ГЛАВА 17

Следующий день прошёл как в дымке, словно кто-то погрузил меня в густой, вязкий туман, в котором всё звучало приглушённо, как через стекло. Я почти не разговаривала. Внутри были пустота, тишина и сухой звон. Щека саднила тупой, ноющей болью, и я избегала зеркал. Как будто в отражении могла увидеть не синяк, а нечто большее.

Эмили почти не отходила от меня. Она не говорила лишнего. В этом молчании была и тревога, и забота, и злость. Мы не говорили о вечеринке. Не вспоминали имени Лукаса. Но он висел в воздухе, как запах дыма от костра, который прочно въелся в волосы и кожу.

Я вычеркнула воскресенье. Проглотила его, как горькую таблетку. Просто исчезла из него.

А потом наступил понедельник.

Каменные ступени университета отдавали холодом. Слабое октябрьское солнце пробивалось сквозь облака, щекотало затылок, а ветер цеплялся за шарф. Сентябрь был намного теплее, чем наступивший октябрь. Люди начали одеваться в куртки, пальто, шапки, укутываться в шарфы

В коридорах универа пахло кофе, пыльными книгами. Мы с Эмили и Микки поднимались по лестнице. Эми пыталась уговорить меня попросить миссис Ивэнт о замене напарника.

— Уже слишком поздно, — пробормотала я. — Завтра мы представляем проект. Она не согласится.

Мы только ступили на второй этаж, когда впереди раздался шум. Сначала неразборчивый, но быстро нарастающий. Толпа студентов, как по команде, начала расступаться, создавая коридор.

— …я же говорю, это бред! — голос Лукаса зазвучал резко, сорвано. В нём чувствовался надрыв.

Я инстинктивно съёжилась.

Он стоял перед кабинетом Хеллера, красный, напряжённый, как оголённый провод. Напротив — сам ректор: высокий, с каменным лицом. Чуть в стороне ещё один мужчина. Статный, молчаливый, в дорогом пальто и строгом костюме. Его лицо словно высечено из камня, а взгляд ледяной, безжизненный.

— Ты ведёшь себя как безответственный ребёнок, — ровно проговорил ректор. — Поведение неадекватное, жалобы множатся, расползаются слухи о наркотиках. Преподаватели задаются вопросом: когда ты начнёшь стабильно появляться на парах?

— Я был трезв на вечеринке! — голос Лукаса сорвался. Он шагнул вперёд. — Люди врут. Особенно когда это обо мне.

— У нас три заявления от студентов. Три! — Хеллер оставался спокойным, — Все описывают одно и то же: ты был агрессивен, невменяем. Слишком много, чтобы быть просто совпадением.

Я заметила, как взгляд Форда метнулся в сторону. Его глаза резко изменились. Сжав кулаки, он замер.

— Ты снова устраиваешь спектакль? — холодно произнёс мужчина в пальто. Его голос был тихим, но от этого только страшнее. — Я ехал три часа, чтобы услышать, как ты орёшь, словно уличный мальчишка?

— Папа... — Лукас сильнее сжал кулаки. — Это недоразумение.

— Недоразумение в том, что ты позоришь мою фамилию, — отчеканил отец.

И тогда Лукас взорвался:

— Может ты наконец перестанешь делать вид, что тебе до меня есть дело только тогда, когда я «позорю фамилию»?!

Ссора была как разряд молнии: быстрая, громкая, резкая. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, и не могла просто смотреть на это. Не могла остаться в стороне.

— Простите.., — слова вырвались из меня неожиданно громко. — Простите, что вмешиваюсь.

Все трое повернулись. Лукас с расширенными зрачками, ректор с раздражением, отец Форда — с безмолвной настороженностью. Люди вокруг зашептались.

— А вы кто? — строго спросил отец Лукаса, сдвинув брови.

— Холли Хавьер. Мы с Лукасом в одной группе. Работаем над исследованием по психологии, завтра сдаём проект.

Мой голос дрожал, но я не позволила себе остановиться.

— Я была на той вечеринке. Он… практически не пил, не употреблял ничего. Он был резким, да. Но не опасным. Я видела, как себя вели другие — как раз они и были пьяны, неадекватны. Им могло показаться.

Пауза. Тишина. Мистер Хеллер смотрел на меня, будто пытаясь что-то вычитать по выражению лица.

— Даже преподаватели жалуются, — наконец сказал он. — Этот парень абсолютно неуправляем.

— Я не оправдываю его, — сделала вдох. — Но иногда то, что мы видим — это не причина, а следствие. Возможно, стоит попробовать понять Лукаса, прежде чем поставить крест. Он не идеален. Но точно не монстр.

Долгое молчание.

— Один последний шанс, — наконец произнёс ректор. — Поблагодари… мисс Хавьер.

Лукас молчал, как будто не слышал. Или не мог заставить себя выговорить «спасибо».

Я вернулась к Эмили и Микки, чувствуя, как пульс стучит в ушах. Они обе выглядели так, будто готовы были сжечь меня.

— Ты что, с ума сошла?! — голос Эмили дрожал от ярости. — Ты впряглась за него? После всего?

— Я… не могла иначе.

— Он ударил тебя! Холли, он ударил тебя! — Микки метнулась ближе. — Если бы я была там, я бы... да я бы его кастрировала, клянусь.

— Это не защита, это... — я запнулась.

— Что?! — Эмили скрестила руки на груди, — Жалость? Благотворительность?

Я не знала, что ответить. Всё казалось слишком сложным и слишком запутанным.

Я ни разу в жизни не врала преподавателям. Я понимала, что возможно Лукас был под... чем-то. Но почему-то решила ему помочь, выгородить, защитить.

* * *

Вечером мы сидели в библиотеке. Я, Лукас и тишина, натянутая между нами, как канат над пропастью. На столе перед нами были ноутбуки, бумаги, схемы. Мы заканчивали наш проект о стрессовых реакциях. Как иронично!

— Зачем ты это сделала? — спросил он тихо, не отрывая взгляда от экрана.

— Считай это компенсацией за мотоцикл, — отозвалась я холодно, сразу поняв, о чем он, — Хотя, по-хорошему, ты чуть не сбил меня и Эмили в тот день.

Он хмыкнул. Его взгляд скользнул по моему лицу.

— Синяк большой?

Я машинально дотронулась до щеки, где всё ещё пульсировала боль под толстым слоем тонального крема.

— Не начинай, — отрезала я.

— Прости, — сказал он тише, чем прежде.

— Нет. — Я подняла ладонь. — Не надо. Просто не надо.

Пауза.

Я вздохнула спустя минуту тишины:

— А вот перед Барбарой ты должен извиниться. Не знаю, что произошло между вами, но в любом случае это не даёт тебе права вести себя так с девушкой.

— Ты права, — не раздумывая, ответил Форд.

Я удивлённо посмотрела на него, но не ответила, только кивнула.

— Тебе не стоило влезать, — добавил Лукас, — Меня бы не отчислили. Помнишь, я как-то говорил про привилегии? У моего отца много денег. Он знает ректора. Понимаешь, к чему я веду?

Я сжала губы и замерла.

— То есть ты просто пользуешься положением? — медленно спросила я. — Пока другие мечтают сюда попасть, ты…

— Добро пожаловать в реальный мир, Холли, — спокойно бросил он.

Я отвернулась к экрану. Мы продолжили работать, но напряжение витало между нами, как пар в душной комнате.

Когда за окном начало темнеть, я молча встала и начала собираться. Лукас последовал моему примеру.

— Прокатимся, как тогда? — спросил он вдруг.

Я застыла.

— Нет. Завтра мы сдадим работу и всё. Больше ни на шаг друг к другу не приближается.

— Почему?

— Ты серьёзно спрашиваешь? — я резко обернулась. — Ты ударил меня!

— Я ведь пытался извиниться.

— Мне не нужны извинения. Факт того, что ты это сделал, ничто не отменит.

— Я не думал, что это ты подошла тогда. Мне казалось, кто-то из парней.

— А, ну конечно! Парней можно бить, да? — я раздражённо закинула ноутбук в сумку.

— Да черт.., — Лукас провел рукой по волосам, сжимая их пальцами, — Я не это хотел сказать.

— Неважно. Мы изначально не должны были никак контактировать после той вечеринки, когда я извинилась за мотоцикл.

— Так почему, Холли? Почему всё пошло иначе? Почему мы продолжаем пересекаться?

Он шагнул ко мне медленно, выверенно, как хищник.

—  Что ты чувствуешь ко мне? — продолжал он, пока я медленно отходила назад. Лицо загорелось.

— Я... просто боюсь тебя после дня рождения Николаса.

Он резко остановился. Я увидела, как его лицо закаменело, как сжалась челюсть. А затем просто развернулась и вышла.

* * *

На улице было прохладно. Я шла в сторону общежития, вцепившись в ремешок сумки, и только сейчас поняла, как быстро стучит сердце. Как горят щёки. Я уткнулась носом в шарф, ускорив шаг.

Почему? Почему я его защищаю? Почему думаю о нем? Есть ведь что-то. Что-то, что держит. Что заставляет сердце биться чаще, когда он смотрит на меня. Что шепчет — он другой…

Чёрт возьми, за этот проклятый месяц Лукас Форд со всеми своими перепадами настроения, оголёнными нервами и ледяными глазами каким-то образом засел в моё сердце. И, кажется, вырвать его оттуда будет уже невозможно.