Ее печенье

Но потом был тот случай с печеньками. Она испекла миндальное печенье — хрустящее, в сахарной пудре, — и раздала охране у ворот. Смеялась, шутила, кто-то из молодых ребят даже покраснел, принимая угощение.

Рейм наблюдал с террасы — молча, с каменным лицом. И когда она вернулась, счастливая и припорошённая мукой, он сказал ледяным тоном:— Ты слишком фамильярна с прислугой. Это неподобающе.

Она остановилась, удивлённая.— Это просто печенье, Рейм. Я же не приглашаю их на чай в нашу спальню.— Именно так это и начинается, — он отвёл взгляд. — С маленьких жестов. Потом — панибратство. Потом — неуважение.

Она подошла ближе, изучая его лицо.— Ты... ревнуешь? — в её голосе прозвучало недоверие. — Из-за печенек? Неужели ты настолько жадный?

Он резко повернулся к ней, и в его глазах вспыхнул настоящий огонь — не гнева, а уязвлённой гордости.— Я не ревную. Я не терплю фамильярности. Ни к себе, ни к тебе. Ты не должна быть для них «милой барышней с овсянкой». Ты — та, ради которой я снёс бы этот мир к чёрту. И они должны помнить об этом. С должным расстоянием.

Она смотрела на него — и вдруг поняла. Это не про печенье. Это про то, что её улыбки, её тепло — это что-то, что принадлежит ему. Только ему. И когда она раздаёт это кому-то ещё — даже в виде глупого печенья — он чувствует угрозу. Не своей власти, а их хрупкому миру, который он так выстроил.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Больше не буду.— Пеки, если хочешь, — он пробормотал, уже отворачиваясь. — Но пусть Мартин раздаёт. Без... твоего участия.

Она не спорила. Но позже, когда он сидел в кабинете, она вошла без стука, подошла к его креслу... и снова коснулась губами его пульса.

— Что на этот раз? — спросил он, не открывая глаз.— Убеждаюсь, что ты всё ещё мой жадный, ревнивый страж, — прошептала она. — И что твоё сердце бьётся так же быстро, как и тогда, когда я впервые его поцеловала.

Он не стал отрицать. Потому что она была права. И maybe, именно поэтому он разрешил ей оставить те печенья — но только если она будет печь их в его форме. В форме звёзд. Потому что только он будет знать, что эти звёзды — с его кухни. И с её рук.