Глава 56

14.10, вторник 27 апреля. Нейштадт, ГамбургКогда Фабель позвонил Вайсу домой, тот, проявляя безукоризненную вежливость и готовность к сотрудничеству, все же ухитрился внедрить в свой тон нотку недовольства. Писатель сказал, что весь следующий день решил посвятить работе — он будет ставить автографы на свои книги и собирать материал для следующего опуса. Он собирался побывать в Нейштадте и назначил Фабелю встречу примерно на половину двенадцатого.— Если вы, конечно, не имеете ничего против допроса на свежем воздухе, — добавил он.Фабель, явившись, как обычно, за десять минут до назначенного срока, уселся на скамью на пешеходной улице Петерштрассе. Небо, с которого исчезли последние мазки облаков, предстало перед людьми во всем своем голубом великолепии. Фабель проклинал себя за то, что влез в теплую куртку от Джагера. Погода постоянно менялась, и Фабель, пытаясь выбрать для себя правильный наряд, разделял страдания всех обитателей Гамбурга. Он не мог снять куртку, так как на его поясе висел тяжелый автоматический пистолет, и в силу этого ему пришлось выбрать скамью в тени деревьев, высаженных на мощенной булыжником улице. По обеим сторонам Петерштрассе стояли пяти- и шестиэтажные дома в стиле барокко со множеством окон по фасадам. Чуть позже половины двенадцатого из дверей дома № 36 появилась гигантская фигура Вайса. Дом № 36 стоял на углу Петерштрассе и Хюттен. Фабель хорошо знал это здание, поскольку часто заходил в него в бытность студентом. Он встретил Вайса стоя, и они обменялись рукопожатиями. Вайс жестом пригласил Фабеля занять место на скамье.— Как я понимаю, ваша новая книга будет следовать давно избранной вами теме? — сказал Фабель.Вайс вопросительно вскинул одну из своих кустистых бровей, а Фабель продолжил, показывая на дом:— Библиотека Нижней Германии, и я предполагаю, что вы изучали там старонемецкую литературу. Я сам провел в ней достаточно много времени...— Чем я могу вам помочь, герр криминальгаупткомиссар? — спросил Вайс, и в его голосе снова прозвучало нечто похожее на снисходительное нетерпение.Тон писателя вызывал у Фабеля некоторое раздражение, но он решил не обострять обстановку.— В этом деле, герр Вайс, слишком много совпадений, чтобы я мог чувствовать себя комфортно, — сказал Фабель. — Я подозреваю, что убийца читал вашу книгу и что она оказала влияние на его поступки.— Однако может быть и так, что ваш убийца и я пользовались одним и тем же исходным материалом. Но способы его применения радикально различаются. Под термином «первоначальный материал» я имею в виду «Детские и семейные сказки» братьев Гримм.— Я ни на йоту не сомневаюсь, что это именно так, но у меня создается впечатление, что в обоих случаях присутствует элемент... — Фабель замолчал, подыскивая точное слово, — ...элемент «свободного полета». Или элемент интерпретации, если хотите.— Иными словами, вы говорите, что он не до конца следует книге? Отступает от буквы?— Да. — Мимо них прошествовала пожилая дама с собакой на поводке. — Но почему вы мне не сказали, что скульптором был ваш брат? Вы утаили, что изображение волка в вашем кабинете создал он.— Я полагал, что это вас не касается и не имеет никакого отношения к обсуждаемому нами вопросу. А теперь позвольте спросить мне: почему вы, собственно, решили, что это ваше дело? Я нахожусь под подозрением, герр Фабель? И вы желаете получить полный отчет о моем местопребывании? — Глаза писателя сузились, и под тяжелыми бровями мелькнули первые искры темного огня. — О, теперь я понимаю вашу логику. Безумие может быть присуще всем членам нашей семьи. — Он приблизил свою массивную голову к Фабелю и прошипел: — Может быть, по вашему мнению, я тоже вою на луну?Фабель избежал искушения отодвинуться. Глядя прямо в глаза Вайсу, он сказал:— Ну хорошо. Скажем так: у меня имеются некоторые основания для подозрений. Ваша книга выходит в свет, и мы вдруг имеем серию убийств, которые отражают сюжет вашего романа. Имеют с ним, так сказать, общую тему. Кроме того, эти преступления выводят вас на авансцену и вызывают к вам интерес у публики. Это, в свою очередь, увеличивает... ммм... тиражи книги и соответственно ваши доходы. Данные обстоятельства полностью оправдывают мой интерес к вашей персоне.— Понимаю... Выходит, что я вызвал интерес не только у публики, но и у полиции? — Губы Вайса растянулись в улыбке, и в этой улыбке не было ни капли тепла. — Если вы передадите мне перечень дат с указанием времени, то я попытаюсь представить столь необходимую вам информацию.— Я уже подготовил список, — сказал Фабель, извлекая из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок. — Здесь вы найдете даты и время. И было бы крайне желательно, чтобы вы в каждом случае нашли свидетелей, способных подтвердить ваши заявления.Вайс взял листок и, не взглянув в него, сунул в карман пиджака.— Я позабочусь об этом. Теперь все?Фабель наклонился вперед и, упершись локтями в колени, посмотрел в спину пожилой дамы с собакой. Когда старушка и ее любимец скрылись за углом, свернув на Хюттен, Фабель сказал:— Послушайте, герр Вайс, вы, вне всякого сомнения, человек очень умный. Совпадение фабулы вашей книги со сценарием убийств — вовсе не главная причина моего появления здесь. Я вижу в вас эксперта, способного объяснить, какие силы движут убийцей. Я должен понять его сущность. Мне необходимо разобраться, что он видит или думает, что видит, в этих сказках.Вайс водрузил огромные ладони на колени и, словно осмысливая слова Фабеля, принялся изучать булыжники у своих ног.— О'кей, — наконец произнес он. — Но я и вправду не знаю, чем могу вам помочь. И не могу претендовать на понимание мотивов, которые движут этим человеком. Не могу заглянуть в его душу. Ведь это не моя, а его реальность. Но если вы хотите услышать мое мнение, то все это не имеет никакого отношения к сказкам братьев Гримм. Все, что он творит, — плод его собственной фантазии. Так же как моя книга... «Дорога сказки» не имеет никакого отношения к реальному Якобу Гримму. Так же как и к их сказкам. Сказки служат мне лишь фоном, на котором я даю волю своей фантазии. — Вайс немного помолчал, а затем продолжил, показав на стоящие вокруг них дома в стиле барокко: — Взгляните на это. Мы сидим в окружении истории. В разгар сезона Петерштрассе (так же как Хюттен и Неандерштрассе за углом отсюда) кишит туристами, в первую очередь американцами. Все эти люди желают насладиться видом великолепных зданий позднего средневековья. Но вы, вне всякого сомнения, отлично знаете, что это ложь. Все это великолепие родилось в конце шестидесятых и в начале семидесятых годов прошлого века. Подобные здания на этом месте никогда ранее не существовали. Это даже не реконструкции. Это — фантазия. Придумка. Фикция. Как утверждают, они были построены в полном соответствии с подлинными историческими чертежами таких домов. Но они не принадлежат ни этому месту, ни этому времени.— Что вы хотите этим сказать, герр Вайс?— Я хочу сказать, что об этом знают лишь те, кто знаком с историей Гамбурга — включая вас и меня. Но большинство людей ни о чем не догадываются. Они приходят сюда, сидят на скамьях — как мы с вами — и впитывают в себя дух истории. Истории Германии. И это то, что они действительно чувствуют. Это их реальность, поскольку они в нее верят. Они не видят надувательства, так как не подозревают о нем. — Вайс потер ладонями колени с таким видом, словно хотел точнее сформулировать свои мысли и опасался, что это ему до конца не удастся. — Вы спросили о моем брате. Я не сказал, что он автор скульптуры в моем кабинете, только потому, что воспринимаю все это слишком близко к сердцу. Я видел его страдания своими глазами, и, поверьте, это было ужасно. Я был рад тому, что Даниель себя убил, хотя до сих пор мне трудно с этим смириться. Он так мучился, что я почувствовал облегчение, когда его мучениям пришел конец. Я уже говорил вам, что Даниель верил в то, что он — ликантроп. Вервольф. Оборотень. И это было для него абсолютной, не вызывающей сомнения и страшной реальностью. Он был моим старшим братом, и я его бесконечно любил. Он был всем тем, кем хотел стать я. Затем, когда мне исполнилось двенадцать, а ему — семнадцать, с ним стали случаться эти припадки. Я их видел, герр гаупткомиссар. Я наблюдал за тем, как мой брат оказывался в когтях какой-то разрывающей его невидимой силы. Это не было лишь страданиями духа, заставлявшими его выть и рычать, — Даниель испытывал ни с чем не сравнимое физическое страдание. Все мы видели лишь находящегося в эпилептическом припадке юношу, но сам он чувствовал, как все его сухожилия растягиваются и перекручиваются, а кости гнутся, меняя форму. Формы его тела менялись, а он при этом испытывал чудовищную боль. Я хочу сказать, что он действительно все это испытывал. Для него это была реальность, хотя мы ее не видели. — Вайс оторвал взгляд от Фабеля и, глядя в сторону, сказал: — Именно в этом я и почерпнул идею своей серии «Иные миры». В первом романе я написал о Даниеле. Я сделал его волком. Не вервольфом, а королем-волком, владыкой всех волчьих стай. Я сделал его счастливым и свободным. Свободным от боли. И это стало моей реальностью. Я видел его таким. — Вайс снова обратил взгляд своих черных глаз на Фабеля и сказал: — Поэтому вы ошибаетесь, говоря, что ваш убийца отходит от книги, не следует точно содержанию сказок. Нет, он точно следует книге... потому что это его книга. Это его реальность.— Но вдохновили его на действия сказки братьев Гримм и, может быть, даже ваша книга.— Вне сомнения. Но вопрос в том, как он будет их интерпретировать. Вы помните, я показывал вам свою коллекцию иллюстраций?Фабель утвердительно кивнул.— Вспомните, сколько художественных интерпретаций сказок братьев Гримм мы видим. И это лишь крошечная часть картин, рисунков, книжных иллюстраций и скульптур, на которые художников вдохновили сказки. Вспомните оперу Хампердинка... Чтобы Гензель и Гретель уснули, Песчаный Человек посыпает их глаза магическим порошком. В оригинальном варианте сказки нет даже намека на это. Интерпретация вашего убийцы — а он, вне сомнения, видит в себе художника — является субъективной и очень личной, как и у других творцов. Интерпретации могут носить извращенный характер. Нацисты присвоили себе сказки братьев Гримм — так же как и иные явления культуры — и интерпретировали их так, чтобы они служили их целям. Печальную известность приобрела одна особенно отвратительная иллюстрация, на которой чистокровная «арийка» Гретель заталкивает в печь старую колдунью. Колдунье иллюстратор придал облик типичной еврейки, каким он сложился в представлении обывателя. Рисунок этот отвратителен, и, если подумать, он предсказывает те ужасы, которые вскоре пришлось пережить людям.— Иными словами, вы хотите сказать, что мы имеем дело с общей темой, а не с каким-то конкретным планом?— Я хочу сказать, — пожал плечами Вайс, — что невозможно предугадать, как он поступит и каким видит дальнейшее развитие событий. Материал, с которым он работает, открывает перед ним широчайшие возможности, предоставляя огромный набор сказок. Любую из этих сказок он может извратить так, чтобы она соответствовала его сценарию.— В таком случае, — сказал Фабель, — да поможет нам Бог.