Глава 43

11.20, воскресенье 18 апреля. Норддейч, Восточная Фризия— Не понимаю, почему ты так плохо относишься к этому месту, — сказала Сусанна, подставив лицо солнцу и беспрепятственно резвящемуся над простирающимся от горизонта до горизонта мелководьем национального парка Ваттенмеер ветру. Они шли по песчаному берегу там, где он граничил с черной, залитой мелкой водой грязью. Сусанна сняла туфли, и песчаная жижа выступала между пальцами ее босых ног. — Мне кажется, что здесь просто великолепно.— Да, и в нем так много разнообразия, — с шутливым энтузиазмом подхватил Фабель. — А во второй половине дня мы можем посетить музей чая или немного поплавать в аквапарке «Океанская волна».— И то и другое меня вполне устроит, — ответила она. — И сарказм твой ни к чему. Я думаю, что в глубине души ты ненавидишь это место не так сильно, как хочешь показать.Мимо них прошествовала еще одна организованная группа, и Фабель с Сусанной пожелали любителям болот «доброго утра», получив в ответ то же пожелание. Эти более серьезные исследователи национального парка Ваттенмеер носили шорты, и их ноги были по колено в густой черной грязи. Возглавлял группу проводник из местных. Сусанна взяла Фабеля под руку, привлекла его поближе к себе и положила голову ему на плечо.— Вовсе нет, — сказал Фабель, — Я не испытываю никакой ненависти к этому месту. Думаю, что мы все примерно так относимся к местам, где выросли. Мы хотим от них скрыться. Особенно если речь идет о провинции. Я всегда считал, что более глубокой провинции, нежели Норддейч, в мире не существует.— Если хочешь знать, Йен, то вся Германия являет собой провинцию. Каждый из нас имеет свой Норддейч. У каждого есть своя малая родина.Фабель покачал головой, и порыв ветра растрепал его светлые волосы. На нем была выцветшая синяя ветровка, старая джинсовая рубаха и легкие хлопчатобумажные брюки, которые он закатал до колен. Ботинки герр криминальгаупткомиссар снял и шагал босиком. Темные очки защищали его глаза от солнечного света. Сусанне еще никогда не доводилось видеть Фабеля в столь неформальном одеянии. В его прикиде было что-то мальчишеское.— Может быть, поэтому сказки жили в Германии дольше, чем где-либо. Мы всегда очень серьезно прислушивались к совету не удаляться от того места, которое хорошо знаем и где чувствуем себя комфортно... от нашей малой родины. Да, кстати, Сусанна, моя малая родина не здесь. Моя малая родина — Гамбург. Я, если хочешь знать, по-настоящему принадлежу городу. — Фабель остановился, нежно развернул Сусанну лицом в сторону суши, где песок менял свой цвет с коричневого на бело-золотой, и сказал: — Пошли назад.Некоторое время они шагали в задумчивом молчании. Затем Фабель показал на одну из возвышавшихся перед ними дюн и произнес:— Мальчишкой я проводил на ее вершине многие часы. Ты представить не можешь, насколько сильно и быстро меняются здесь небо и море.— Насчет моря и неба не знаю, но тебя в детстве я очень хорошо представляю. Ты был страшно серьезным и правильным мальчиком.— Можешь потолковать об этом с мамой, — со смехом сказал Фабель.По причине ему самому не ясной он страшно волновался, доставляя Сусанну сюда на встречу с мамой. Особенно тревожило его то, что они приехали на уик-энд, то есть в те дни, когда он встречался с дочерью. Но как и во время ужина с Отто и Эльзой, красота Сусанны, ее обаяние и умение держаться одержали очередную победу. Правда, когда Сусанна заметила, что мама говорит с очаровательным английским акцентом, Фабель внутренне напрягся. Мама всегда считала, что говорит по-немецки без какого-либо акцента, и Фабель — так же как и его брат Лекс — еще в детстве научился не поправлять маму, когда та допускала неточности в употреблении артиклей. Но Сусанна произнесла это так, что мама не только не обиделась на ее слова, а, совсем напротив, восприняла их как комплимент.Они все ехали из Гамбурга на одной машине, и Сусанна с Габи всю дорогу добродушно подшучивали над Фабелем. Поездка и пребывание в Норддейче одновременно радовали и тревожили Фабеля — впервые со времени развода с Ренатой он вдруг ощутил, что у него снова есть нечто похожее на семью.Этим утром Фабель поднялся первым, оставив Сусанну досыпать. Габи с раннего утра отбыла в Норден — город, отпрыском которого справедливо считался Норддейч. Позавтракал он вместе с мамой, наблюдая за тем, как та справляется с кухонной рутиной. Мама делала все то, что делала еще в его детстве, но ее движения были чуть замедленными, а сама она стала какой-то хрупкой. Они поговорили о покойном отце Фабеля, о брате Лексе и о Сусанне. Мама положила ладонь на руку Фабеля и сказала:— Я хочу, чтобы ты снова нашел счастье, сынок.Она говорила с ним по-английски — на языке, который с самого детства был языком особой близости между ним и мамой. В какой-то степени это был их тайный язык.Фабель повернулся лицом к Сусанне и подтвердил ее предположение:— Ты права, я действительно был ужасно серьезным мальчишкой... Даже слишком, как мне кажется. И теперь, став взрослым, я тоже ко всему отношусь чрезмерно серьезно. Когда я был здесь в последний раз, Лекс сказал: «Ты был страшно серьезным ребенком». Я любил сидеть за домом на дюне и смотреть на море, представляя, как боевые корабли англосаксов плывут в направлении кельтской Британии. Это было для меня важнейшей характеристикой нашего побережья. Я смотрел на воду, всем своим существом ощущая бесконечность Европы за спиной и безграничность моря перед глазами. Думаю, что здесь сыграло роль и британское происхождение мамы. Ведь в этих местах так много начиналось. Здесь родилась Англия. И Америка. Здесь находится колыбель всего англосаксонского мира, от Канады до Новой Зеландии. Это было место сбора англов, ютов, саксов и детей Ингуса тевтонов... — Фабель вдруг замолчал, словно сам удивился сказанному.— В чем дело? — спросила Сусанна.— В текущем расследовании, — с горьким смешком ответил Фабель. — В братьях Гримм. Или, если быть точным, я вдруг осознал, что всегда был рядом с братьями.— Надеюсь, что мы не переходим к обсуждению производственных вопросов? — придав голосу напускную строгость, поинтересовалась Сусанна.— Нет-нет. Просто, упомянув о «морском народе», или детях Инга, я вдруг вспомнил, что впервые прочитал о них в «Тевтонской мифологии» Якоба Гримма. Стоит нам лишь поскрести по поверхности германской филологии или истории, как мы сразу обнаруживаем, что вступаем в контакт с братьями Гримм. Прости, — извиняющимся тоном продолжил Фабель, — но это не деловой разговор. Я припоминаю слова, сказанные мне Герхардом Вайсом. Писатель сказал при встрече: мы думаем, что мы уникальны, хотя на самом деле являемся всего лишь вариациями на одну тему, и в силу этого обстоятельства сказки и легенды не теряют своего значения и звучат для всех людей актуально. Но я постоянно думаю о том, что сказки братьев Гримм такие... такие германские. Даже в том случае, если некоторые из них имеют аналоги за пределами Германии. Итальянцы и французы знамениты своей кухней. На кулинарию у них особые способности. Не исключено, что мы, немцы, имеем исключительную способность на мифы, сказки и легенды. «Песнь о Нибелунгах», братья Гримм, Вагнер и все такое...Сусанна в ответ лишь пожата плечами, и они продолжили путь молча. Оказавшись на широком песчаном пляже за дюнами, подошли к стоящему под навесом двухместному, сплетенному из ивы пляжному диванчику, где оставили полотенца и туфли. Они сели на диван и поцеловались. Навес надежно укрывал их от прохладного ветра.— Итак, — сказала Сусанна, — если ты не намерен увлечь меня в удивительный водный мир аквапарка или не предложишь по достоинству оценить культурные ценности Музея чая, то нам, возможно, следует отправиться домой, чтобы пригласить твою маму и Габи в какой-нибудь приличный ресторан на ленч.