк с фонтаном: там пенсионеры по выходным любят целой группой проводить гимнастику под попсу из радио. Но по понедельникам улицы пустуют из-за регулярных дезинфекций тротуаров. Растворы чересчур едкие, хоть и помогают отпугнуть грызунов и других разносчиков бактерий, также раздражают слизистые и вредят домашним животным на выгуле.

В силу небольшой площади подземного города и незначительной популяции зверей, за ними до сих пор проводится тотальный контроль. Бездомных кошек и собак тут же отлавливают и увозят в приюты. По крайней мере, так написано в газетах и на вывесках.

Мистер Смит однако этому тоже не верит. Он говорит: Бред это всё! Их тут же усыпляют.

А миссис Смит отвечает, что её муж-скептик не верит ничему, кроме дешёвых блокбастеров по телевизору в час ночи. Эта теория кажется Леону более правдивой.

Он паркуется у пятиэтажного жилого дома и заглядывается на эркеры: глубоким вечером люди закрывают плотно шторы, и только окно Джилл открыто настежь. Она, наплевав на поздний час, выглядывает на улицу и с ухмылкой на лице окидывает взглядом машину Леона и его фигуру, казавшуюся почти игрушечной с такой нешуточной высоты.

Он не зайдет, если его не позвать. А им определенно есть, что обсудить, перед вылазкой в незнакомый район Раккун-сити.

Джилл накидывает на плечи домашнюю ветровку, слегка испачканную неудавшимся гуакамоле – чёрт бы побрал эти рецепты из газет. Холод на улице прибивает гвоздями к порогу. Короткая вспышка фар заблокированной машины оказывается последним источником сфера после резкого выключения фонарей на улице.

Кромешная тьма враждебно тянет Леона за плечи вглубь непроглядной пустоты. Он зябко вздрагивает от сквозняка и лёгкого испуга: лопасти вентиляторов над городом с пугающим скрипом начинают крутиться, впуская свежий воздух и – вместе с тем – страшный холод. Осенью у Арклейских гор резко меняется климат. И Леон к этому до сих пор не может привыкнуть после долгой жизни в штате Вашингтон.

— Чай, кофе, что-то покрепче? — вместо привычного «привет» спрашивает Джилл, заговорчески ухмыляясь при виде замерзшего Леона.

А он в ответ не может сдержать щекочущий горло смешок.

— Спасибо, но я не пью… По субботам.

— Я так и знала, поэтому уже поставила чайник, — почти перебивает его Джилл, заманивая в подъезд. Тут так тепло, и — что важнее всего — нет беспощадно ледяного сквозняка от ночной вентиляции.

Её квартира оказывается менее уютной, чем он успел себе представить, поднимаясь по пожарной лестнице на верхний этаж. Никакой рассады фасоли, голые стены и отсутствие домашних питомцев. Что Леон обнаруживает в избытке — это пустые блистеры и смятые жестяные банки, валявшиеся у заполненного до верха мусорном ведре. Это либо модный ныне стиль лофт, либо банальное нежелание вкладываться в казенную квартиру.

— Прошу прощения за небольшой бардак, никак руки не дойдут прибраться, — по тону Джилл понятно, что её извинения совсем не искренние. Но ради приличия Леон кивает и отводит взгляд от смятых простыней и развешанных на радиаторе трусов.

— У меня в съемной комнате не лучше, — врёт Леон. В его берлоге определенно творился бы бардак, если бы не регулярные проверки тетушки Пэрл. Миссис Смит терпеть не может мусор и не прощает подобные вольности даже Леону, которого за пару месяцев стала ласково называть сыном.

А еще он платит ей за аренду, но никогда не будет этим помыкать.

Джилл наспех заваривает Леону пакетированный чай с ароматом гибискуса, чтобы тот согрелся после уличной пронизывающей прохлады. Он берет кружку в руки, но не спешит подносить её к губам, грея ладони.

— Я не смог найти Эшли, но я… Я обнаружил кое-что странное на заднем дворике театра. Там есть вход в подвал, который кто-то оборудовал под стриптиз-клуб или типа того, — рассеянно рассказывает он, все еще не веря до конца всему, что пришлось увидеть за вечер. А ведь ночь только-только начинается.

— Нужно получить разрешение у пороха и устроить рейд в свободное время. Кажется, отпуск придётся на время отложить, — с горьким смешком отвечает Джилл, смотря, как чаинки в на дне кружки кружатся от движений ложки.

— Спасибо, что помогаешь мне. Я был чересчур самоуверен, когда взвалил это дело на себя, а теперь… Теперь не знаю, что бы делал без твоей помощи.

Признание дается ему легче, чем глоток согревающего напитка. Леон до сего момента боялся, что не найдет правильных слов, чтобы поблагодарить Джилл. Он слишком долго переживал о том, что напарница сочтет его признание неискренним и вымученным. Но, выслушав Леона, Джилл слабо улыбается, от чего тревоги быстро рассеиваются в его уставшей душе.

— Забей, всё нормально. Айронс мне никогда не даст нормально отдохнуть. Если не ты, он приставил бы меня к другому делу, например, заставил бы последний день отпуска провести в архиве, оправдываясь тем, что работники запили не хуже его самого. Ты можешь представить что-то более обидное, чем работа в заслуженный день отпуска, да еще и последний?! — на эмоциях ее голос дергается, она подносит кружку ко рту, но опять передумывает пить. Третий раз за минуту.

Леон не находит, что ответить ей, и допивает залпом оставшийся чай.

Сердце дрожит от мысли о разведке, которую он задумал на эту ночь. Леон успокаивает только мысль о спасении Стеллы. Он совершил эту ошибку, не Клэр и не Джилл. И он будет всё исправлять даже ценой собственной безопасности. Именно поэтому он прячет под джинсами пистолет.

— В стриптиз-клубе я встретил Клэр, она… Она там работает. Я допросил её, но ничего вразумительного не услышал, кроме просьб не посещать здание по адресу, что мы нашли на ленте от разбитой маски. Я почти уверен, что она говорит правду. А это значит, нам немедленно нужно выдвигаться, пока еще есть шансы спасти Стеллу и опровергнуть ее вину.

— Ты взял оружие, — холодным голосом замечает Джилл, будто видя Леона насквозь. От ее оценивающего взгляда ему на мгновение кажется, что он совершил ошибку.

Пустые кружки падают в наполненную пеной раковину. Джилл наспех вытирает руки, параллельно выключая свет во всей квартире-студии.

— Клэр сказала, там опасно. Мне не хочется ей верить по многим причинам, но я взял ствол на всякий случай.

Не согласиться с его логикой сложно.

Джилл ногой выталкивает из-под кровати обувную коробку. Леону отчего-то неловко смотреть на то, как его напарница достает из тайника пистолет. Кажется, это совсем простенькая модель G-19. Совсем неплохо – намного лучше, чем ехать на разведку без какой-либо защиты.

— Нам лучше надеяться, что Клэр снова тебя обманула. — трагично произносит Джилл, пряча в поясной сумке два магазина.

Они оба надеются, что им не придется использовать оружие сегодня ночью, но признаться друг другу в этом не спешат. Будто находят что-то постыдное в моментах сомнения. А слова Клэр никак не выходят из головы Леона. И он точно понимает это неожиданное чувство: теперь ему хочется, чтобы её слова оказались ложью.

Так легче отправляться в путь.

━┅━┅━

Генераторы в Беверли-айленд не меняли ещё со времен третьего мэра. Правда – а зачем? Все равно большинство людей в трущобах имеют приличные задолженности из-за неуплаты коммунальных услуг. А оставшиеся не посмеют возникать из-за отключений электричества. У этого слоя общества прав меньше, чем у среднестатистического таракана из Кристалл-хилл.

В чем Леон наверняка уверен – люди, живущие здесь чуть не с рождения, определенно имеют иммунитет к разным видам болячек: от герпеса до сибирской язвы. Иначе он не может оправдать устойчивость людей к таким ужасным условиям жизни. Куда ни глянь – грязь, дерьмо и склизкая плесень, покрывающая фасады каждого из домов.

Воздух в Раккун-сити и без того кажется прелым из-за нестабильной вентиляции, но здесь – о, Боже – концентрация зловония достигает критической отметки. Леону кажется, нечто подобное он читал в книге Зюскинда. Это место по многим параметрам можно отнести к Парижу средневековья, да, это точно оно! Леон чудом не наступает на сгнивший рыбий скелет, плавающий на асфальте в луже моторного масла. Не хватает ещё испортить новые сапоги – зарплату ему и без того урезали!

— Это где-то рядом, судя по карте. Но я не помню здесь никакого магазинчика или промышленного здания, — задумчиво уточняет Джилл, пряча бумагу от капель воды, стекающих с навеса между двух ларьков, естественно, закрытых в столь позднее время.

— Ты знаешь эту местность? — с удивлением спрашивает Леон, шагая рядом с напарницей.

Инстинкты самосохранения кричат ему оборачиваться каждые два шага и держать пушку наготове, но Джилл сердечно попросила его вести себя естественно, а не как цирковая обезьяна с гранатой.

— Ещё бы! В начале службы меня то и дело сюда отправляли дежурить, — неожиданно для Леона, Джилл отвечает гордо и беззастенчиво.

Интересно, чем она нашла хвастаться…

— Не фыркай, я знаю, о чем ты подумал. Но чем чаще ты сталкиваешься с неприятностями, тем легче в будущем тебе будет с ними справляться. Звучит тошно, но такова жизнь, — Джилл возразила так неохотно, будто сама не верит в свои убеждения.

— Предпочитаю сталкиваться с другого рода трудностями, — переступая лужу около рыбного магазина, Леон с отвращением морщится, разглядывая в мутной воде плавающие кишки сельди.

Он жалеет, что поворачивает голову к лавке и встречается взглядом с сердитым от усталости мужчиной, по руки испачканного кровью. Рыбий палач хладнокровно рубит рыбам головы, отчего те почти отлетают на полный грязи пол. Хочется надеяться, что эти остатки не пойдут в чей-то суп.

Из-за частых выключений электричества и скачков энергии генераторы местных магазинчиков перегреваются и работают некорректно, из-за чего холодильные витрины в конце концов ломаются. И вонь разлетается повсюду, словно облако изотопов урана – такое же едкое и смертоносное.

Продавец, однако, уже давно привык к этому запаху и спокойно выкладывает на полную мух витрину свеженарезанное филе. К лавке сразу стягивается толпа посетителей, а Леон нервно отводит взгляд обратно на асфальт, чтобы ненароком не поскользнуться на чьих-то тухлых внутренностях.

Эта вылазка определенно помогает Леону осознать, что он должен ценить то немногое, что есть у него сейчас: чистое тёплое жилье и свежая еда.

Идти в проулках оказывается ещё сложнее, чем по злачному рынку, полному гнилых овощей и разлагающегося мяса… а ещё устрашающих продавцов, крутящих в руках тесаки подозрительно виртуозно. Но в тех местах хотя бы есть какое-никакое освещение. Меж домов и под мостовыми же – сплошная темень.

— Сердце тьмы, — бурчит Джилл, прокладывая им путь фонариком.

Спустя несколько минут им всё-таки удается распознать на здании нужный номер. С виду – обычное заброшенное производственное помещение. Вероятно, раньше здесь была типография или склад. Двери железные, а замка почему-то нет.

— Надеюсь, Клэр тебя не обманула на этот раз. Если мы тут ничего не найдем – только время потеряем, — медленно выдыхает Джилл, активно думая, что делать.

Раздвижная железная дверь под пальцами Леона неприятно скрипит, когда он пытается ее отодвинуть. Приходится навалиться корпусом вперед и приложить все силы, чтобы та наконец поддалась. А за ней оказывается деревянная стена и ещё одна дверь: пёстрая и чересчур низкая, почти вдвое меньше роста взрослого человека.

— Что это за фокусы? — остро реагирует Джилл, упираясь ладонями в стену.

Поворотная ручка ожидаемо ей не поддаётся. Она пинает дверь ногой: раз, другой, и выламывает замок с третьего или четвертого пинка. Леон неловко засматривается на стершееся бронзовое покрытие на наличниках и прислоняет палец к скобе пускового курка, уже готовясь к обороне.

Но внутри вместо обшарпанных стен заброшенного здания их встречает бесконечный коридор, тянущийся, кажется, на мили вперёд в каждую из сторон. От безжизненного холодного света подташнивает: из-за грязных плафонов он кажется почти зелёным. И что же там внутри ламп? Кажется, дохлые мухи.

Леон отводит взгляд с потолка на пол и тут же жалеет. Шахматная черно-белая мелкая плитка рябит в глазах: то плывет волнами, то пляшет вверх-вниз. Он пытается ухватиться за стену, когда дышать становится чересчур сложно, и Джилл тут же поддерживает его за локоть.

— Ты чувствуешь это? — он разбирает её слова с трудом: голос напарницы тонет в гудении ламп и отдаленных голосах. Куда ни глянь: везде их окружают разноцветные двери.

Осознание ужасного пронзает больнее пули. Из какой именно они пришли?

По обе стены двери тянутся друг за другом на километры вперёд, и каждая из них по цвету кислотнее предыдущей.

Джилл держит дрожащей рукой фонарь и помогает Леону идти прямо, но с каждым шагом ему все больше кажется, что когда-то он уже был в этом странном месте, затерянном между воспоминаниями и детскими снами, от которых он вскакивал ночью и будил родителей.

— Это какая-то оптическая иллюзия. Помещение с улицы показалось мне площадью не больше тысячи квадратов, — неубедительно даже для самой себя говорит Джилл, сжимая предплечье Леона. — Какой-то бред, это невозможно. Наверно дело в зеркалах, они визуально вытягивают пространство.

А Леон считает двери по правую сторону коридора: все они такие интересные. Офисные, деревянные, железные, разрисованные граффити, обросшие мхом, а другие – вовсе сгнившие. Он не видит смысла заглядывать в каждую из них и знает, что Джилл думает так же.

Идти дальше становится всё некомфортнее, хоть Джилл и Леон при оружии, нерациональный страх поглощает быстро их сознание. С каждым шагом вера в теорию Джилл ослабевает: они идут уже несколько минут, но коридор даже не собирается заканчиваться. Он удлиняется, словно чей-то воспалённый лихорадкой мозг рисует новые двери не в состоянии остановиться и придумать тупик.

Однотонность освещения и гудящая тишина терзают нервы. Леон с трудом сглатывает, раздражая сухую глотку, когда взгляд падает на деревянную дверь, выкрашенную в белый цвет. Вроде бы, ничего особенного, но Леон тут же подходит к ней вплотную, чтобы лучше рассмотреть: глубокие царапины на древесине, следы детской краски снизу и поломанная ручка кажутся слишком знакомыми.

Точно такая же дверь стояла в его детской комнате. Она ограждала Леона от вспышек гнева отца и немного заглушала крики мамы, когда та дралась с ним.

От нее даже пахнет также: химозной краской, перебивающей хвойный масляный запах древесины.

— Леон, нам нужно повернуть назад… — Джилл тянется к напарнику но не осознает, что её слова оказываются вне досягаемости для его ушей.

Черно-белая плитка опять вращается под ногами, а головокружение провоцирует острую тошноту. Джилл тщетно хватается за стену, радуясь, что не успела поужинать перед выходом. Когда желчь обжигает горло, она затыкает рот ладонью.

Не то время и совсем не то место для подобных вольностей организма.

Ей всегда казалось, что она способна оставаться собранной даже в экстремальных ситуациях. Но обстановка этого объекта странно на неё влияет, и Джилл готова дать руку на отсечение, что не только на неё.

Вид Леона, бездумно ковыряющего дверь, крепко оседает в её мыслях и пару минут отсвечивает в глазах после каждого болезненного моргания.

Суставы сковывает стреляющая боль: настолько невыносимая, что Джилл падает, в панике осматривая руки и ноги.

Осознание приходит быстро. Это не ранение и не коллективное безумие. Воздух отравлен. И чем дольше они будут здесь находиться, тем серьезнее будут последствия. И поэтому она пытается ползти, надеясь, что яд сконцентрирован в верхней части комнаты. Да и встать у неё уже вряд ли получится.

Часть коридора, из которого они с Леоном пришли в эту точку, растягивается перед глазами. Некогда прямая дорога извивается змейкой, а стены пляшут вслед за полом, изгибаясь после каждого моргания. Пестрые двери смежаются друг с другом, рисуя на блевотно-желтых стенах отвратительные буйства красок.

Джилл оборачивается, чтобы позвать Леона и предупредить снова: пора делать ноги. Но на прежнем месте его уже нет. Ужас застревает в глотке.

— Леон! — истошно кричит Джилл, серьезно испугавшись за новичка.

Встать у неё все ещё не выходит, и Джилл отдает последние силы на попытку приподняться на локтях и получше осмотреться. Коридор, пару секунд назад казавшийся нереалистично бесконечным, теперь сузился до комнаты периметром два на два метра.

Влажный хрип застревает в лёгких. Она оказывается заточена в ловушке из четырех стен мерзкого лимонного оттенка. Ни дверей, ни окон. Лишь липкий холод на чёрно-белой плитке и гудение ламп над головой.

Не закрывай глаза, не смей.

Чтобы не заснуть, Джилл упорно рассматривает каждую деталь перед собой: крошащуюся затирку в полу, следы черной плесени под тонкими обоями и плинтусами. Всё теперь кажется сказочной чушью. И не в силах больше вторить себе обратное, Джилл наконец сдается смертельной усталости.

━┅━┅━

Леон точно уверен, что слышал голоса по ту сторону двери: настолько отдаленные, что разобрать слова не получается. Однако он узнает интонации и мелодию из телепередачи, которую любила смотреть его мама.

Сердце набатом стучит в груди, навязчивые воспоминания окончательно выдергивают Леона из реальности. Открыв скрипучую дверь, он оказывается в родной спальне их небольшого домика в Луизиане: у закрытого окна стоит маленькая кровать, слишком крошечная для семилетнего мальчугана, складной детский столик и скромный ящик с книгами и игрушками.

Ничего лишнего.

Они часто переезжали, но несколько месяцев жизни в Монро отпечатались в его памяти ярче других мест, хотя бы потому что, оно было единственным, которое за все двадцать два года жизни Леон мог с уверенностью назвать домом. Последним, в котором его семья еще жила вместе.

Он замечает на стене у своей кровати несколько детских рисунков. Никто не считал Леона особо талантливым ребенком, но в детстве ему нравилось рисовать, пускай, для этого приходилось нервировать отца воровством бумаги из принтера и нескончаемыми просьбами купить новые фломастеры. Он с улыбкой рассматривает краснощекое солнце — и как сейчас помнит — сколько сил и смекалки ему потребовалось, чтобы выжать максимум из засохших фломастеров.

Животные получались еще забавнее, с комично круглыми туловищами и короткими лапами. Леон сразу узнает вон в том фиолетовом смешном шарике с треугольными длинными ушами их любимого кота Феликса, а фиолетовый он был, потому что в скудном арсенале карандашей и маркеров не нашлось благородного серого цвета.

— Caro (Дорогой (с итальянского)), иди ужинать! — мама всегда шумела, поторапливая Леона к столу. Она часто ленилась мыть посуду и старалась реже заходить в его комнату, чтобы не видеть лишний раз бардак в детской.

Фальшивый закадровый смех совершенно унылой телепередачи снова режет слух. Ни отец, ни мать это шоу не смотрели, но всегда включали ящик, чтобы заполнить напряженную тишину в доме.

В доме Кеннеди всегда было тихо, если не считать гомон из телевизора: этот усатый засранец в кадре каждый день рекламировал одно и то же и с какой-то нездоровой улыбкой порицал людей, жрущих красное мясо. Даже у отца от этого обострялась мигрень.

Наверно, стоит заглянуть и в гостиную.

Охваченный слепой надеждой впервые за много лет увидеть родителей где-то, кроме снов, Леон нетерпеливо толкает дверь комнаты от себя.

Но голоса все еще доносятся откуда-то издалека, будто тонут под толщей воды. Он не понимает, в чём дело. Леон точно слышал голос мамы из этой комнаты, а теперь её смех льётся из кухни.

Но и там никого не оказывается.

Будто насмеяхась над истерзанной душой Леона, голос матери кочует обратно в гостиную, но на этот раз идти на него уже кажется непосильной задачей. Тяжело дыша, он вперивает взгляд на накрытый стол: три пустые тарелки на клетчатой изношенной скатерти. Еды нигде не видно, но запах любимой запеканки ощущается отчётливо. Его сенсорная нервная система сходит с ума.

— Милый? Леон! — обманчиво нежным голосом зовёт его мама где-то неподалеку.

Видит Бог, он хочет послушаться и снова побежать к ней, как испуганный утёнок. Но он уже не ребенок, а его родители — давным-давно умерли, оставив Леону после своей кончины только кучу психологических травм и ночные кошмары.

— Леон! — уже настойчиво кричит она. Теперь сомнений не остаётся: что бы тут ни происходило, это не его мать. И не его дом.

На автомате он вскидывает пистолет и выстреливает раньше, чем холодные объятия чьих-то мертвых рук успевают обвить его шею. Склизкое чудовище, покрытое прободными сочащимися ранами падает на мамин любимый ковер и тут же рассыпается на крошки, словно умерший в видеоигре монстр.

— Леон, Леон, Леон!

Но оглушающие крики продолжают сочиться отовсюду. Нет смысла тратить патроны на плоды больного воображения, гораздо разумнее — бежать. Но где же теперь искать Джилл?

За белой дверью Леон ожидает встретить кислотные обои и безжизненный коридор, а не встроенный в стену шкаф. В панике прячась от топота за спиной и ломающихся голосов, коверкающих его имя, он пробирается сквозь рейлы, плотно увешанные несезонной одеждой и старыми пальто отца, все еще отчетливо пахнущими табаком.

Лёгкие сдавливает тревога, дышать в замкнутом пространстве, полном смердящей одежды, становится невозможно. С непосильным от усталости трудом ему удается вырваться из тисков шкафа, выпав из щели в стене прямо на крутую лестницу. Попытка сгруппироваться и прикрыть голову лишь незначительно спасает Леона от ушибов.

— Вот дерьмо…

Он не уверен, что видел лестницы в этом здании раньше, ещё и такие странные: ведущие на пять ступенек вниз, затем на десять вверх. Бра на выкрашенных в блевотно-зеленый цвет стенах моргают и не вызывают доверия. А фонарь как назло, не хочет работать. Чертовщина какая-то. Его маленький напарник ещё со времён академии никогда не подводил Леона, но какого-то черта сломался именно в кишащем демонами здании?

Бред же.

Не успевает Леон даже встать, пронизывающая боль в животе приковывает его обратно к полу. Острые спазмы сжимают внутренности в комок, впиваясь когтями в межреберные мышцы. Хочется кричать, да не получается: язык будто онемел. Кровавый цвет застилает глаза, веки пульсируют – даже моргнуть тяжело.

Когда каменеет диафрагма, Леон с ужасом понимает, что не может даже вздохнуть.

Опасно сильное давление в глотке грозит разорвать лёгкие на кусочки, если Леон попытается снова сделать вдох. Чувствовать, как лопаются сосуды в глазах и слизистых, оказывается совсем не больно, только вот животный ужас затмевает мимолётное облегчение.

Взгляд цепляется за появившуюся тень рядом. Это последнее, что видит Леон перед очередной вспышкой боли, после которой ему неожиданно становится легче.

Но он точно помнит, что перед вечным сном был рад ощутить чьи-то теплые объятия.