Пролог. Идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков

Ирландия. Корк. 1962 год.

Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш

диавол ходит, как рыкающий лев, ища кого поглотить;

Противостойте ему твердою верою, зная, что

такие же страдания случаются и с братьями вашими в мире.

(*1-е послание Петра 5:8-9)

Заходить с улицы в тёплую церковь было приятно. Даже на окраине Корка погода не унималась, посылая всем жителям деревни неожиданные дожди.

Сквозь приоткрытую массивную дверь пробирался свет уличных фонарей. Быстрый сквозняк пролетел по полам притвора, занося с собой тонкий аромат сырости.

— Зашёл чистым, чистым и уйду, — шепчет себе под нос вошедший.

Тишина. Почти полная. Лишь молитвенный ропот, быстрые движения губ разгоняли плотный воздух внутри помещения. Окуная пальцы в воду, он перекрестился почти как принято. Только в последний момент скинул незамысловатый крест, уводя руку через плечо. В этой небольшой церквушке было на удивление комфортно. Виднелись деревянные, угловатые скамьи и выстеленная дорожка, ведущая к алтарю. Сегодня прихожан было меньше, чем обычно, да и те сидели, погруженные в себя и готовящиеся к исповеди. День уже начинал клониться к завершению.

Лёгкими шагами парень подошел ближе, пока внутри всё бушевало и прыгало, метаясь загнанным кроликом по пространству тела. Бесы то ли рвались сюда, то ли раздражались от текущих речей и едкого запаха ладана. Не поймешь этих созданий.

Одергивая высокий ворот неприметной рубашки, он вгляделся в дёргающееся пламя мелких свечей, что расположились на специальной подставке, отдавая тёплые блики статуе Христа позади. Потом взгляд зацепился за мужчину подле этого сооружения. Приличный, выглаженный, в угольно-сером костюме, с едва заметной щетиной.

Ну зажрался, смотреть тошно. Давай, блять, его бери. Отсыпем себе удачливости на пару веков вперед.

Пока Череватый проходит вперёд и тянет руку к коробке со свечами, в глубине здания нарастает гул. Сначала слышатся тихие пререкания, а потом чуть ли не шипение, вперемешку с криками. Когда он оглядывается, то видит только, как две женщины удаляются, ведя под руки девчонку. Монахини в длинных чёрных рясах что-то говорят ей строго, пресекая сопротивление лишь острым, режущим взором. Глаз протестующей не видно, в полумраке церкви заметны лишь тёмные, словно смешанные с грязью оборки платья и короткая, рваная прическа.

По спине пробегает что-то липкое и булькающее, как вязкая гуща знакомой тьмы. Бес внутри хихикает, и голову пронзает вспышка боли, словно тот крутит кувырки в его мыслях.

Сколько в церквушках паршивцев. И ходят ведь, молятся. Лучше б на кладбище прибежали, кровушки отлили, покормили. Бездари ебаные. Так и сожрёт её помощничек.

Сила всё не унимается, мешая заниматься своими делами. Влад вздыхает, отводя взор от выхода. Мало что ли бесноватых ходит? Да он пока по Европе колесил, столько навидался. Вовек не забудет. Какие-то девицы с подселением явно не стоят того, чтобы заострять на них внимание.

Мужчина рядом с ним заканчивает негромкую молитву. Голос в голове взрывается, рыча резко и хрипло громкое:

Сука, делом займись. Не хуйнёй страдать пришли.

И этот приказ, словно у самого уха шепчется, а диктующий силуэт оседает тёмным сгустком на плечо. В то же время шипение въедается в сами кости. Колеблется, вибрирует по всей черепушке так... Будто сущность звенит в башке церковным набатом.

Парень кривится, да уже хочет рот открыть, попросить великодушного человека по соседству поделиться огоньком свечи, но процесс прерывает громкий, особенно для этого места, вскрик. Весь настрой тут же сбивается, рассыпаясь раздражением по венам. Приходится оглянуться.

Монашка падает пред алтарем, чёрное одеяние сбивается, цепляясь за небольшой выступ.

— Я слышу, слышу голос Господа, — хрипит, раскрывая глаза и оглядываясь на других сестёр. Те подходят с заметным волнением, пытаются уговорить её встать и отряхнуться. — Я всю жизнь ему посвятила, молилась и всегда угождала. Я достойна услышать, прозреть.

Женщина бормотала, и на её старом лице перекатывались морщины. Всё доказывала и доказывала, а стоящие вокруг не знали, что и делать с этим откровением.

Священнослужители прерывать исповедь не могли.

— И во снах ко мне приходят святые. Говорят и говорят! Это послание, наверняка предзнаменование!

— Сестра, успокойся, встань с колен, — приговаривала другая.

В голове у чернокнижника загремело, затрепыхало насмешливым гулом:

Ну и цирк уродов, ты погляди! Возгордилась, падаль облаченная. Да у неё на шее наши сидят, да в уши хуйню заливают!

Бог с ней разговаривает! Святая прям, ёбаный рот.

А старая не унимается, пытаясь описать видение и чуть ли не ползает по жесткому ковру.

Эх, хер с ним, с крадником.

Череватый делает шаг вперёд, машинально поправляя небольшой шарф — тот не особо греет, но успешно скрывает часть шеи с наколотым кадуцеем. В таком набожном обществе только и приходится извращаться, чтоб не попасть под ненависть католиков.

На него устремляются несколько пар глаз. От незнания, что со всем этим делать, они даже позволяют неожиданной надежде проискрить в их радужке.

— Я Владислав, много путешествовал по Ирландии и изучал местные монастырские каноны, — говорит остальным мягко и словно знающе. Обманчиво ласково. Потом глядит на женщину у алтаря, продолжая. — Я стараюсь помогать тем, кому могу, ведь быть надо милосердными, как Отец ваш милосерд.

Бес внутри хохотал, как прокажённый, а на лицах, которые были видны среди черной вуали, застыл непотаенный интерес. Все замерли и стало неожиданно тихо. Пару секунд присутствующие переглядывались нервно, посматривая на других прихожан — чтобы те тревогу не забили.

Девушка чуть пониже, с округлыми чертами лица, всматривается в него, слыша твёрдый акцент, а потом утверждает с явной тревогой:

— Вы не местный.

— Нет, я родился в Польше. Но вера едина для всех, — Он зажигает свечу. Ложь дается легко и привычно. — Мои молитвы могут звучать непривычно, но, если позволите, я попробую подарить сестре спокойствие.

Молчание. Их лица напряжённо скованны, но кто-то всё же задает вопрос:

— Вам вéдомы другие молитвы?

— Я изучал ранние латинские тексты. Они сложнее, чем современные, но... более близки мне по духу, — чуть склонив голову, Влад проскользил тёмным взором по ним всем. Ниже продолжала метаться служительница церкви, беспокойно рассматривая распятие, висевшее чуть дальше алтаря.

Рядом стоящая женщина перекрещивается, раскрывая губы для тихих фраз самой себе, потом шепчет:

— Сестра Тереза снова слышит голоса. Говорит, Господь ей велит молиться и передавать слова.

— Святой отец вернётся скоро, может, стоит подождать? — раздаётся сомнение.

— Если вы хотите, то можете дождаться, — он невинно пожимает плечами. — Но это не изменит моих переживаний по поводу чужого состояния.

Монахиня на ковре затыкает уши, губы морщинистые поджимает, да зажмуривается сильно-сильно. Что-то морочит ей сознание, и никто не хочет продлевать эту тревожную сцену. Одна из стоящих перебирает ткани на рясе и смотрит на другую, с явным вопросом: «Не сделает ли упущенное время хуже?».

— Попробуйте помочь, но не забывайте, Господь всё видит, — всё же выносит вердикт самая старшая из них. Кивает.

— Конечно, сестра, — чернокнижник удовлетворенно поворачивается, дабы установить зрительный контакт с бесноватой.

У той зрачки бегают почти истерично. Она слышала Бога. Она была ближе к Нему, чем кто-либо. Так молвило сознание. Но совсем не ангелы шепчут человеку в ухо, когда он полон гордыни.

Апостолы должны были быть ловцами человеков. Разжигать в чужих сердцах веру, надежду, любовь. Но насколько они справились, раз люди пресмыкаются, падают на колени от страха пред гневом чужим, отрекаются от всего лишь бы получить ответы на свои вопросы? Это не уважение и созидание, это чистый ужас и отчаяние, кипящие в крови.

Рабство воспевается, когда приходит отклик. Но можно ли назвать его истинной верой? Где граница между богопочитанием и слепой покорностью, между святым призывом и демонической сделкой? Ведь не только апостолы ловят человеческие души. Бесы делают то же самое и, говоря прямо, быстрее и эффективнее. Ведь разница этих миров только в скорости отклика.

Парень расфокусировано смотрел на огонь, начиная со всем знакомого «Отче наш», естественно, на латинском — все службы здесь велись на этом языке. И это лишь увеличивало доверие — он кожей чувствовал, как в такт словам двигаются рты остальных девушек. Надеялись, что поможет.

— Нима. Огавакул то сан ивабзи, Он еинешукси ов сан идевв ен и, Мишан мокинжлод меялватсо ым и, Ежокя ашан иглод ман иватсо и, Сенд ман джад йынщусан шан белх, — теперь уже незнакомые фразы полились изо рта, завораживая монотонным звучанием яркое пламя. — Илмез ан и исебен ан окя, Яовт ялов тедуб ад, Еовт Еивтсрац Тедиирп ад, Еовт ями Яститявс ад! Хесебен ан исе, Ежи Шан Ечто. (*Перевернутая молитва "Отче наш", которая используется в чернокнижных практиках.)

Измененные архаичные молитвы... Насколько быстро другие верят в удобную ложь, если это приносит им ценность? Насколько быстро начинают воспевать, даже не пытаясь добраться до истины?

Не во имя Отца, Сына, да Святого духа.

— Вижу тебя, ко мне пойдём. Пойдём работать вместе, говорю. Откуплюсь, накормлю, — минуты шли, а говор всё искажался. Но главное, что сестра Тереза замерла и взора с него не сводила. Как приворожённая. — На ближайшем перекрёстке отплачу, нечего женщину мучить, всё равно проку не будет. А мы поработаем, всё вместе поделаем.

Огонёк свечи увеличился, рыжими лепестками маяча перед глазами. Чернокнижник старался не переходить в жуткий шёпот, не ускоряться слишком сильно, а делать вид, что продолжает читать на латинском. От женщины потянуло согласием. Плотной, невидимой жидкостью окутало руки — нечисть тянулась, хотела перескочить в более выгодного человечешку.

— Через огонь впускаю. По рукам, по ногам входи, унесу тебя с собою. Отпускай, отпускай её. Отпускай, — смотрит исподлобья и ладонь к чужому лбу аккуратно прикладывает.

Даже чувствует спиной всё внимание прихожан после этого жеста. Грудная клетка свербит, и ноша формируется внутри. По конечностям, по венам идёт. Давит, распирает силой, пытаясь двинуться хоть в какую-то сторону настолько резво, что в считанные секунды тело наполняется скованностью.

В это время монахиня выдыхает. Гора с плеч в один миг слетает, оставляя только чувство непонимания от своего положения и лёгкий шум в мыслях.

— Тихо... стало так тихо, — выдыхает тяжело.

Череватый отстраняется и, сдерживая острые фразы на языке, пытается начитать последний раз «Отче наш». Для правдоподобности, конечно. Но каждое слово, как нож под рёбра. Режет и вызывает отторжение. Хочется скривиться, к чёртовой матери послать их певучие речи и мягкие восклицания. Пересилив себя, всё же дошёптывает.

Руки, ноги — всё накрывает тяжестью. Он не слышит, но сёстры поднимают грешную, да благодарят его, сверкая удивлением. Некоторые, более осторожно вглядываются в этого «чудотворца», как в мазки на рукописной иконе.

— Да благословит тебя Господь за твоё милосердие, — крестится одна из женщин, переводя взор то на парня, то на сестру Терезу, поправляющую рясу.

— Но что ты ей сказал? Какие слова? — прищуривается старшая.

— Я лишь молился. Только искренняя молитва способна принести покой, — отвечает спокойно, сглатывая отвратительный ком, застрявший поперёк горла, — но мне пора, правда.

— Быть может, вы сможете ещё раз навестить нас, Владислав? — выступила вперёд сестра Елена, осторожно склонив голову. В больших глазах нарисовалась смесь надежды и любопытства.

Все затихли. Только свеча трещала, догорая в пальцах чернокнижника. Он глубоко вздохнул, возведя взгляд ввысь. Там, по обе стороны нефа тянулись изящные колонны, строгие и величественные. Они сливались с белизной растянутого, сводчатого потолка.

Череватый думал несколько секунд. Обещать или нет? А бесы внутри наводили шумихи, поторапливая и подгоняя.

Да пиздуй ты уже отсюда. Встретитесь ещё, даже гадать не надо. Говори и уходи.

— Мне нужно завершить некоторые дела в городе. Но если вы хотите, я загляну снова... через какое-то время?

Сцепив ладони меж собой, всё та же старшая монахиня задумчиво кивает, поддерживая предложенную идею.

— Хорошо. Мы... мы будем благодарны, если вы придёте, Владислав.

Он понятливо отступает, а та, кто спрашивала о повторной встрече не сдерживает улыбки, а когда чернокнижник прощается сбивчивым «До встречи, сёстры. Пусть Бог хранит вас», поворачивается к Терезе. Что это было для них? Чудо Господне?

И всё же, с подачки одной из сестёр нарастает шёпот. Осторожный такой, недоуменный.

— Постойте... он говорил, что его зовут так необычно, Владислав?

— Где-то я уже слышала это имя. В Дублине? Или в Голуэе...

— Да, его знают... Говорят, он странствует по монастырям, читает старые молитвы. В Кашеле его встречали, кажется.

— В Кашеле? Точно, там ходили слухи, что он помогает успокаивать тревожных... и с настоятелем общается.

А парень вышел из церкви и вдохнул свежего вечернего воздуха. Дождь закончился и теперь только небольшие лужи на дорогах напоминали о непогоде. Ушей касался дальний гудок автомобилей, шелестели листья на деревьях, а его самого чуть ли не на изнанку выворачивало от энергии помощников. Вот же блять... Дожил до двадцати одного, а нечисть всё равно берёт своё, несмотря на годы практики.

Подставляя хмурое лицо ветру, попытался выкинуть из головы тот фарс, что произошел несколько минут назад. Вот только в мыслях продолжала всплывать застрявшая в грехах служительница.

Кто же на самом деле ловец душ?

Разве тот, кто проповедует?

Или тот, кто предлагает то, что услышат?