Прописи

  У него была особая анатомия.Под литой карамелью кожей, вместо молочных костей и розовых мышц – его тело стало домом для тысячи пружин. В руках, ногах, пальцах, ступнях, даже в лице и в самих глазах. Пружин было настолько много, что они не смогли спрятаться в его организме, и выступили шоколадными кудрями наружу.

Стоило пружине рта растянуться – улыбка выпрыгивала на его лице, даже вспыхивала рядом белых зубов. Освещенным собственным оскалом, ему нельзя было дать больше шестнадцати. Да и никто и не давал, ведь улыбался он постоянно. Поэтому, мы ждали его прихода как фейерверк в новогоднюю ночь.

И эта ночь, эта встреча, была пропитана темным синим цветом, сладостным беззвучием и интригующей темнотой. Идеальная ночь для фейерверка, идеальное время чтобы увидеть его, забавным, игривым, счастливым, сияющим детским восторгом, таким, каким мы привыкли его видеть, каким мы привыкли его любить.Мы ждали его, а когда явился, то были настолько рады, что никто не обратил внимание на какие-то осколки грусти, которые застряли в его пружинах.Мы смеялись и веселились, как было принято в нашей компании, делали это так громко, что никакая грусть не могла проникнуть сквозь барьер шума и нашей беспечности. Выскочили на улицу, схватились за скрученные бумагой табаком, бойко заговорили что-то, чтобы окончательно прогнать молчание из нашего круга. И на секунду вспыхнул огонек его зажигалки. Будто бы загоралась не сигарета, а фитиль. В этот момент мы что-то и заметили. Слова застряли в нас, глаза невольно вцепились в его фигуру. Хрупкую, юношескую и почему-то по-иному сломленную.

Он сгорбился. Кашель вырвался наружу вместе с соленной влагой на глазах. Его горло беспощадно раздиралось. -Такое чувство, - и он закашлял снова, плечи затряслись, - что мир стал углом. И этот угол уперся, колет мне, - палец его скользнул по шее, уперся в кадык. Он снова закашлял. - Ты будто дымом подавился. На лице скользнула улыбка, как Слабый огонек взмыл в небо с тихим свистом. - Я так устал. скользит свет от фар проезжей машины. - Я жизнью подавилсяОн всегда был самым счастливым, самым радостным, самым озорным из нас, и возможно оттого, мы с таким удовольствием наблюдали за его грустью.Видеть печаль в том лице, что всегда улыбалось тебе - удовольствие для искушенных эстетов, для тех любителей искусства в чьих головах кроются воистину садистские мотивы.Счастливые люди, а уж тем более веселые, страдают так ярко, так горько и глубоко, что даже не успеваешь удивиться тому факту, что этот человек, сборище смешков, вскриков, хохота и кривляния, способен устать от самого себя и не способен сдержать своих слез.И по привычке, натягиваются щеки и губы, оголяются зубы. И даже когда он мучается сам от себя, то делает это также ярко как и веселится. Он стоит, а мы наблюдаем фейерверк его печали.

Слабый огонек взмыл в небо с тихим свистом. - Я так устал. Еще один. Он расплескался на несколько блеклых искр, но прозвучал также негромко и неуверенно. - Я так от всего устал, - руки прикрыли лицо. Следующий. Огненные брызги озарили небо с жалобным завыванием- От себя, от работы, от друзей, от страны. Грохот. Взрыв. Небо окровавлено настоящим салютом. Закончилась прелюдия.- Я ненавижу себя! - сломалось тело под тяжестью собственного позвоночника. Пальцы жестоко впились в кожу, запутались в кудрях. Новый выстрел в небо прозвучал слишком рано. Салют гремел, не дав предыдущему замолкнуть. - Ненавижу свою жизнь! Все выстрелили. Всё выстрелило. Ночь озарилась, оттого что огни стали драться друг с другом, сливаться, кричать вместе и отдельно. Вопить и громко плакать, бить себя в грудь, рвать пружины.

Он громко шмыгнул носом, пока последний красный светлячок с вистом описал петлю в высоте и потом окончательно потух. Хлопок. Он распрямил плечи. Все огни исчезли. Фейерверк закончился. Он запрокинул голову вверх, а на небе ни одной звезды, ни намека на облако.

- Пусто. И говорил он не о небе.