Глава двадцать девятая

Зерна сомнения прут вверх не хуже сорняков – если у них достаточно солнца, воды и питания.Когда Шарлотта явилась ко мне в кабинет на следующий сеанс, все ее существо дышало сомнениями в отношении Боба. Они больше не виделись, но Салливан звонил ей, чтобы рассказать о проблеме с алиби и о нанятом им адвокате. Он по-прежнему настаивал, что присутствовал на дегустации, но никаких игривых смс-сообщений больше не было. Как и фотографий его торчащего мужского достоинства. Он демонстрировал редкую осторожность, с какой обычно действуют те, кто действительно в чем-то виновен.– Прискорбно, что вас по-прежнему волнуют проблемы Боба. Прискорбно по той причине, что я вижу, как вы по этому поводу переживаете.Да, это так. Я действительно очень переживаю. Мне интересно – а что он скрывает? Я даже спросила его: «Просто скажи мне, где ты был тем вечером. Если с другой женщиной, не волнуйся, я справлюсь». Но он как попугай повторял, что был на дегустации, что его все преследуют, потому что он баллотируется на выборах, что у него есть деньги и все такое прочее. Перегибал палку, понимаете?– Да. Звучит действительно странно, и теперь я понимаю, почему вы так нервничаете. – Я подождал, пока мои слова не дошли до ее сознания. – Как вела себя Дженни после занятий группы?Без изменений. Пока она не вспомнила голос Боба, с ней все было отлично. А сейчас такое впечатление, что она сдалась, разуверилась в лечении и решила жить в состоянии непрекращающейся боли. Боже мой, как же мучительно мне на нее смотреть. Смотреть и переживать – снова и снова.– Я вас понимаю. Мне казалось, что сеанс групповой терапии что-то изменит. Другая моя пациентка, тоже жертва изнасилования, привела что-то вроде наглядного представления. Я хотел было ее остановить, потому что никогда не забываю о возрасте Дженни, но потом передумал. Сами по себе слова этой пациентки не внушали беспокойства, но она говорила о моменте первого проникновения, то есть о единственном воспоминании Дженни о том вечере.Глаза Шарлотты расширились, она выпрямилась и села на самый краешек дивана.Я не знала, что Дженни описала вам все в подробностях.– Ну разумеется. А вы как думали?Не знаю. Мне казалось, она просто вспомнила и рассказала вам. Я не стала расспрашивать ее о деталях. Но при этом понятия не имела, что она поделилась с вами… мне кажется… это настолько личное, что… Нет, я не хочу сказать, что это неправильно, но… Ах, что я такое говорю!– Успокойтесь, все хорошо. Вам, конечно, странно думать, что дочь описала случившееся мне, мужчине, в таком стерильном окружении.Шарлотта уставилась на этикетку на тюльпане. Лицо ее сморщилось, будто она что-то напряженно обдумывала и мысли причиняли ей боль.– Вы хотите знать, о чем она мне поведала? Если я поделюсь с вами этим знанием, вам станет легче?Пожалуй. Да. По правде говоря, я хочу знать все. Все, что она вам сказала.Это было проще простого.Я рассказал Шарлотте о проникновении. Описанный мной акт не относился к изнасилованию Дженни, хотя и не слишком от него отличался. Я скорее живописал, как Боб Салливан трахал свою юную секретаршу в автосалоне. Сзади. Схватившись рукой за плечо и вдавив лицо девушки в капот. Запустив пальцы другой руки в роскошные волосы на затылке. Резкие толчки, туда и обратно, будто животное.Шарлотта откинулась на диван и сложила на груди руки. По ее лицу я видел, что ее Боб Салливан трахал точно так же. И что сейчас она думала только о том, где же он все-таки был тем вечером.Через пять дней ростки зацветут пышным цветом. Но не будем забегать вперед.Нас всех очень тревожила и Дженни, и тот факт, что нам, несмотря на достигнутый в работе прогресс, никак не удавалось продвинуться дальше. Воспользовавшись шансом, я подлил масла огонь, и теперь от него было достаточно дыма, чтобы мой сын спокойно ускользнул от внимания полиции. А потом вернулся к эгоистичному стремлению спасти свою пациентку.– Как ты? – спросил я Дженни во время нашего следующего сеанса. – По-прежнему чувствуешь себя так, будто не можешь решить трудную математическую задачу и хочешь сдаться?Дженни пожала плечами.– Сегодня ты выглядишь грустной.Брызнули слезы. Я протянул девушке несколько бумажных салфеток.– Это все из-за воспоминаний, которые к тебе вернулись?Нет. В этом плане мне стало легче. На самом деле все примерно так, как вы говорили, хотя я и ненавижу образы, которые проносятся в моей голове. Я хочу сказать, что когда вспоминаю о его руках и… обо всем остальном, с меня будто действительно сползает кожа, из моей груди рвутся крики и плач, мне даже не хочется жить. Но потом я начинаю думать или делать что-то другое, эти мысли уходят, а вместе с ними и чувства.– Вот оно! – Я был возбужден сверх всякой меры. – Эмоции обрели пристанище. Они ассоциировались с воспоминаниями и прекратили изводить твой мозг в поисках дома. Предполагается, что восстановление после психологической травмы должно осуществляться именно так. Со временем, по мере того, как ты будешь отпускать от себя все эти эмоции и образы, они будут меркнуть и угасать. Потом увидят, что с тобой все в порядке, что провоцировать тебя нет никакого смысла, и тогда ты распрощаешься с ними навсегда.Дженни в знак согласия кивнула. Но потом из ее груди вырвался вздох.– Так в чем же дело?Я не уверена, что должна об этом говорить.Я все понял.– Шон? – прозвучал мой вопрос.Лицо выдало ее с головой.– Можешь не таиться. Шон знает, что мы обсуждаем ваши отношения. С ним мы тоже о них говорим.Правда?– Да.Ну хорошо. Я не знаю. Мне кажется, что я для него слишком плоха. Будто он от меня скверно себя чувствует.– Как это?Просто Шон очень зол. Он действительно считает, что меня изнасиловал мистер Салливан и…– И что?Он просто очень злится. Когда мы встречаемся, я не могу с ним ни о чем говорить, потому что он неизменно переводит разговор на мистера Салливана, на то, что его не арестовали и что он так и не понесет наказания по той причине, что я прошла курс лечения, и то, что я вспомнила его голос, не сыграет никакой роли.– Понятно. А тебе по-прежнему кажется, что ты слышала его тем вечером в лесу?Да. Мой мозг думает именно так. Но ничего такого в отношении мистера Салливана я не чувствую. Хотя должна бы, да? Я видела его на прошлой неделе, когда зашла на работу к отцу. Да, от того воспоминания разнервничалась, но больше не почувствовала ничего.– А как по-твоему, Шон знает, что полиция приходила к нему с вопросами?Что?– Мама тебе ничего не сказала? Ах да, вероятно, она боится, что об этом станет известно вашему отцу.О боже! Это объясняет, почему Боб вел себя так странно, когда мы с ним встретились! – Дженни обхватила голову руками, будто ей стало стыдно. – О господи!– Все хорошо, правда. Боба спрашивали не о том, что случилось тогда в лесу. Он что-то натворил в прошлом. Во время допроса он солгал в ответ на вопрос о том, где был тем вечером. Полиция ничего не знает ни о нашей работе, ни о твоих воспоминаниях. Я сдержал свое обещание.Но ведь все так и будет, да? Состоится суд, и тогда все увидят, какая каша царит у меня в голове! И Шон… О боже!– Ты боишься, что Шон что-нибудь натворит?Просто… Шон так зол. Он сказал мне, что…– Что тебе сказал Шон, Дженни?Я не должна вам этого говорить.– Не бойся. Ты мне веришь?Да… дело в том, что… я считаю его своим лучшим другом. Порой даже единственным.– Тогда позволь мне помочь ему. Расскажи, что он тебе говорил.Дженни посмотрела на меня с видом маленькой мышки, которой не хочется, чтобы ее услышали, несмотря на то, что она уже открыла рот и произнесла первые слова.Шон сказал, что хочет убить Боба.– Всего-то, – пренебрежительно протянул я. – Люди повторяют это на каждом шагу, разве нет? Не далее как сегодня утром я наорал на свою собаку и тоже сказал что-то в этом роде. «Я его убью, этого пса!» Понимаешь? Люди произносят эту фразу, хотя воплощать свою угрозу в жизнь не намерены. Это всего лишь выражение.Нет. Вы не понимаете. Шон сказал, что в его воображении мистер Салливан рисуется одним из террористов, которых его послали уничтожить. Утверждает, что его надо убить, чтобы он больше ничего не мог натворить. Он сказал, что так и видит, как мистер Салливан вонзает мне в кожу зажатую в его руке острую палочку. Он просто сидит рядом со мной, и в голове его проносятся эти навязчивые образы. Шон сказал, что у него есть пистолет и что он умеет стрелять из него левой рукой. Тренировался, наверное.– В самом деле? И где он его взял, этот пистолет?Не знаю. Он только сказал, что сам убьет Боба Салливана, если тот не понесет уголовной ответственности. А потом добавил, что пистолет у него уже есть, что он просто пойдет и застрелит его. Я ответила, что скорее умру, чем допущу, чтобы он навлек на свою голову такие проблемы. А он… он лишь прижал меня к себе и…Дженни опять заплакала. Ох уж это смятение чувств! Плакать – это как раз то, что ей нужно. Ей было необходимо по каждому поводу испытывать те или иные эмоции. Вам объяснить, как это работает? Чувства находят воспоминание и ассоциируют себя с ним. В дальнейшем мы можем использовать их с тем, чтобы добраться до других утраченных фрагментов памяти, проследить за ними до той ячейки, где пряталось уже вернувшееся воспоминание, и посмотреть, не скрывается ли там что-нибудь еще. Это всего лишь теория. Но я в нее верил.Но какая агония для моего несчастного солдата! Происходящее давило на него тяжким грузом, и от осознания этого у меня разрывалось сердце. Все эти факты Шон подсознательно связал с той ночью, когда он потерял руку. Террориста, прятавшегося за красной дверью, нужно было отдать под суд. Убить. Мне вдруг до боли захотелось, чтобы он пришел ко мне на сеанс.К тому же были и другие заботы.– Дженни, – строгим голосом произнес я, – ты сказала, что Шон прижал тебя к себе. И что было дальше?Ничего такого. Просто мы с ним какое-то время так и простояли в обнимку. Я ему как сестра, но вместе с тем и как солдат, один из тех, кто был у него в подчинении. Новобранец. Шон говорит, что умрет, сражаясь и защищая меня.– Понятно. По правде говоря, ты меня обрадовала. Я боялся, как бы ваша дружба не переросла в нечто большее, а это было бы нехорошо как для тебя, так и для него.Но я его люблю. Шон – единственное, к чему я в последнее время стремлюсь.– Ничего, это мы поправим. – Я наклонился и взял девушку за руки. – Мы доведем начатое дело до конца. О том вечере ты вспомнишь все. Мы отправим всех призраков спать, и твоя жизнь наладится. Слышишь?Дженни посмотрела на меня не без некоторого удивления. До этого я еще ни разу к ней не прикасался, а в моем голосе она никогда не слышала такого волнения. Нет, я не утратил над собой контроля, а лишь дал ей немного того, что она получала от Шона.– Ты меня слышишь?Да.– Ты веришь мне?Не знаю. Я боюсь на это надеяться. И боюсь все вспомнить. Я кажусь себе ядом, и чтобы никого не отравить, мне остается лишь держаться от всех подальше.– Нет, Дженни, ты не яд, – сказал я. – Ты лекарство.