Глава 1

Джим

Красно-белый знак «Сдается» бросился в глаза даже через визор моего шлема. Я замедлил свой «Харлей», встал у обочины и поднял стекло.За шатким забором на клочке сухой травы примостился крошечный домик площадью, вероятно, не более девятисот квадратных футов. Цементная дорожка, ведущая к двери, потрескалась. Одна ступенька крыльца покосилась. Белая краска на стенах облупилась.Маленький, простой и дешевый.Отлично.Я снял шлем, вытащил телефон из черной кожаной куртки и набрал номер.Это просто чертов телефонный звонок, подумал я, глубоко вдыхая. Соберись, тряпка.Ответил мужчина.– Да.Вдох. Выдох.– Я звоню по поводу аренды дома в Бунс-Милл?Ни разу не заикнулся. Даже на «м» в Милл. Незначительная, но победа.– Хорошо, – сказал мужик. – Шестьсот пятьдесят в месяц. Коммунальные услуги включены, но не вода. Никаких домашних животных. Хотите посмотреть дом? Я могу подъехать через пять минут.– У меня собеседование в санатории «Голубой хребет», – пояснил я. – Если получу работу, то вернусь через несколько часов. Тогда и посмотрю.Мужик вздохнул.– Так зачем звонить мне сейчас?– Не хочу, чтобы кто-нибудь перехватил дом.Он усмехнулся сквозь отчетливый звук выдоха сигаретного дыма – наполовину кашель, наполовину смех.– Сынок, ты первый, кто вообще позвонил за последний месяц. Думаю, тебе ничего не грозит. – Затяжка. – Собираешься работать в «Голубом хребте»? Со всеми этими психами и шлепнутыми?Я крепче сжал телефон. Вот урод.– Просто не сдавайте никому дом, хорошо?– Конечно-конечно. Придержу его, специально для тебя.– Спасибо, – пробормотал я, повесил трубку и уронил руку.Мужик был прав – никто не позарился на его дерьмовый домик, кроме меня. Телефонный звонок был тренировкой перед собеседованием в санатории. Я в шесть утра выехал сюда из Ричмонда и не хотел, чтобы мой интервьюер был первым, с кем придется разговаривать.Насмешливый голос бывшей приемной матери зазвенел в голове.«Как будто это поможет, дубина. Ты завалишь это собеседование, сам знаешь».– Заткнись, Дорис, – пробормотал я.Из всех приемных семей, у которых мне приходилось жить с рождения, под ее опекой, если это можно так назвать, я находился с десяти до восемнадцати лет. В двадцать четыре ее насмешливый голос все еще не оставлял меня в покое. Я больше не заикался в каждой фразе, но изъян все равно прятался у меня под языком и неизменно вылезал, когда я злился. Или нервничал.Как, например, сейчас, перед собеседованием.Когда мне было двенадцать, врачи назвали мое заикание психологическим расстройством: скорее реакцией на травмирующее событие, чем физиологической проблемой в мозгу.– Реакция? – с усмешкой переспросила Дорис в кабинете врача. – То есть он не может говорить нормально из-за проблем в голове? Пфф. Да он просто дурачок. А это лишнее тому доказательство.Доктор напрягся.– Имелись ли недавно травмирующие инциденты?– Конечно, нет, – отрезала Дорис, а я хотел развязать наконец онемевший язык и крикнуть, что да, кое-что случилось. Как раз неделей раньше умер дедушка Джек.Технически отец Дорис не был моим настоящим дедушкой, но он уделял мне куда больше внимания, чем кто-либо когда-либо, пока меня пинали из дома в дом, действуя в рамках системы усыновления Южной Каролины. Джек брал меня на озеро Мюррей ловить рыбу. Покупал мне мороженое и совал леденцы мне в руку после обеда.– Не говори своей матери, – всегда повторял он.Мать. Дорис набирала приемных детей за деньги, а не по доброте душевной. И уж назвать ее матерью язык не поворачивался. Как у такого человека, как Джек, выросла такая дочь, как Дорис, я никогда не узнаю. Он был добрым. Ерошил мне волосы вместо того, чтобы щипать меня, и никогда не называл меня глупым. Когда он умер, то забрал с собой единственный кусочек счастья, который у меня был за мои двенадцать несчастных лет.Стоя рядом с Дорис в похоронном бюро, глядя на гроб, я заплакал. Дорис оттащила меня в боковую комнату, ее пальцы вонзились в мою кожу как когти. Она с силой меня встряхнула.– Не смей о нем плакать, слышишь меня? Он не был твоей семьей.– Он… он был дедушкой Дж-Джеком, – сказал я, мои рыдания разбивали слова на части.– Никакой он тебе не дедушка. – Темные глаза Дорис вперились в мои, будто она накладывала на меня какое-то проклятие. – Больше не смей говорить о нем как о родственнике. Он был моим отцом. Моим родным. А ты – не мой. Ты всего лишь чек, что приходит по почте каждый месяц, так что перестань плакать.Я перестал.Я втянул в себя боль и похоронил глубоко в душе. Все, что я хотел сказать дедушке Джеку, застряло где-то за зубами. Горе заполнило мой мозг, свело челюсть и вызвало заикание, обеспечив долгие годы мучений от школьных хулиганов и еще больше зла со стороны женщины, которая должна была обо мне заботиться.Дорис никогда не водила меня к логопеду или на какое-либо другое лечение.Лишь в седьмом классе я получил помощь. Моя учительница, миссис Маррен, пожалела меня и прочла кое-что про заикание. Она не была специалистом, но нашла несколько дыхательных техник, которые помогли мне осиливать хотя бы одно предложение за раз.«Вдохни мысль, выдохни слова. Легко и просто, Джеймс.Вдох. Выдох.Попробуй петь. Иногда музыка может помочь вывести слова наружу».Я вдохнул воспоминания о Южной Каролине и выдохнул нынешний Бунс-Милл, штат Вирджиния. Все мои надежды сосредоточились на дерьмовом домике и собеседовании.Я снова надел шлем, завел мотоцикл и отправился в путь. Через пятнадцать минут я был в Саус-Хиллс, недалеко от Роанока. На юго-западе под ясным летним небом спали горы Голубого хребта. Я двинулся по извилистой двухполосной дороге по холмистой местности, окруженной яркими зелеными папоротниками и высокими деревьями. Слева от меня появилась старинная вывеска с вычурными буквами: «Санаторий «Голубой хребет», основан в 1891 году».Ниже был воткнут знак поновее, с более яркой краской: «Специализация: длительное лечение черепно-мозговых травм, памяти и реабилитация».Психи и шлепнутые, как сказал арендатор. Я мысленно показал ему средний палец. Все мы в той или иной мере психи и шлепнутые. Просто некоторые лучше это скрывают. А некоторые вообще делают сокрытие данного факта целью своей жизни.Я ехал по дорожке, пока не достиг высокой каменной стены, которая простиралась далеко по обе стороны и исчезала в лесу. Грозное строение нарушали только широкие металлические ворота с охраной в небольшой сторожке. Я свернул к ним.– Джим Уилан, – представился я. – На собеседование.Человек в светло-серой форме со значком на груди сверился с планшетом.– Уилан… Да. Вам надо к Алонзо Уотерсу. Первый этаж. Спросите на стойке регистрации, там подскажут. Парковка для посетителей слева.– Спасибо.Ворота с металлическим скрежетом раздвинулись, и я поехал по асфальтированной дороге. Еще через сто ярдов я добрался до санатория «Голубой хребет».Высокий дом выглядел как усадьба плантатора, коей, вероятно, и являлся до 1891 года. Прочный трехэтажный особняк из красного кирпича с белой отделкой, со стороны фасада четыре белые колонны.Я свернул к пустой парковке для посетителей и оставил там «Харлей». Тишину нарушал только гул насекомых во влажном воздухе. Никто не прогуливался по дорожкам и не сидел на каменных скамьях вдоль них.На выкрашенной в черный цвет старой деревянной двери коробка домофона смотрелась довольно неуместно. Я нажал красную кнопку.Ответил женский голос.– Чем могу вам помочь?– Я Джим Уилан, прибыл к мистеру Уотерсу.Дверь загудела и щелкнула. Я повернул ручку и вошел в прохладные пределы санатория. Паркетные полы окружали стойку регистрации. Запах чистящих средств облаком висел над запахом старого дерева. Кондиционер делил пространство стены с картиной, где маслом была нарисована ваза с фруктами. Казалось, что санаторий застыл где-то на полпути между усадьбой и медицинским учреждением. Возможно, в этом и заключался смысл: дать пациентам ощущение, что они находятся дома, а не в больнице.Женщина средних лет с темными волосами, собранными в хвост, помахала мне рукой. Она носила ту же форму, что и охранник в кабинке, только ее именная табличка гласила «Джулс». Женщина беззастенчиво меня рассматривала.– Ну привет, красавчик. Кого ты хотел бы увидеть?– Алонзо Уотерса.Ее глаза расширились.– Ты пришел наниматься санитаром?Я кивнул.– Хм. Как скажешь. По мне, ты не особо похож на санитара. Скорее уж, на сексуального доктора из какого-нибудь сериала.Я не ответил на ее улыбку, просто стоял, скрестив руки на груди и твердо расставив ноги, и ждал, пока она закончит свой отвратительный осмотр.– Сильный, молчаливый, – тихо рассмеялась Джулс, все еще бродя по мне взглядом. – Что ж, от души надеюсь, ты получишь работу. Отличное зрелище для усталых глаз. Плюс у нас нехватка санитаров с тех пор, как двое последних уехали из города.Хорошо. Раз в санатории туго с персоналом, они наверняка меня наймут и попросят как можно скорее приступить к работе.– Что, не хочешь поболтать? – Джулс тяжело вздохнула. – Ладно, ладно. Алонзо сейчас в столовой, иди в те двойные двери. Не промахнешься.– Спасибо, – сказал я и зашагал в указанном направлении.– Ах, он все-таки умеет разговаривать! Удачи, красавчик.Я почувствовал, как взгляд Джулс сверлит мне спину, и невольно передернулся.В столовой были белые полы и стены с высокими окнами, в которые лилось яркое июльское солнце. Десяток квадратных столов, каждый рассчитан на четверых. Человек с видимой вмятиной в голове размером с подстаканник сидел с медсестрой у окна и медленно ел суп. Когда я вошел, мужчина пристально вгляделся в меня.Я посмотрел ему в глаза и почтительно кивнул. Он вскинул брови, затем хмыкнул и вернулся к своему супу.За небольшой витриной с выпечкой и салатами стояла полная женщина в белой форме повара. За ней в высоких серебристых кофейниках дымился кофе. Она разговаривала с чернокожим мужчиной, где-то за шестьдесят, с тронутыми сединой волосами. На нем была белая рубашка с короткими рукавами, заправленная в белые же брюки. Черный пояс, черные ботинки. Огромное кольцо с ключами позвякивало на его талии.Я подошел ближе, и повариха повернула голову ко мне.– Вам чем-то помочь?Мужчина обернулся.– Должно быть, ты Джим Уилан, – сказал он.Я кивнул и протянул ему руку.– Алонзо Уотерс, – представился он, оценивая меня. – Хочешь быть санитаром, а?– Да, сэр.– Резюме принес?Я вытащил из кармана куртки две сложенные вчетверо бумажки.– Да, сэр.– Сэр, – со смехом повторил Алонзо. – Слыхала, Марджери?Она закатила глаза.– Не слишком-то привыкай.– Давай сядем и поговорим. – Алонзо подвел меня к пустому столу и устроился напротив меня. – Кофе?– Нет, спасибо.– Тоже пытаюсь пить его поменьше. – Алонзо просмотрел мое резюме. – Двадцать четыре года. Окончил Вебстер-Хай, Южная Каролина. Сразу отправился работать в клинику Ричмонда, где и трудился в течение шести лет?– Да, сэр.– Почему ты ушел? Или тебя уволили?– Клиника закрылась. – Я прочистил горло и указал на резюме. – Там на обороте рекомендательное письмо.– О, точно, вот оно. – Алонзо откинулся назад и прочитал письмо от моего бывшего руководителя. – Ого. Здесь говорится, что ты был «образцовым сотрудником» и он хотел бы, чтобы у него было десять таких же ребят, как ты. – Он сложил руки на животе и посмотрел на меня. – Неплохо, неплохо. Та клиника работала с наркоманами. Как ты там справлялся?– Нормально.– А подробнее не хочешь рассказать?«Не облажайся. Просто говори».– Я всегда приходил вовремя. Ни дня не пропустил.Я выдохнул. Ни разу не заикнулся, причем во фразах, где были пять моих худших врагов из числа согласных. «Д», «н», «м», «с» и «ф» всегда доставляли мне трудности, но звук «д» был просто королем их всех. Мое заикание на имени Дорис сводило ее с ума, поэтому она вечно била меня по затылку: «Да говори уже дальше, придурок».– А как насчет взаимодействия с пациентами?– Я не особо с ними общался, – ответил я. – Просто делал свою работу.– Когда-нибудь имел дело со случаями черепно-мозговой травмы?Я покачал головой.– Я сам работал во всевозможных учреждениях, – сказал Алонзо. – И в реабилитации наркоманов тоже. Так что скажу по опыту: эти травмы головного мозга – совсем другая история. Наркоманы, по сути, все еще остаются собой. Здесь же не всегда так. У нас в «Голубом хребте» двадцать семь резидентов. – Он постучал по лбу. – Тебе придется изучить их истории болезни. Как правильно с ними разговаривать. Одно-единственное неверное слово может сбить их с толку или привести к срыву. Справишься?– Думаю, да.В клинике мне почти не приходилось говорить, за что мне и нравилась та работа. Но решив участвовать в уходе за пациентами в «Голубом хребте», я пытался пробудить свою давнюю мечту – помогать таким детям, как я, с нарушениями речи. Детям, что чувствовали себя глупыми и мучились каждую чертову минуту своей жизни. Мое заикание породило во мне эту мечту, но она умерла вместе с ним.Кто захочет, чтобы его заикающийся ребенок лечился у заикающегося терапевта?«Да никто, дубина», – услужливо подсказала Дорис.– Вопреки местным слухам, – говорил Алонзо, – это не психиатрическая клиника. Никто из резидентов – резидентов, а не пациентов – не попал к нам из-за расстройств психики. Они все здесь из-за травм. В основном несчастные случаи. И все страдают от неизлечимого повреждения головного мозга. Наша работа – помочь им приспособиться к их новой реальности.– Хорошо.Алонзо откинулся на спинку стула, сложив руки на животе.– Почему ты хочешь работать здесь, сынок?Тысяча профессиональных, но неискренних ответов готовы были сорваться с моего языка, но… застряли.Я медленно вдохнул и выдохнул правду.– Я хочу помогать.Алонзо прищурился, затем посмотрел на мое резюме.– Ты довольно основательно закопался в той клинике. Чувствовал себя как дома?«Сделал ее своим домом».– Почему не пошел в колледж? Хочешь убирать за больными всю оставшуюся жизнь?Я пожал плечами.Он поджал губы.– А ты неразговорчивый парень.– Да.– К счастью для тебя, болтливые сотрудники раздражают меня больше всего. – Он протянул руку. – Шутки в сторону, в этом письме говорится, что если я тебя не возьму, то я идиот. Джим Уилан, ты принят.Я облегченно вздохнул и пожал ему руку.– Спасибо, сэр.– Зови меня «сэр» только перед Марджери, – подмигнул он. – В остальных случаях достаточно просто Алонзо. Я дружелюбный парень, но заправляю сложным заведением. У нас тут куча дополнительных правил вдобавок к основным, лишь бы обеспечить жильцам безопасность и комфорт. Нарушение их – это билет в один конец. Ты понял?– Да, сэр.– Тогда все в порядке. – Алонзо поднялся на ноги, и я последовал его примеру. -Давай подпишем документы, и выходишь в понедельник утром. В семь часов утра. Нормально?Я кивнул.– Я присмотрел дом в Бунс-Милл. Перееду на этих выходных.– Хорошо, – сказал Алонзо. – Мне нужно, чтобы ты закрыл время завтрака, обеда, физических упражнений и послеобеденного отдыха. Будешь учиться прямо по ситуации. Мы потеряли двух парней одновременно, поэтому мне нужно, чтобы ты схватывал на лету.– Сделаю все возможное.Я подписал документы, и мы попрощались.– В понедельник, в семь утра, – повторил Алонзо. – Ровно.Я вернулся в фойе. Джулс покинула стойку регистрации, но помещение не было пустым.Девушка с волнистыми светлыми волосами стояла у стены, изучая картину рядом с кондиционером. Незнакомка была ниже моих шести футов на целых пять дюймов. Стройная. В бесформенных брюках цвета хаки, простой бежевой рубашке и лоферах.Она оглянулась, когда мои шаги эхом отозвались в фойе. Большие голубые глаза на лице, напоминающем по форме сердце, уставились на меня. Улыбка расцвела на полных губах и осветила ее тонкие черты, а мой чертов пульс зачастил.– Красиво, не правда ли? – кивнула она на картину. – Как солнце падает на изгиб яблока. Как подсвечивает виноград.Я подошел и встал рядом с ней.– Как по мне, просто фрукты.Она рассмеялась.– Это и есть фрукты. Суть фруктов. Великолепная отсылка к чему-то настолько простому. Свет, раскрывающий жизнь внутри.– Ты будто знаешь, о чем говоришь.– Мне нравится так думать. Я художница. – Ее кристально-голубые глаза, окаймленные темными ресницами, посмотрели в мои. – Ты первый человек, кого я вижу. Как тебя зовут?– Джим. Джим Уилан.– Тея Хьюз. Рада познакомиться. – Она взяла мою руку и от души тряхнула. – У тебя добрые глаза, Джим Уилан.«А ты чертовски потрясающая, Тея Хьюз».Она указала на картину.– Но ты небольшой фанат живописи?Я пожал плечами.– Тогда что у тебя за любимый яд, образно говоря?– Музыка, – ответил я. – Я люблю музыку.Боже, я говорил как идиот. Я – и люблю музыку. Но утонченное лицо Теи просияло еще ярче.– О черт, я обожаю музыку. – Она засмеялась. – Живопись – мое пристрастие, а музыка – это жизнь. Ты играешь?– У меня есть гитара… – признался я, а остальные слова умерли на моих губах. Я не собирался говорить ей, что иногда еще и пел. Да ни за что.– Обожаю гитару, – сказала Тея. – Ты какую музыку любишь?Я потер затылок, пожал плечами.– Не знаю. В основном рок. Guns N’Roses. Foo Fighters. Pearl Jam.Тея склонила голову.– Забавно, не знаю таких.– Ты никогда не слышала Guns N’Roses?Она нахмурилась.– На самом деле, не знаю… А должна? – Затем Тея игриво шлепнула меня по руке. – Не стыди меня, Джеймс. Я технодевушка. Вот… мои коронные движения припадочной курицы.Она ритмично задергала головой, и из меня вырвался смешок. Я бы не удивился, если бы вместе с ним вылетело облако пыли и моли. Я позавидовал тому, как легко и непринужденно Тея держится. Никаких сомнений.Она та, кто она есть.– Джим?Я моргнул.– Ты пялишься.А как иначе?– Впрочем, не могу тебя винить, – добавила она, а затем закрыла глаза рукой. – Боже, это прозвучало так эгоист… ски. Эгоистично? Так правильно? – Тея рассмеялась. – В смысле, я вечно из всего делаю спектакль. Ну или так всегда говорит моя сестра.– Ты танцуешь, будто никто не смотрит, даже когда люди за тобой наблюдают, – сказал я.– Надеюсь, это не упрек за мои безумные танцевальные навыки?– Нет, – заверил я. Мне еще никогда не приходилось вести столь непринужденную беседу. Я говорил так же легко, как она танцевала. Без колебаний. – Что ты рисуешь? – Я подумал. – Миски с фруктами?Она послала мне хитрый, игривый взгляд.– А сам как думаешь?Я пожал плечами, сунул руки в карманы.– Если предположить… я бы сказал, что-то масштабное. Возможно, Большой каньон. А еще ты используешь много цветов.– Что-то большое и красочное, а? – Она сплела пальцы за спиной. – А с чего ты так решил?– Не знаю. Что-то в тебе подсказало.Прозвучало как реплика из дурного фильма, но от правды не спрячешься. Мы всего несколько минут стояли рядом, а я уже ощущал масштаб личности Теи.– Что ж, ты достаточно близко попал, – сказала она. – Я в основном рисую Египет. Пирамиды, Клеопатра, Нил. Это моя фишка.Я кивнул.– Было такое ощущение.– А ты? – Наши глаза встретились, и ее улыбка стала личной. Только для меня. – У меня тоже есть на твой счет пара ощущений, Джим Уилан.Мое сердце затрепетало.– Да?– Да. Снаружи ты подобен неприступной кирпичной стене с лицом кинозвезды и в дерзкой черной кожаной куртке. Внутри? Ты глубокий, как Большой каньон. – Ее брови с любопытством поднялись. – Я попала?Я пожал плечами.– Я… я не знаю…– А еще ты часто пожимаешь плечами, – указала она. – Не делай так. Твои мысли не ерунда.Наши глаза снова встретились, и кирпичная стена, которую я выстроил, чтобы обезопасить себя, оказалась бесполезной против Теи. Несущественной. Я должен был снова ее увидеть, даже если это означает, что она услышит мое заикание.Почему-то мне казалось, что Тею Хьюз оно не озаботит.– Ты кого-то здесь навещаешь? – спросил я.Улыбка Теи застыла.– Здесь?– Да. Я только что переехал в город, и я был…– Моя сестра. Она придет сюда. – Ее тонкие брови нахмурились, смятение затуманило кристально-голубые глаза. – И мои родители. Они вот-вот приедут.– Хорошо. – Вдох. Выдох. – Я хотел спросить, ты не хотела бы?..– Сколько уже прошло? – Тея обхватила себя руками и огляделась, как будто впервые увидела это помещение. Ее дыхание стало частым. – Я не знаю это место. – Ее взгляд метнулся ко мне. – Сколько уже прошло?– Сколько… – Я моргнул. – Я не знаю…– Кто ты? – Глаза Теи широко распахнулись, и их светлые глубины наполнились паникой. – Сколько уже прошло?Она что, хотела узнать время? Я было потянулся проверить свои часы, а потом до меня дошло. Словно ведро холодной воды загасило крошечное мерцающее пламя между нами.«Ох, блин, вот ты осел. Она пациентка».– Сколько уже прошло? – взвизгнула Тея, ее голос эхом отозвался в фойе.– Я не знаю… – Я запнулся, ощущая, как частит мой собственный пульс.Она сделала шаг прочь от меня.– Они работают над моим случаем, – сказала Тея. – Доктора. Я попала в аварию. Сколько уже прошло?Я оглядел пустое фойе в поисках помощи.– Я… я не…– Мисс Хьюз, вот вы где.Я обернулся и увидел маленькую женщину в бледно-голубой форме медсестры, с темными волосами. Она быстро шла по коридору. Какое облегчение. Медсестра бросила на меня любопытный взгляд и нежно взяла Тею за руку.– Кажется, мисс Хьюз всегда находит дорогу к входной двери.Тея посмотрела широко раскрытыми глазами на медсестру, чей бейджик гласил: «Рита».– Сколько уже прошло?– Два года, мисс Хьюз, – ответила Рита. – Врачи работают над вашим случаем.– Верно, – сказала Тея, глубоко вздохнув и сжимая руку Риты. – Они выяснят, что со мной не так.Рита улыбнулась и кивнула на полотно.– Прекрасная картина, не так ли?Тея расслабилась, и ее улыбка начала возвращаться.– Невероятная. Посмотрите, как свет сияет над изгибом яблока. – Она повернулась ко мне. – Разве это не красиво?Я ошалело кивнул.– Да. Чудесно.Она просияла и протянула мне руку.– Здравствуй. Я Тея Хьюз.– Джим Уилан, – пробормотал я. Моя рука поднялась сама по себе, словно отдельно от тела.Что, черт возьми, происходит?Тея крепко тряхнула мою руку.– Приятно познакомиться, Джим.Рита прочистила горло.– Вы, должно быть, наш новый санитар?– Начинаю в понедельник.– Я Рита Сото. – Ее улыбка была теплой. – Добро пожаловать в «Голубой хребет». – Она хмуро кивнула на пустую стойку. – Вижу, Джулс еще на перекуре. Спасибо, что составили компанию мисс Хьюз.– Конечно, – сказал я, не в силах больше смотреть на Тею; мои глаза болели. – Я лучше пойду.– Пока, Джим, – крикнула мне вслед Тея. – Мы еще когда-нибудь увидимся?Я остановился. Это был именно тот вопрос, который я был готов ей задать.«Вот ты и получил свой ответ, дубина, – захихикала Дорис в моей голове. – Ты будешь видеть ее каждый день».Каждый. День.