Глава 26. Род

1633. Вечер. Покои султана.

*В покоях горят свечи, на низком столике разложены карты.Мехмед сидит в кресле, держа кубок вина. Халиме напротив — с документами*

— Если я поведу войско к границам с Сирией, мне нужны люди надёжные. Я хочу видеть рядом Сулеймана-пашу, Мухаммада Челеби... и Искандера-пашу.

— Искандера? А что насчёт него? Ты давно его видел?

Мехмед хмурится, на мгновение задумывается.

— Хм... действительно, уже давно не появлялся при дворе. Ни на советах, ни в казне. Даже донесений не присылал.

— Слишком тихо. Слишком долго. Это подозрительно....Может, он бежал.

— Бежал? Искандер? Это невозможно...

Он замолкает. Взгляд его становится тяжёлым.— Хотя... если сопоставить... действительно, всё указывает на это.

— Вот именно. И если он бежал — то не один. У него должны быть сообщники здесь, в столице.

— Единственный, кто мог знать его шаги — его жена. Значит нужно будет допросить Атие...

— Брат мой... государство требует твоего внимания, но ты слишком долго игнорируешь продолжение рода. Династия должна идти от тебя. Мы должны всем показать это.

— Халиме... сейчас слишком много государственных дел. Что толку в пустых ночах?— Но уже слишком долго ,ни одна ночь не проведена с наложницей. Разве хотя бы одна ночь не стоила бы того, чтобы показать, что династия Османов живёт и будет продолжена?— Халиме... бумаги, государство... есть более важное сейчас...—*перебила* Это из-за Бейхан, Да?! Неужели твои чувства к ней были взаимны? Неужели с самого начала она не была частью нашего плана?

(Мехмед замешкался, молчит, взгляд опущен.)

— Разве ты ей не сказал? Разве не понимаешь, что после родов она уедет в ссылку?

(Мехмед раздражён, поднимается, готов возражать.)

— Халиме, не лезь к ней. Никуда она не поедет, Она останется здесь, со мной. Все таки она моя жена...*Халиме вздыхает, делает шаг ближе, смотрит прямо в глаза, голос как удар*— Ты не смеешь перечить моему приказу. Не забывай, что ты сидишь на престоле только благодаря мне. Бейхан уедет.А будешь противиться я вас разведу!

(Мехмед молча кивает, покорно опуская взгляд)— Сегодня на ночь приведу тебе наложницу, развлекайся брат!

*Халиме слегка улыбается, удовлетворённая, и выходит. Мехмед остаётся один, внутренне борясь, но вынужден подчиниться, вдруг стук в дверь, Султану сообщили, что в покои просится Бейхан Султан, тот конечно впускает её*

— Госпожа моя...Ты выглядишь нездорово, как ты?

— Мехмед... как ты мог позволить казнить всех шехзаде? Они были моей кровью, племянниками... Это невозможно забыть.

— Байхан, ты знаешь, что это было необходимо. Порядок в государстве выше всего.

— Не могу... не могу понять, как можно было лишить их жизни. Они ведь были еще совсем детьми, они не успели ещё ничего сделать.*плачет *

— Я не поступил легко. Я думал о державе, о гареме, о народе... о тебе.

— Ты думаешь о государстве, но я думаю о семье! О наших детях, о тех, кого мы теряем каждый день в этом дворце.

(Они стоят рядом, долгий взгляд, разговор продолжается. Байхан всё ещё дрожит, слёзы не прекращаются, Мехмед пытается держать себя в руках, голос мягчает.)

— Бейхан... скоро ты будешь матерью. Это наша жизнь, наш путь. Сохрани силы для нового шехзаде, для будущего Османов.

(Бейхан глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться, но внезапно сжимает живот)— Ах! Мехмед...

(Она опирается на стол, слуги спешат к ней. Мехмед бережно поддерживает её руку. Дворец окутан напряжением: разговор прекращается, всё внимание — на матери и её ребёнке. Халиме наблюдает издалека, не вмешиваясь.)

1634. Глубокая ночь. Трабзон.

*Дворец спит. Искандер, измученный мыслями о походе на столицу, засыпает.Ему снится: зал дворца окутан мягким светом, сквозь туман выходит женская фигура. Это Нилюфер.  Не было в её очах прежнего мягкого тепла: печаль и укор гасили привычный свет милости.

— Ни...Нилюфер?*потер глаза*

Она смотрит на него не с гневом, но с глубокой печалью.

— Ты всю свою жизнь, Искандер, смотрел на меня с тем огнём, который даже смерть не смогла загасить, — голос её звучал тихо, как шелест осенних листьев. — Но разве та любовь, которой ты жил, может обернуться жаждой власти? Ты клялся быть опорой моему сыну, перед смертью я вручила его тебе, а ныне твой взгляд остановился на его престоле. Разве трон — это награда за верность? Разве дружба измеряется венцом?

Искандер опускает голову.— Я не ради себя иду. Я хочу смести предателей, что запятнали престол.

Она делает шаг ближе, её голос звучит уже суровее:

— Предатели ослабили державу, и ты решил, что вправе поднять руку на судьбу, — её глаза блеснули болью. — Но знай, Искандер: сердце матери не подвластно трону и времени. Мой сын умрёт лишь тогда, когда за ним приду я сама. А пока я не пришла, его жизнь стоит крепче всех стен дворца.

*И вдруг — словно из глубины воспоминаний, перед глазами Искандера вспыхнул образ.Та, которую он когда-то называл своей радостью, своей болью — юная Нилюфер. Взгляд её, мягкий, но твёрдый, словно из иного мира, пронзил его насквозь.*

— Искандер... — словно шёпот ветра, словно эхо старой песни. — Я ведь знаю тебя. Ты никогда не смог бы так поступить. Не со мной. Не с моей семьёй. Я не отдала бы в твои руки самое дорогое, что оставалось мне после смерти, если бы верила хоть на миг, что ты предашь. Так ты оберегаешь что ценно для меня? Нет... Это всё сон, я знаю, что ты верен мне своей душой и телом. Я верю тебе, Искандер.

С этими словами её образ растворяется в тумане, а Искандер просыпается в холодном поту, осознавая, что даже во снах его преследует напоминание о законном наследнике.