Мертвый с высунутым языком

**Фрагмент: "Мёртвый с высунутым языком"**

Это была одна из тех редких минут, когда боль в спине отступала, а скука становилась таким же острым ощущением, как и боль. Или, возможно, ему снова нужно было проверить границы её чувств — на этот раз с помощью самого чёрного, почти детского юмора.

Он выбрал место в гостиной, на пути от лестницы к кухне. Аккуратно, без лишнего драматизма, опустился на ковёр, раскинув руки. Его трость, отодвинутая в сторону, прислонилась к ножке кресла, как немой свидетель. Но в этот раз он добавил новую деталь, доводящую абсурд до предела — он высунул язык. Совсем чуть-чуть, с таким идиотски-серьёзным выражением лица, будто его скосила внезапная и нелепая кончина.

Сериз спускалась по лестнице, что-то бормоча себе под нос о сюжете новой главы. Она увидела его первой — распластанного на полу, с бледным лицом и этим дурацким языком.

Она застыла. Её взгляд скользнул от его неподвижной фигуры к трости, а затем обратно к его лицу. И вместо крика, вместо слёз, из её груди вырвался звук. Не плач. Не вопль.

Это был смех.

Короткий, сдавленный, почти истерический смех, который перешёл в громкий, раскатистый хохот. Она схватилась за перила, чтобы не упасть, её тело тряслось от конвульсий неудержимой, абсурдной реакции.

«О боже... — выдохнула она, смеясь так, что слёзы выступили на глазах. — О боже, Рейм, ты... ты полный идиот!»

Она подошла к нему, всё ещё хихикая, и села на корточки рядом с его головой.

«Ты... — она ткнула пальцем в его высунутый язык, — абсолютный, безнадёжный идиот.»

Он не выдержал. Его веки дёрнулись, а затем он открыл один глаз, потом второй.

«Ты не испугалась?» — спросил он, его голос был приглушённым из-за неудобного положения.

«Испугаться? — она вытерла слёзы смеха с щёк. — Я чуть не описалась! Ты выглядел, как стервятник, который попробовал батарейку на вкус и ему не понравилось!»

Он убрал язык и фыркнул, пытаясь сохранить серьёзность, но его губы уже дрожали от сдерживаемого веселья.

«Я думала, ты серьёзно! С этим своим... лицом и языком!» — она снова рассмеялась, легонько шлёпнув его по плечу. «Ты настоящий псих. Но, чёрт возьми, забавный псих.»

Он сел, потирая затекшую шею. «Я пытался добавить драматизма.»

«Ты добавил клоунады, — поправила она, протягивая руку, чтобы помочь ему встать. — В следующий раз, если захочешь притвориться мёртвым, хотя бы глаза закати. Это классика. А язык... — она покачала головой, всё ещё улыбаясь, — это уже перебор. Даже для тебя.»

Она подняла его трость и вручила ему. «Мёртвые не высовывают языки, дорогой. Они просто... лежат.»

Он опёрся на трость, глядя на неё, и в его глазах светилось странное облегчение. Она не плакала. Она смеялась. Она видела в его чёрном, отчаянном шутовстве не трагедию, а фарс. И в этом, возможно, и была их единственно возможная форма исцеления — находить смешное в самых тёмных углах их общей реальности.