Часть 4

Желание убежать, которое охватило Дженни при виде сенатора, объяснялось тем, что она считала свое положение унизительным. Ведь сенатор о ней хорошего мнения, какой стыд, что он застиг ее за столь низменным занятием! Она наивно воображала, что его интерес к ней вызван чем угодно, только не ею самой.

Когда она вернулась домой, дети уже рассказали матери о ее бегстве.

- Что это с тобой случилось? - спросил Джордж, когда она вошла в комнату.

- Да ничего, - ответила она, но тут же объяснила матери: - Мистер Брэндер проходил мимо и увидел нас.

- Вот как? - негромко воскликнула миссис Герхардт. - Стало быть, он вернулся. Но почему же ты убежала, глупенькая?

- Просто мне не хотелось, чтобы он меня видел.

- Ну, может, он тебя и не узнал, - сказала мать не без сочувствия.

- Да нет, узнал, - прошептала Дженни. - Он меня раза три окликнул.

Миссис Герхардт покачала головой.

- Что случилось? - спросил Герхардт, услышав разговор и выходя из соседней комнаты.

- Ничего, - ответила жена, которой вовсе не хотелось объяснять, какую большую роль сенатор стал играть в их жизни. - Какой-то человек напугал их, когда они несли уголь.

Позже в тот же вечер прибыли рождественские подарки и повергли все семейство в необычайное волнение. Герхардт и его жена не могли поверить своим глазам, когда фургон бакалейщика остановился у их дверей и рассыльный, здоровый малый, стал перетаскивать в дом пакеты. После безуспешных попыток убедить рассыльного, что он ошибся, Герхардты с вполне понятной радостью стали рассматривать всю эту благодать.

- Да вы не беспокойтесь, - уверенно сказал рассыльный. - Уж я знаю, что делаю. Ваша фамилия Герхардт, верно? Ну вот, это вам и есть. Миссис Герхардт не могла усидеть на месте и, взволнованно потирая руки, повторяла:

- Ну, разве не чудесно!

Сам Герхардт расчувствовался при мысли о щедрости неведомого благодетеля и склонен был приписать случившееся доброте крупного местного фабриканта, у которого он когда-то служил и который неплохо к нему относился. Миссис Герхардт подозревала истинный источник неожиданной радости и была тронута до слез, но промолчала. Дженни же сразу догадалась, чьих это рук дело.

На второй день рождества Брэндер встретился в отеле с миссис Герхардт - Дженни осталась дома присматривать за хозяйством.

- Как поживаете, миссис Герхардт? - приветливо воскликнул он, протягивая руку. - Как встретили праздник?

Бедная миссис Герхардт робко пожала его руку; глаза ее мгновенно наполнились слезами.

- Ну-ну, - сказал он, похлопывая ее по плечу. - Не надо плакать. И не забудьте взять у меня белье в стирку.

- Не забуду, сэр! - ответила она и хотела еще что-то сказать, но он уже отошел.

Теперь Герхардт постоянно слышал об удивительном сенаторе из отеля, о том какой он любезный и как много платит за стирку. Простодушный труженик легко поверил, что мистер Брэндер - добрейший и благороднейший человек.

Дженни и сама думала так же и все больше восхищалась сенатором.

Она становилась так женственна, так хороша собой, что никто не мог равнодушно пройти мимо. Она была высокая, великолепно сложена. В длинном платье, в наряде светской женщины она была бы прекрасной парой для такого представительного мужчины, как сенатор. У нее были удивительно ясные, живые глаза, чудесный цвет лица, ровные, белые зубы. И при том она была умна, чутка и очень наблюдательна. Ей недоставало только воспитания и уверенности, которой никогда не бывает у человека, сознающего свое зависимое, подчиненное положение. Необходимость заниматься стиркой, разносить белье и принимать всякую малость как благодеяние связывала ее.

Теперь она дважды в неделю приходила в отель; сенатор Брэндер держался с нею приветливо и непринужденно, и она отвечала ему тем же. Он часто делал небольшие подарки ей, ее сестрам и братьям и всегда говорил с нею так просто и искренне, что под конец ощущение разделяющей их пропасти исчезло, и она стала видеть в нем не столько важного сенатора, сколько великодушного друга. Однажды он спросил, не хочет ли она учиться, думая при этом, что образование сделало бы ее еще привлекательней. Наконец как-то вечером он подозвал ее:

- Идите-ка сюда поближе, Дженни.

Она подошла, и он вдруг взял ее за руку.

- Ну-ка, Дженни, - сказал он, весело и пытливо глядя ей в лицо, - скажите, что вы обо мне думаете?

- Не знаю, - ответила она, застенчиво отводя глаза. - А почему вы спрашиваете?

- Нет, знаете, - возразил он. - Есть же у вас какое-то мнение обо мне. Вот и скажите, какое?

- Никакого нет, - простодушно ответила она.

- Нет, есть - повторил он; ее явная уклончивость забавляла его и вызывала любопытство. - Должны же вы что-нибудь обо мне думать. Что же?

- Вы спрашиваете, нравитесь ли вы мне, да? - бесхитростно спросила Дженни, глядя сверху на львиную гриву черных с проседью волос, благодаря которой красивое лицо сенатора казалось почти величественным.

- Да, - ответил он, немного разочарованный.

Ей не хватало умения кокетничать.

- Ну, конечно, вы мне нравитесь, - с милой улыбкой сказала она.

- И вы никогда больше ничего не думали обо мне?

- Я думаю, что вы очень добрый, - ответила Дженни, робея еще больше; она только теперь заметила, что он все еще держит ее руку.

- И это все? - спросил он.

- Разве этого мало? - сказала она, и ресницы ее дрогнули.

Сенатор смотрел на девушку, и ее ответный взгляд - веселый, дружески-прямой - глубоко волновал его. Он молча изучал ее лицо, а она отвернулась и поежилась, чувствуя, хотя едва ли понимая все значение этого испытывающего взгляда.

- Ну, а я думаю, - сказал он наконец, - что вы замечательная девушка. А вам не кажется, что я очень милый человек?

- Кажется, - без запинки ответила Дженни.

Сенатор откинулся в кресле и рассмеялся - так забавно это у него получилось. Она с любопытством посмотрела на него и улыбнулась.

- Чему вы смеетесь? - спросила она.

- Вашему ответу. Хотя мне не следовало бы смеяться. Вы меня ни капельки не цените. Наверно, я вам совсем не нравлюсь.

- Нет, нравитесь, - серьезно ответила она. - Вы такой хороший.

По ее глазам было ясно, что она говорит от души.

- Так, - сказал он, мягко притянул девушку к себе и поцеловал в щеку.

Дженни ахнула и выпрямилась, изумленная и испуганная.

Это было нечто новое в их отношениях. Расстояние между Дженни и государственным деятелем мгновенно исчезло. Она увидела в нем то, чего прежде не замечала. Он сразу показался ей моложе. Он относится к ней как к женщине, он в нее влюблен. Она не знала, что делать, как себя держать.

- Я испугал вас? - сказал он.

Она посмотрела на этого человека, которого привыкла глубоко уважать, и с улыбкой ответила только:

- Да, испугали.

- Это потому, что вы мне очень нравитесь.

Подумав минуту, Дженни сказала:

- Мне надо идти.

- Ну вот, - жалобно сказал Брэндер, - неужели вы из-за этого убегаете?

- Нет, - ответила она, почему-то чувствуя себя неблагодарной, - но мне пора. Дома будут беспокоиться.

- А вы не сердитесь на меня?

- Нет, - сказала она чуть кокетливо, чего прежде никогда не бывало.

Она почувствовала свою власть над ним, и это было так ново, так удивительно, что оба они почему-то смутились.

- Как бы то ни было, вы теперь моя, - сказал сенатор, вставая. - Отныне я буду заботиться о вас.

Дженни приятно было это слышать. «Ему впору творить чудеса, - подумала она, - он настоящий волшебник». Она оглянулась, и при мысли, что перед нею открывается такая новая, удивительная жизнь, у нее закружилась голова от радости. Не то, чтобы она вполне поняла, что он хотел сказать. Наверно, он будет добр и великодушен, будет дарить ей прекрасные вещи. Понятно, она была счастлива. Она взяла сверток с бельем, за которым пришла, не замечая и не чувствуя несообразности своего положения, а для Брэндера это было горьким упреком.

«Она не должна разносить белье», - подумал он. Нежность и сочувствие поднялись в нем горячей волной. Он взял ее лицо в ладони, на этот раз как добрый покровитель.

- Ничего, девочка, - сказал он. - Вам не придется вечно этим заниматься. Я что-нибудь придумаю.

С того дня их отношения стали еще более простыми и дружескими. Когда Дженни пришла в следующий раз, сенатор, не задумываясь, предложил ей сесть на ручку его кресла и стал подробно расспрашивать о том, как живут ее родные, чего хочет и о чем мечтает она сама. Он заметил, что на некоторые его вопросы она отвечает уклончиво, особенно о работе отца. Ей стыдно было признаться, что отец ходит по дворам и пилит дрова. Опасаясь, что тут скрывается нечто более серьезное, Брэндер решил в ближайшие дни пойти и узнать, в чем дело.

Так он и поступил в первое же свободное утро. Это было за три дня до того, как в конгрессе началась ожесточенная борьба, закончившаяся его поражением. В оставшиеся дни все равно уже ничего нельзя было предпринять. Итак, Брэндер взял трость и зашагал к дому Герхардтов; через полчаса он уже решительно стучал в их дверь.

Ему открыла миссис Герхардт.

- Здравствуйте! - весело сказал он и, заметив ее смущение, добавил: - Можно войти?

При виде необыкновенного гостя добрая женщина совсем потерялась; она потихоньку вытерла руки старым заплатанным фартуком и наконец ответила:

- Да, да, пожалуйста, войдите. Забыв закрыть дверь, миссис Герхардт торопливо провела сенатора в комнату и, придвинув стул, пригласила его сесть.

Брэндер пожалел, что так смутил ее.

- Не беспокойтесь, миссис Герхардт, - сказал он. - Я просто проходил мимо и решил заглянуть к вам. Как здоровье вашего мужа?

- Спасибо, он здоров, - ответила она. - Ушел на работу.

- Значит, он нашел место?

- Да, сэр, - ответила миссис Герхардт; она, как и Дженни, не решалась сказать, что это за работа.

- И дети, надеюсь, все здоровы и ходят в школу?

- Да, - ответила миссис Герхардт.

Она сняла фартук и смущенно теребила его.

- Это хорошо. А где Дженни?

Дженни как раз гладила белье; заслышав голос гостя, она бросила утюг и доску и убежала в спальню, где теперь поспешно приводила себя в порядок, боясь, что мать не догадается сказать, будто ее нет дома, и не даст ей возможности скрыться.

- Она дома, - сказала миссис Герхардт. - Сейчас я ее позову.

- Зачем же ты ему сказала, что я тут? - тихо упрекнула Дженни.

- А что же мне было делать?

Они не решались выйти к сенатору, а он тем временем осматривал комнату. «Грустно, что столь достойные люди живут в такой нужде, - думал он, - хотелось бы как-то им помочь».

- Доброе утро, - сказал он, когда Дженни наконец нерешительно вошла в комнату. - Как поживаете?

Дженни подошла к нему и, краснея, протянула руку. Его приход так взволновал ее, что она не могла вымолвить ни слова.

- Решил зайти и посмотреть, как вы живете, - сказал сенатор. - Дом неплохой. Сколько же у вас комнат?

- Пять, - ответила Дженни. - Вы извините, у нас беспорядок. Мы сегодня с утра гладили, поэтому тут все вверх дном.

- Понимаю, - мягко сказал Брэндер. - Неужели вы думаете, что я этого не пойму, Дженни? Не надо меня стесняться.

Он говорил так же спокойно и дружески, как всегда, когда она бывала у него, и это помогло Дженни прийти в себя.

- Пусть вас не смущает, если я еще как-нибудь загляну к вам. Я буду навещать. Мне хотелось бы повидать вашего отца.

- Вот как, - сказала Дженни. - А его нету дома.

Но пока они разговаривали, Герхардт со своей пилой и козлами как раз появился у калитки. Брэндер увидел его и тотчас узнал по некоторому сходству с дочерью.

- А вот и ваш отец, если не ошибаюсь, - сказал он.

- Неужто? - отозвалась Дженни, выглядывая в окно.

Герхардт, поглощенный своими мыслями, прошел мимо окна, не подымая глаз. Он поставил козлы у стены, повесил пилу на гвоздь и вошел в дом.

- Мать! - позвал он по-немецки, потом, не видя жены, подошел к двери и заглянул в столовую.

Брэндер встал и протянул ему руку. Сутулый, жилистый немец подошел и пожал ее, вопросительно глядя на незнакомца.

- Это мой отец, мистер Брэндер, - сказала Дженни; чувство приязни к сенатору помогло ей победить застенчивость. - Папа, это мистер Брэндер, тот самый, что живет в отеле.

- Какая, простите, фамилия? - переспросил Герхардт, поворачиваясь от одного к другому.

- Брэндер, - сказал сенатор.

- А, да! - Герхардт говорил с заметным немецким акцентом. - После болезни я неважно слышу. Жена про вас поминала.

- Я решил зайти познакомиться с вами, - сказал сенатор. - У вас, я вижу, большая семья.

- Да, - сказал отец семейства; он вспомнил, что на нем потрепанный рабочий костюм, и ему хотелось поскорее уйти. - Шестеро ребят, и все еще не пристроенные. Вот она - старшая дочка.

В комнату вошла жена, и Герхардт поспешил воспользоваться случаем: - Уж вы извините, я пойду. Сломал пилу, пришлось бросить работу.

- Сделайте одолжение, - любезно сказал Брэндер, сразу поняв, о чем всегда умалчивала Дженни. Он, пожалуй, предпочел бы, чтобы у нее хватило мужества ничего не скрывать.

- Так вот, миссис Герхардт, - сказал он, когда та села, напряженно выпрямившись на стуле. - Я хотел бы, чтобы вы впредь не считали меня чужим человеком. И хотел бы, чтобы вы подробно рассказали мне о своих делах. Дженни не всегда со мной откровенна.

Дженни молча улыбалась. Миссис Герхардт беспокойно сжимала руки.

- Хорошо, - робко, с благодарностью ответила она.

Они поговорили еще немного, и сенатор поднялся.

- Передайте вашему мужу, - сказал он, - пусть зайдет в понедельник ко мне в отель. Я постараюсь ему помочь.

- Спасибо вам, - смущенно промолвила миссис Герхардт.

- А сейчас мне пора, - прибавил Брэндер. - Так не забудьте сказать мужу, чтобы он пришел.

- Ну конечно, он придет!

Брэндер надел перчатку на левую руку и протянул правую Дженни.

- Вот лучшее ваше сокровище, миссис Герхардт, - сказал он. - И я намерен отнять его у вас.

- Ну уж, не знаю, как я без нее обойдусь, - ответила мать.

- Итак, всего хорошего, - сказал сенатор, пожимая руку миссис Герхардт и направляясь к двери.

Он кивнул на прощание и вышел, а с полдюжины соседей, видевших, как он входил в дом, провожали его из-за стен и занавесок любопытными взглядами.

«Кто бы это мог быть?» - вот вопрос, который занимал всех.

- Посмотри, что он мне дал, - сказала дочери простодушная мать, как только за гостем закрылась дверь.

Это была бумажка в десять долларов. Прощаясь, Брэндер незаметно вложил ее в руку миссис Герхардт.