Глава 4: Дорогой товар

Чонгук достаёт с полки книжку, в которой вот уже который год пылятся всякие... мелочи. Да, пожалуй, мелочи — не больше: пожелтевшие от времени письма, засушенный цветок...

Он открывает том на странице, где Мирэ когда-то оставила пустую дорожку «для новых слов». Сейчас туда просится всё, что он никогда бы отныне не смог ей сказать.

Пальцы дрожат — не от гнева, а от встречи с собственным страхом. Чонгук прикрывает глаза и вдыхает: кажется, ещё остались ноты её духов, но это обман памяти. Запах давно улетучился, как и шанс когда-нибудь услышать: «Я всё поняла. Прости».

Он ставит книгу на место, но страницы сами раскрываются внутри головы: Сола, Мирэ, Тэхён — три узла на длинной верёвке, которую он путает вокруг собственной шеи, надеясь, что кто-то другой сделает последний узел.

Сейчас, глядя на Тэхёна, Чонгук видит не человека, а чистый холст. Он рисует на нём свои проекции. Он верит: если долго водить кистью по одной и той же линии, краска въестся в ткань и выжжет дыру. Оставит шрам.

Но пока краска не высохла, он всё ещё может отступить. Оставить Тэхёна живым, а себя — без приговора.

Чонгука не отпускает мысль: человек, которого никто никогда не держал за руку без расчёта, не научится доверию и любви, зато прекрасно справится с подменой понятий и будет зависим от руки, которая удерживает тебя с какой-то целью.

Нет-нет, Чонгук по Мирэ ни в коем случае не тоскует. Она для него слишком болезненное воспоминание, которое он всегда запихивает в самые дальние уголки сознания. Если Мирэ так хотела его растоптать, ей достаточно было сказать, что любовь невзаимна, что всё между ними — фарс.

Чонгуку бы хватило этого для душевной травмы на долгие годы. Необязательно было ещё и со свету сживать, чтобы собственными руками потом...

Рука начинает подрагивать. Чонгук прикрывает глаза и ставит книжку на место, вздыхая. История с Тэхёном повторяется. Второй раз пережить покушение, предательство и ложь будет проще. Но он не хочет доводить до подобного.

Он хочет сохранить баланс, а потому вплетается в чужую жизнь, подобно ниткам во время вязания. Сложно ведь предать того, кем дышишь? От кого зависим? Кто внутри тебя, подобно корням дерева?

Именно так Чонгук медленно шёл к убеждённости в том, что чтобы оставаться любимым кем-то, он должен быть так глубоко внутри человека, чтобы тот не смог его вырезать. Это как быть жизненно важным органом в теле? Да, примерно так.

Вся его любовь обращается прахом, стелется под ногами и разносится ветрами над холодным морем, в котором он тонет, когда понимает, как хочет быть значимым. Он всегда был пустым местом для тех, кого любил.

Для отца. Матери. Мирэ. Только Сола любила и принимала его. Но и это не привело ни к чему хорошему. Так и как же... жить с этим?

Жить с этим — невозможно. И именно поэтому Чонгук так отчаянно ищет выход, воплощая в жизнь свои изощренные стратегии привязанности. Он не понимает, что такое безусловная любовь, потому что сам, по всей видимости, никогда не испытывал её от тех, кто должен был стать его опорой. Его детство было лишено эмоционального тепла, оставив в его душе зияющую пустоту, которую он пытается заполнить попытками присвоить себе других. Его психика, повреждённая ранней травмой привязанности, разработала свой собственный, искаженный способ «любви»: через тотальный контроль и создание зависимости.

Именно поэтому Сола стала его первой, всепоглощающей страстью. Она была единственной, кто, казалось, видел его настоящего, кто принимал его без осуждения, кто отвечал на его отчаянную потребность в абсолютной близости. Она была «единственной», кто не бросил его, кто не считал его «пустым местом». Их запретная связь была для Чонгука не просто проявлением страсти, а высшей формой слияния, доказательством, что он может быть всем для кого-то, до самой глубины существа. Это был его первый эксперимент в цели вплестись в кого-то, словно нечто жизненно необходимое — он хотел быть кровью в её жилах, и он почти добился этого.

Но это не спасло Чонгука от морального гниения. Чем дальше в лес, тем глубже корни его заблуждений и искажений. Ведь, даже эта, казалось бы, неразрывная, запретная, порочная связь, которая была между ними: такая индивидуальная, сильная, непоколебимая, — в конце концов, привела к разрыву и боли.

После Солы появилась Мирэ. Почему именно она? Что было такого в ней, чего не хватило в Соле? Мирэ была вызовом, которого отчаянно не хватало Чонгуку, жаждущему ещё более жирного, яркого и необъятного подтверждения в том, что его любят. Это был бессознательный поиск новой, более жёсткой формы подтверждения своей значимости.

Если Сола была пассивным объектом его «сверх-любви», и её любовь была практически «безусловной» и «предсказуемой», то Мирэ оставляла большее пространство для завоевания. Солу не нужно было завоёвывать, потому что она любила его как родственника. А вот полюбил бы его кто-то без кровной связи? На этом зациклился Чонгук, желая подтверждения: «Да, полюбили бы, да, я этого заслуживаю».

Его привлекла её независимость, её сила, её отказ быть поглощённой. В этом было нечто манящее для его извращённого сознания: если он сможет заставить Мирэ, ту, что пыталась его растоптать, стать зависимой от него, стать его кровью и плотью, это будет триумфом. Это будет доказательством его абсолютной власти и неотразимости. Это будет означать, что он может подчинить даже самую сильную волю, стать незаменимым даже для того, кто его ненавидит.

Одержимость Мирэ была попыткой искупить прошлые травмы, доказать самому себе, что он не «пустое место», что он способен покорить даже тех, кто открыто желает ему смерти. В ней он искал подтверждение своей способности к тотальному контролю, в отличие от более хаотичной и взаимной (хоть и запретной) страсти с Солой.

В его одержимостях, будь то Сола, Мирэ или теперь Тэхён, есть пугающее сходство: потребность в тотальном контроле и слиянии. Он не желает просто быть любимым, он хочет быть частью другого человека, настолько глубоко укоренившимся, чтобы его невозможно было «вырезать». Он хочет быть их дыханием, их мыслями, их сущностью.

Для Чонгука любовь — это обладание. Это не свободный выбор и взаимное уважение, а создание такой глубокой зависимости, что расставание становится невозможным, равносильным самоубийству для объекта его привязанности. Поэтому он не боится, что Тэхён его предаст. Он уже всё продумал. Как только он умрёт, Тэхёна убьют следом. Это та сделка, которую он оплатил на пятнадцать лет, и это именно «та вещь», которую он отказался озвучивать.

На Тэхёна благотворно знание о своей собственной смерти в случае смерти Чонгука не подействует. Конечно, Чонгук не совсем сумасшедший, и всё-таки Тэхёна убьют только в случае, если он будет причастен к его смерти — совершит покушение, отравит, пристрелит и так далее.

Хотя, как «не совсем» сумасшедший... ни один здоровый человек никогда бы до такого не додумался. Но эта сделка для Чонгука... как некий гарант. Поэтому ему не страшно умереть от рук Тэхёна — тот поплатится за своё действие. И они «романтично» будут лежать вдвоём в одной могиле. Здорово придумано? Вот а Чонгуку кажется, что да.

Тэхён был абсолютно, полностью, безоговорочно прав. Он попал в самое яблочко. Чонгук не умеет любить. Всё, что он делает «для других», не самом деле он делает для себя. И он в сладком, горячем безумии и бреду от состояния зависимости — своей от кого-то или чужой от него.

Своя добавляет в его жизнь смысл и самоцель, а чужая — ценность и глубину.

«Вы всегда себя обезопасите. Потому что не любите никого вокруг. Ваш риск — очередное тому доказательство. Даже если Вы умрёте, я уверен, что Вы останетесь в плюсе».

Как же Тэхён был чертовски прав. Словно научился читать мысли.

Все действия Чонгука, все его изощрённые планы направлены на то, чтобы избежать повторения травмы, когда он чувствовал себя «пустым местом». Это легко прослеживается даже в работе — ненормальная тяга к достигаторству, к роскоши, к тому, что кажется ярким и запоминающимся.

Если он достигнет высот на работе — его не смогут просто так уволить или «сдвинуть». Если будет богатым, деньги смогут стать опорой для того, чтобы он вновь был видной и известной фигурой. Глубокое чувство неполноценности стало постулатом его личности. Всё в его мире крутится вокруг страха быть одиноким, отвергнутым и ненужным. Не то чтобы Чонгук совсем не понимал, насколько двинулся кукухой, но из-за того, что он многого достиг, ко многим вещам ослеп.

Ведь когда тебе открыты все дороги, сложно узреть, что ты встал не на ту дорогу, на которую нужно.

План с домом, «мнимой свободой» — это попытка создать такую форму зависимости, которая не требовала бы ни запретных чувств, ни игры со смертью. Он хочет, чтобы Тэхён сам, добровольно, осознал свою неспособность жить без него. Чтобы Тэхён пожелал быть частью его жизни.

Возможно, тогда он успокоится. Когда его примут «добровольно», якобы «без принуждения». Это будет ощущаться куда честнее, чем насильственные попытки влюбить в себя. А здесь... слегка надавить, сфальсифицировать нужные события, встать на правильную траекторию, и, глядишь, Тэхён подумает, что сам хочет этого всего.

Это было бы лучшим раскладом. И Чонгук бы удовлетворил свою ненасытность, и Тэхёну бы казалось, что он принял такое решение сам, а, значит, меньше бы от него страдал. Сопротивляться другим проще, чем самому себе.

Воплотима ли только такая стратегия?

Чонгук смотрит на Тэхёна не так, как обычный человек смотрит на другого. Для него речь идёт не про личность, а про сложный, многогранный объект, который он стремится познать, расчленить на части и затем собрать заново — уже как свою собственность, как продолжение себя.

Он не боготворит чужую внешность, а присваивает образ.

Чонгук не смотрит на Тэхёна с восхищением или простым эстетическим удовольствием. Его внешность — это, скорее, привлекательная оболочка, идеальный сосуд. Тэхён обладает той хрупкой, почти эфемерной красотой, которая кажется далёкой и манящей в своей отстранённости.

Для Чонгука, чьё собственное внутреннее пространство не наполнено ничем, что хотя бы чуть-чуть напоминало тепло, Тэхён является чем-то чистым, таким же пустым, как и он сам — идеальным полотном. Он цепляется за эту внешность не ради неё самой, а потому, что она символизирует то, что он хочет подчинить и испачкать своей «любовью».

Это как книга, в которой ты начинаешь писать, рисовать, оставлять заметки, стикеры, закладки, загибать страницы, чтобы всем было ясно, что книга — твоя. На её внутренне содержание накладывается твоё видение этого содержания, и получается совершенно побочный, испорченный, а не усовершенствованный, продукт.

Происходит слияние двух сторон. Это именно то, чего желает Чонгук, к чему пылает страстью, от чего сходит с ума и на что готов положить свою голову.

С Тэхёном он выбирает психологическую ассимиляцию. Он хочет не сломить, а захватить его внутренний мир, стать его единственным фокусом, его защитником, его тюремщиком и его спасителем одновременно. Это ведь звучит красивее? Перестроить чужое мышление только на себя. Не сломать, а перепрограммировать. Перепрошить?

Да, возможно, это слегка романтично. Именно поэтому Чонгук возвращается в свой кабинет и продолжает листать фотографии домов, которые находятся в его владениях: выбирает место, в котором устроил бы Тэхёну «отпуск».

Поистине чудесно, что он сможет дать отдохнуть тому, кого мучил без продыху уже столько времени.

Ему должно понравиться.

* * * * * *

Время текло неумолимо. Шёл четвёртый месяц бумажной волокиты, Тэхён задумчиво смотрелся в зеркало и наблюдал за тем, как татуировка на щеке становится всё бледнее и бледнее. Но зато с каждым разом процедура становится как будто больнее и больнее.

Тэхён не может поверить в то, что спустя какое-то количество сеансов его рабское клеймо хотя бы с лица исчезнет. Исправно останется на шее, но разве это важно? При желании чёрные пятна можно закрыть водолазкой.

Тэхён даже не догадывался, насколько татуировка его нервировала. Когда она начала тускнеть, он задумался о том, что был бы действительно рад увидеть не чёрную кляксу в полщеки, а чистую кожу. Он так давно не видел чистой кожи на этой стороне лица...

Его кожа проходит семь кругов ада. Она краснеет, отекает, покрывается пузырьками и корочкой. Пигмент до этого то светлел, то темнел. Сейчас кожа шелушится в течение недель, пока организм выводит частицы краски. Но... оказывается, на душе становится немного легче просто от осознания того, что ты становишься чуть дальше от этих диких понятий вечного подчинения кому-то.

Правда, страдать Тэхён с этой татуировкой будет ещё долго, и путь удаления, к сожалению, не короткий.

Также за четыре месяца Ким был у врачебной комиссии не менее пяти раз. Кажется, ему очень хотели доказать его невменяемость. Проблема только в том, что Тэхён и сам прекрасно о ней знает, так что чего эти странные врачи от него добивались — неясно. Они словно пытались уличить его в безумии, в притворстве под адекватность.

Сроки оформления «частичной эмансипации» в рамках текущей бюрократии очень и очень длинны. Тэхён бы даже сказал, что нескончаемы. Чонгук планировал свой «подарок» явно за несколько месяцев до дня рождения, потому что и сама процедура выкупа прав не так уж проста.

Сначала подача заявления владельцем, потом проверка торгового реестра, перерасчёт налога на освобождение, выписка временного свидетельства, пока параллельно готовятся внутренний паспорт ограниченного образца, регистрация в гражданской базе, но с пометкой «эмо-2» (эмиссия частичная), словно в какой-то второсортной компьютерной игре с дурацкой иерархией, и так далее.

А теперь, вот, врачи. Медико-психиатрическая комиссия. С ней конкретно так подзатянули, потому что сначала было лечебное освидетельствование: есть ли хроника, татуировки-«клейма», следы телесных наказаний. Потом у него брали психиатрическое интервью. Он писал всякие тесты на агрессию, зависимость от команды, его проверяли на устойчивость к стрессу свободы. И после он долго ждал заключения коллегии: «не опасен/опасен/требует адаптационного курса».

Комиссия поставила ему «требует адаптации». Это добавляет 3-месячный курс переходной терапии, который идёт дополнительно к основной. Тэхён пока что не начинал проходить эту терапию, планомерно откладывая данное дело уже из-за личных тараканов...

Потому что... ну кого они обманывают. Кого он обманывает?.. как будто ему дадут воспользоваться списком пополнившихся прав, в самом деле. Он же ведь всё ещё раб Чонгука, и не может помыслить своего существования без него — это просто объективная реальность. И сбежать от владельца он так же не может — не полноценный человек, всё ещё.

На самом деле, если бы врачи доказали его сумасшествие, он бы даже не сопротивлялся. Толку здоровым доказывать, что ты тоже «не болен», когда это не так? Тэхён больной. Это просто факт, его никуда не запихнуть «подальше». По крайней мере показания в его медицинской карте явно не внушают доверия.

Видимо, большую роль в признании его почти «здоровым» сыграло то, что он долгое время находится в ремиссии. «Долгое» относительно прошлых промежутков. Так-то, Тэхён уверен, пойди что не так — и кукуха опять полетит по своим «важным» делам, оставив его одного наедине с шизой. И случится рецидив. Очередной.

Так или иначе, печать в карточку он получил. И, скрепя сердце, ему выдали документы. Не какие-то бумажки, а настоящие документы. Прямо такие, где твоя фотография, место и дата рождения, место выдачи...

Тэхён долго смотрел на это. Документы. Они, по сути, были такими же бумажками, но сердце, отчего-то, сильно щемило. Словно он стал человеком. Словно это были человеческие документы. Не какие-то там договоры на него, как на товар. Не буквы на листе А4, написанные юридическим языком. А именно такие документы, которые подтверждали бы его право на существование. Доказывали, что он имеет место в этой жизни. Что он не просто функционирующая биомасса в неопределённом пространстве, а полноценный гражданин какой-то территории, которая даёт ему какие-то права, как...

Человеку. Прям вот как человеку. Который может принимать какие-то решения, подавать признаки некой автономии. Который числится как некто, кто реально был, есть и ещё будет. Единственное, что у него отсутствует — свидетельство о рождении и возможность оформить загранпаспорт.

Всё же, он не полностью человек, как бы то ни звучало. Да, возможно, раньше, у него были эти бумажки. Когда он был ребёнком, членом какой-то семьи, чьим-то сыном... на рынке его личность стёрлась. Осталось только данное при рождении имя, и то — лишь бы как-то можно было окликать.

Собакам тоже дают клички, но их наличие не разрывает на них цепь.

Как только ты попадаешь на рынок, то лишаешься всех документов, стираешься из списков, перестаёшь существовать для государства, социума и прочих систем. Ты просто побрякушка, передающаяся из рук в руки за деньги. Часть бизнеса. Может быть даже без имени.

Если вспомнить, то на аукционе важно не твоё имя, а твоя цифра. Тэхён был седьмым участником того аукциона, на котором его выкупил Чонгук. А говорили, число семь — счастливое. Не видно счастья что-то.

Но теперь у Тэхёна есть ограниченное гражданство. По внутреннему паспорту он может регистрироваться на работу, снимать комнату, покупать SIM-карту, открывать упрощённый банковский счёт. Последнее, пожалуй, единственное, что Киму было интересно — возможность самостоятельно распоряжаться хоть какими-то денежными средствами действительно звучит соблазнительно.

Ещё лечат бесплатно, но только в участковой поликлинике, без права выбора больницы. И можно обжаловать побои и нарушения труда, но только через «надзор по рабским делам», а не общий суд.

А вот без свидетельства о рождении ему нельзя официально вступать в брак. Как бы, зачем ему официальный брак, если у него заключён свой «рабский» брак? Неразумно давать рабу возможность на ком-то жениться или выходить за кого-то замуж, если браки — это естественная часть функционирования золотого рынка, пусть они и не государственные, а «бумажные», «договорные».

Ещё, по понятным причинам, нельзя быть усыновителем или опекуном, а также получать загранпаспорт и выезжать за пределы страны. Помимо этих маленьких деталей, есть ещё одна, совсем крошечная. Такая деталь, которую обычные люди в законодательстве пропускают. Такая деталь, которая подтверждает существование «скрытой» от общественных глаз работорговли.

Закон «о переходных категориях». Благодаря «пометке 2» в базе работодатель видит, что перед ним человек с урезанным количеством прав, и может платить ему на 15-20% меньше установленного оклада. Да, конечно, это не означает, что такой человек — бывший раб. Нет, это последнее, что придёт простому человеку в голову. По такому же закону продвигаются ранее осуждённые за тяжкие преступления люди, бывшие заключённые.

И существование рабов в этой картине мира аккуратненько стирается.

Тэхён искренне ненавидит этот мир и людей в нём. Ненавидит элиты. Ненавидит правящие системы. Ненавидит себя, в конце концов. Потому что этот бесконечный поток грязи нельзя остановить. И приходится барахтаться в нём, как говно в канализационной трубе.

Везёт же кому-то быть людьми. Такая редкость в наши дни.

* * * * * *

— У меня есть к тебе разговор.

Чонгук озвучивает эту фразу в меру равнодушно. Он стоит у окна, сцепив руки в замок за спиной. Его силуэт холодно облизывает свет серого неба снаружи. Чёткий белый контур придаёт некой одинокости и отрешённости. Тэхён же стоит в дверях, выглядя уставшим — последние месяцы бесконечной беготни с документами лишили его сил.

Скорее всего, он больше не готов, чем готов. К чему? Сам не знает. За суматохой позабылись «интриги», которые плелись против Чонгука. Тэхён просто выполнял по стандарту свои обязанности и... отказывал. Во многих вещах. В некоторые дни не готовил завтрак. Обед. Ужин.

Чонгуку не нравилось, но он терпел. За это время Тэхёну стало интересно действительно узнать границы дозволенного. Чонгуку ведь могло казаться, что он не хочет себе покорную и «сломанную» игрушку. На деле все его слова могли быть неосознанным лицемерием.

Ким даже уверен, что они и были лицемерием.

Действительно ведь удобнее, если игрушка не проявляет воли, а ведёт себя так, как ты того хочешь. А тут вдруг раз — воля какая-то. Тэхён, правда, осторожничает, оплошности по мелочи допускает, но хотя бы позволяет себе делать это — большой прогресс.

— Что Вы хотели? — интересуется, на самом деле совсем не заинтересованный.

Чонгук поворачивается к Тэхёну через плечо, потянув уголок губ в улыбке вверх. Но так, без тепла, скорее, дежурно:

— Последнее время я думал о том, чтобы позволить тебе пожить самостоятельно. Это, в целом, соответствует адаптационному курсу терапии, поэтому я великодушно предоставляю тебе возможность выбрать дом, в котором ты бы хотел остановиться на неделю-две. Территория — патрулируемая. Но ни в одной из комнат нет камер и прослушки. И меня — это, пожалуй, главное.

— Зачем Вы мне это рассказываете?

— Интересуюсь твоим мнением. Ты бы хотел недолго пожить один? Узнать, какой ты в быту? Иметь возможность самостоятельно распоряжаться своим расписанием, независимо от других?

Тэхён вздыхает. Сейчас у него было настроение пассивного принятия. Последнее время его эмоции крепко дремали под толщей различных мыслей, поэтому к новости он не почувствовал ничего, кроме крупицы тревоги и настороженности.

Головой он понимал, что ему данная идея не нравится. Почему? Потому что это, опять же, нечто для создания «впечатления» о выборе, свободе... имеет ли это смысл? Тэхён думает, что нет.

Как бы, если запустить бумажный кораблик в синее покрывало, он почувствует себя настоящим кораблём. Его простор закончится там, где будет угол кровати, но ему будет казаться, что это естественный предел свободы. Но если запустить его в воду, он откроет глаза на реальный мир, а затем... размякнет и утонет. Настоящая свобода не всегда такая же тёплая и спокойная, как покрывало. Иногда она может тебя утопить.

А здесь... даже не «настоящая свобода». Просто её симуляция. Смена «мода». Тэхёна поместят в другие стены, удалят раздражители в виде людей, а что дальше? Ну просуществует он две недели один в другом пространстве. Будет ли это отдыхом? Тревога разъест его внутренности.

Ничего хорошего из этого не выйдет.

— Я могу отказаться? — спрашивает, не веря, что действительно пришёл к этому. Кажется, раньше он мог только мечтать о таком, а сейчас... в его голове растворилась иллюзия радостного будущего.

У него больше нет стимула. Четыре месяца он принимал реальность такой, какая она есть — он мало, на что может повлиять, мало, что контролирует. У него осталось мало времени на ту самую жизнь, о которой он мечтал. С каждым годом он не становится молодее. Он становится всё ближе к краху, возможности утекают сквозь пальцы.

Потеряй он красоту, перестанет быть нужным Чонгуку, у которого сейчас находится в подчинении. Потеряй свою покорность — его выбросят, как сломанный товар. Может, из жалости оставят. Стоит ли на это рассчитывать? Тэхён уже даже не знает. Ему просто остаётся ввинчиваться в чужую жизнь так крепко, чтобы нельзя было выкрутить, иначе развалится вся конструкция.

Что ж, по такой логике, возможно, две недели наедине с собой смогут стать показателем того, насколько Тэхён захватил Чонгука, его дом, его быт. Будет полезно узнать, насколько без него всё встанет или изменится. Может, это даже имеет смысл.

А на вопрос... Чонгук какое-то время молчит. Затем отвечает:

— Право твоё.

Тэхён внезапно по атмосфере считывает, что Чонгуку не хочется такого расклада. Словно он будет им глубоко недоволен или опечален. Что ж, эта эмоция с его стороны невыгодна, поэтому Ким, прикрыв глаза, тихо произносит:

— Я поживу. Вы уже выбрали территорию?

— Ты можешь выбрать сам, если...

— Доверяю Вашему вкусу, — перебивает Тэхён, не чувствуя нужды в том, чтобы мусолить этот вопрос и затягивать разговор. Чем быстрее всё начнётся, тем быстрее всё закончится. Локация и её внешний вид не имеют никакого значения. Давно ли он стал так равнодушен?

— Жаль, не слышу энтузиазма в твоём голосе, — с лёгкой улыбкой говорит Чонгук, присаживаясь в кресло. — То есть, ты готов?

— Да.

— Тогда собери в ближайшие три дня вещи. К слову, я выдам тебе сотовый. При желании — позвонишь.

Ах, вот так. При желании позвонит. Тэхён... едва заметно растягивает губы в улыбке. Да, ему смешно. Вряд ли он поймёт, как этим телефоном банально пользоваться, не то чтобы он аж снизошёл до желания кому-то позвонить. Вероятно, Чонгук забывает, что он совсем не разбирается в современных технологиях и застрял во временах радио.

— Тебя совсем не удивило моё предложение? — уже более эмоционально спрашивает Чонгук, явно оставшись недовольным.

— Я польщён Вашим великодушием. Просто голосовые связки и мышцы атрофировались.

— Всё шутки шутишь, — отмахивается Чонгук, вздохнув. — Тебе не нравится моя идея?

— Мне нравится Ваша идея, — равнодушно говорит Тэхён. — Я просто сам не знаю, что из этого выйдет. Не обижайтесь на меня, — добавляет, смягчая голос в последнем предложении. Для эффекта «кокетства». Чонгуку такое нравится, он заметил.

— Взамен я кое-что хочу от тебя.

Ну да, естественно. Сам предложил ему что-то, в чём он не особо нуждался, а затем ещё и за это «что-то» просит другое «что-то» взамен. Самостоятельный. Отличная стратегия.

— И что же?

Чонгук прикладывает палец к губам, улыбнувшись:

— Секрет.

* * * * * *

На кухне царила мягкая тишина, лишь тихое мерцание плиты и редкий шум воды разбавляли её. Вилли заметил, что Тэхён выглядел иначе, чем обычно — его плечи были чуть опущены, взгляд казался далёким, словно он увлечён тёмными мыслями, скрытыми за усталостью. Вилли с осторожностью приблизился и сел рядом, чуть наклонившись.

— Ты сегодня странный, — тихо произносит он, стараясь не тревожить. — Ты обычно такой бодрый.

Тэхён не отвечает сразу. Его глаза будто смотрят сквозь стену. Наконец, он вздыхает:

— Просто мысли не очень хорошие, — произносит он низким голосом.

Вилли смотрит на него с сочувствием. Он молча сжимает губы, не зная, что сказать. Потом, будто решившись на откровенность, тихо добавляет:

— Чонгук?

Тэхён поворачивает голову, взглянув на Вилли с холодной, чуть раздражённой выдержкой, как бы защищаясь от проникновения в его внутренний мир. В его взгляде можно почувствовать ледяную дистанцию — он не привык к близости. Особенно с детьми.

О, близость с детьми это отдельный пунктик в его анамнезе — он их боится и ненавидит. Вернее, боялся и ненавидел раньше: сейчас хотя бы умеет не выражать это так сильно. Хотя, это даже не совсем корректно — он боялся не детей, а себя рядом с ними. Своего взаимодействия рядом с ними. Своего присутствия.

Дети, как категория, стали неосознанно ассоциироваться с собственным детским «я» — тем беспомощным ребёнком, который не мог противостоять насилию. Когда Тэхёна только отправили в терапию, спровоцировать воспоминание могло даже просто наблюдение за тем, как другие взрослые касаются чужих детей. Даже если это были родители этих детей.

Хотя, нет, не так — в особенности, если это были родители этих детей.

Его бросало в пот, случалась паническая атака, возвращались тактильные воспоминания, звуки скрипа кровати начинали трещать в ушах, тошнотворный запах пота и той самой отвратительной солёности ударяли в нос. Несмотря на это, вывести посттравматическое стрессовое расстройство в ремиссию ему удалось быстрее, чем параноидальное. Может быть на это повлияло то, что он уже никогда не смог бы вернуться в детское тело.

Он навсегда теперь останется покалеченным ребёнком в теле взрослого, и насилие из его жизни никогда не уйдёт. Теперь он умеет рационализировать свои эмоции, понимает, что сейчас он... в относительной безопасности. Ведь он уже не беспомощный ребёнок.

Он беспомощный взрослый, но всё же у взрослого перед ребёнком преимуществ больше. Хотя бы можно подумать о том, что у тебя есть силы убить своего насильника. Иногда реакции тела его подводят, учащается сердцебиение и пробивает пот, но до панических атак не доходило уже довольно давно.

Даже несмотря на то, что память о насилии «записана» в подсознании и миндалевидном теле мозга, а тактильные ощущения — один из самых мощных каналов доступа к травматической памяти.

Тактильная связь с детьми серьёзный триггер для него — рядом с ними его откидывало раньше в момент, где он был совершенно один на большой двуспальной холодной кровати кверху задницей, а сзади, подобно смерти, дышал в затылок «отец». Сейчас он не застревает в этом воспоминании при касаниях к детям и подросткам, но всё равно старается действовать аккуратно — мысли о том, что касаться детей — нельзя, всё ещё сохранны в его голове.

Первое исключение, которое он сделал, было с Вилли — он несколько раз гладил его по голове и, на самом деле, это можно было считать неким прогрессом. В остальном он чаще всего одёргивал руку, даже если хотел как-то тактильно выразить свою привязанность.

Хотя на тактильность по понятным причинам наложено табу.

— Хён.

Вилли снова наклоняется ближе к Тэхёну, который ужинает в тишине, медленно пережёвывая еду. Казалось, он о чём-то продолжает крепко думать, а потому практически никак не реагирует на чужое присутствие.

Вилли сжимает кулаки, желая что-то сказать, но в итоге просто продолжает смотреть, как Тэхён ест, не особо обращая на него внимания. Худой, осунувшийся, уставший. Всего пару-тройку недель назад он выглядел куда лучше, но сейчас под глазами видна тень недосыпа и какое-то глубокое чувство неизлечимой боли.

— Хён, — зовёт ещё раз. — Что-то случилось?

Тэхён отнимает взгляд от тарелки, обращая его на подростка.

— А тебе знать зачем? — безэмоционально задаёт вопрос, и Вилли чувствует обиду. Но понимает, что для неё сейчас не время, а потому говорит:

— Не могу поинтересоваться о твоих делах? Ты выглядишь подавленным.

Тэхён даже слегка улыбнулся, отложив столовые приборы.

— Давно за меня не беспокоились, — тихо произносит, выглядя смиренным перед перспективой разговора с Вилли.

Честно говоря, он не любил посиделки с ним. Они были слишком спокойными и добрыми, чтобы казаться правдой. Да и привязываться хоть к кому-нибудь из рода Чонов Тэхён не хотел категорически, испытывая отвращение на молекулярном уровне к любым мыслям о причастности к этому семейству.

А, возможно, он всё ещё хочет вживить в себя эту ненависть искусственно, чтобы ни на что не надеяться или не сдаваться реалиям.

Но, раз уж он ведёт впредь линию «покорного», можно чуток и ослабить оборону. Всё равно душу ему никто не раскроет и не разбередит — ума не хватит в личное лезть и в сердце ковыряться. А если и хватит — леща получат.

Нельзя копаться в том, что Тэхён так долго защищает.

— Ты можешь на меня положиться, хён.

В эту секунду на кухне поселяется безволвие.

Что-то внутри Тэхёна слегка начинает шевелиться. Что-то такое... метафорично и эфемерно щекотное? Это странное чувство иллюзии и диссонанса чересчур явственно, а оттого разочаровывающее. От всего хорошего в своей жизни Ким чувствовал горькое послевкусие.

Опять же, в его представлениях хорошего в жизни мало или его вообще не бывает. Если и случается, то после обязательно следует мрак. Это как выйти из темноты на свет после долгих лет скитаний, а потом увидеть, что ты вышел в эру дизонавров и шансов выжить примерно ноль.

Призрачная надежда на пути была, и вот, казалось бы, ты её ухватил, но она оказалась сладким миражом, который привёл к очередной гибели.

Тэхён тянется рукой к Вилли. Хотелось остановить себя, но сейчас было желание осознанно нарушить барьер. Даже если подросток не поймёт, какое усилие над собой делает Ким каждый раз для вот такого простого касания, это неважно. Наверное, важнее то, что таким образом он признаёт, что имеет некую связь с Вилли. Чувствует к нему что-то более тёплое, чем к людям вокруг. А это ведь такая редкость.

Поэтому Тэхён треплет подростка по щеке:

— Какой же ты раздражающий, — шелестит одними губами. На его лице нет улыбки. Нет и нежности. Только хладная тоска и неподъёмные мысли в тёмных глазах.

— Ты меня тоже бесишь, хён. В облаках витаешь. Даже котлеты пересолил!

— Заметил? Хотел на Чонгука понос навести, — шутит, но опять-таки слишком серьёзно, что сначала сложно понять, правдивы ли его слова. Хотя Вилли, не без гордости, уже научился определять подобное по лицу Тэхёна.

Если сказанное было шуткой — его челюсть расслаблена. Если на полном серьёзе, то наоборот.

— Так и что случилось-то? — не бросает попыток Вилли. Тэхён вздыхает, и, повременив с ответом, всё-таки озвучивает причину:

— Собирал сегодня вещи. Размышлял, что, на самом деле, не пригоден для самостоятельной жизни. Я... разучился жить. В самом себе. Для себя. И мне... страшно, наверное, жалко звучит? От одной только новости у меня обострилась бессонница. Я боюсь рецидива. Я не хочу панических атак. Но сама перспектива быть там... уже удручает. Наверное, я просто оправдываю то, что не готов выйти из позиции вечно прислуживающей собачонки. С приказами я чувствую стабильность. Без приказов мир теряет предсказуемость. Нужно что-то решать самому о себе. Это... странно. И тревога съедает меня.

Вилли вздыхает, нагло наваливаясь головой Тэхёну на плечо:

— Не переживай, если хочешь, я с тобой поеду? Мне скучно без тебя будет.

— Нет, точно нет. Не в первые дни. Может, позже...

— Я, если что, звонить буду. Ты почаще моей мамы на телефон отвечать будешь.

Тэхён вздыхает и ничего на это не говорит. Он трубку-то сможет поднять? После таких вбросов ему кажется, что это будет не «отдыхом», как обозвал Чонгук, а выживанием и проверкой на интеллект. Его будут окружать современные электронные вещи, ему будут звонить на его личный телефон, когда до этого он не имел права даже дышать в сторону средств связи... сплошное мучение.

Как будто хочется просто... запереться. Желательно в том пространстве, в котором нет вообще ничего. Ни людей, ни текстур, ни зданий. Было бы хорошо.

— Кстати, раз уж ты сегодня откровенный, я тоже прикол расскажу. У меня этот... как там его, дальтонизм. На одном глазу. Прикольно, а?

— Дальтонизм? Но ты же рисуешь.

— Потому и рисую. Прикольно же. Мне нравится зелёный, потому что мой правый глаз не видит этого цвета. Ну, поэтому ещё и волосы так покрасил. Правым глазом для меня это выглядит, как коричневый. Оказывается, мир без зелёного очень тусклый. Левый видит все цвета нормально, и обычно мой мозг игнорирует разницу изображений, но из-за того, что на левый глаз нагрузка больше, он видит хуже правого. Мне, вообще-то, прописаны очки, но мне лень их носить. Итак фриковато выгляжу, ещё и это.

— Это... приобретённое? — Тэхён не очень разбирался в биологии. Да и, по правде, он даже не знал, что дальтонизм может быть односторонним.

— А? Не, врождённое. Типа, мутация. Сейчас, я куда-то себе выписывал, как мой диагноз нормально звучит, — Вилли окончательно придвигает к Тэхёну стул, ложится ему на колени и, заглянув в телефон, недолго молчит перед тем, как продолжить. — Вот, нашёл. В общем, вообще дальтонизм очень редко бывает односторонним, но у меня как-то там при формировании X-хромосома поломалась или что-то такое. У этих... как там их, инцестников, примерно тридцать процентов шанс пороков развития. И единичные мозаичные офталь... — делает паузу, пытаясь прочитать слово. — Офтальмопатии входят в этот спектр. Что тут ещё написано... А, вот, инцест повышает уровень гомозиготности, следовательно и вероятность ранних ошибок репликации. Короче говоря, моя какая-то там клетка поделилась асимметрично, и теперь линия правого глазного пузыря берёт мутировавший клон, линия левого — нет. По идее я могу быть «мозаичным» по печени и коже, но как бы... ну, видно такое короче на сетчатке в основном. Круто?

Тэхён, опустив руки вдоль тела, уводит взгляд в сторону. Ему откровенно некомфортно в такой позе. Но он негромко отвечает:

— По всем параметрам, получается, необычный мальчик. Ты только скажи мне, при чём здесь инцест?

— Ой, а ты не знаешь типа? Чонгук же, ну... генетический отец мой.

Тэхён опускает на Вилли взгляд, то ли оторопев, то ли онемев. Осознание ударяет по нему сильнее, чем что-либо в последнее время. Он аккуратно встаёт, пытаясь не вызвать у подростка беспокойства, и, прикрыв ладонью рот, идёт в ванную, почувствовав стойкое желание проблеваться.

— Ты куда?

— Я очень близок... мне нужно умыться.

Его стриггерило осознание, что Чонгук занимался сексом с собственной сестрой. Почему-то в этом нашлись неприятные параллели и ассоциации. Наверное, потому что в этом есть секс. В этом есть инцест. В этом есть очередная грязь. Как же это отвратительно.

Тэхёну плевать, кто с кем трахается, но не нужно его возвращать такими шокирующими новостями в детство. Но теперь, очевидно, всё складывается. Кокетливое поведение Солы, какая-то скрытая ревность в её глазах, отвратительный подарок в виде нижнего белья и комментарий, обращённый к Чонгуку, в духе: «Я же знаю, что тебе нравится в постели».

Ах, его тошнит. Как же сильно его тошнит.

Тэхён плотно закрывает за собой дверь ванной, поворачивает замок — механический щелчок кажется оглушительно громким в звенящей тишине. Он опирается обеими руками о раковину, наклоняется, всматривается в собственное отражение. Лицо бледное, капли пота на висках, зрачки расширены. Дыхание рваное, поверхностное — будто воздух вдруг стал слишком густым, чтобы его вдыхать.

Господи, давно его так не накрывало. Видимо, не зря он именно сегодня вспоминал все свои детские психотравмы. Это было сигналом психики о том, что он истощён, он на грани, и ему нужно притормозить.

Паника. Это просто паника. Не нужно терять контроль. Тэхён мысленно повторяет это, цепляясь за холодную поверхность раковины.

И заставляет себя оглядеться: пять вещей — белая плитка, зеркало, зубная щётка в стакане, полотенце, кран. Четыре звука — собственное дыхание, тиканье часов в соседней комнате, шум воды в трубах, отдалённый кухонный гул. Три ощущения — холод под пальцами, влага на коже, тугой узел в груди. Два запаха — мятная паста, лёгкий аромат мыла. Один вкус — сухость во рту.

Это не угроза. Он в безопасности. Это просто информация, которая его шокировала. С этим можно справиться.

Тэхён включает холодную воду, набирает в ладони, умывает лицо. Капли стекают по шее, охлаждая разгорячённую кожу. Он смотрит на струйку воды, фокусируясь на её движении, на звуке падения капель.

Он берёт стакан, наливает воду, пьёт медленно, ощущая, как жидкость смягчает сухость в горле. Пульс всё ещё частый, но уже не скачет бешено. Он делает ещё несколько глубоких вдохов, закрывает глаза и погружается в транс от ощущения самого себя внутри пространства. Он в ванной. Рядом никого.

Когда Тэхён открывает глаза, отражение уже не кажется чужим. Лицо всё ещё бледное, но взгляд стал осмысленнее. Он вытирает лицо полотенцем, делает последний глубокий вдох и поворачивается к двери. Он пресёк развитие приступа. На самом деле, Ким хорошо владеет этими техниками. Когда он только переехал к Чонгуку, его постоянно тошнило. Иногда он не справлялся, и его рвало, но в целом на публике, наедине с ним, с другими, он мог держаться.

Он приоткрывает дверь, а затем заглядывает на кухню. Вилли сидит на стуле, нервно теребит край футболки. Тэхён делает шаг к нему, стараясь выглядеть как можно более равнодушно. И говорит:

— Мог бы чай заварить, пока меня нет.

— Всё хорошо?

Тэхён... слабо улыбается:

— С каких пор ты стал таким мягким?

— У меня просто ближе, чем ты, нет никого. И ты мне нравишься больше остальных. Я только тебе показывал свой блокнот. Да и... слушай, я, наверное, зря ляпнул? Это, вроде как, секрет, способный порушить репутацию Чонгука, и все дела, а мне на него ещё работать в будущем и...

— У этого человека наверняка есть секреты погрязнее этого. Да и, к тому же, не понимаю, как я не догадался сам. Ты же прям... — «его вылитая копия» — хотел он сказать, но прикусил язык. Сам бы он не захотел услышать о себе такое, потому что не то чтобы он сильно любил отца. У Вилли, наверное, так же. — Думаю, Чонгук не сильно скрывал этот факт. Если бы хотел, то принял какие-то меры. А так, видишь, ты сидишь и мелешь языком ваши семейные секреты. Лучше скажи, получается, правый глаз видит листву коричневой?

Тэхён присаживается на стул, стараясь отвлечься. Возможно, он уделяет Вилли столько внимания (сколько может дать), потому, что... ему такого не хватало. Компенсирует через него то, чего не хватало самому. Доказывает, что взрослые могут быть... просто взрослыми. Безопасными, отстранёнными, не заинтересованными в твоём теле.

В этом есть какая-то крупица самолечения. Тэхён осознал это только сейчас.

— Ну, не совсем коричневый, — оживляется парень. — Трава становится желтовато-серой, небо ярко-синим, а розовый цвет — почти белым. Ещё оттенки правый глаз хуже видит, морковка и клубника примерно одинаково... рыжие, что ли? И в сумерках плохо видит. Очень всё тусклое становится. Поэтому, вообще, говорю тебе, зелёный — имба цвет. Очень его люблю.

Тэхён смотрит на выцветшие зелёные волосы Вилли и хмыкает.

— Ну да, по тебе заметно.

— Когда ты уедешь? — внезапно спрашивает Вилли. Ким вздыхает:

— Через два дня.

— Выбери дом с джакузи.

— Ладно, посмотрим.

Вилли продолжал что-то болтать о себе, позвал Тэхёна посмотреть вместе какой-нибудь фильм, но тот отказался под предлогом того, что очень устал. Он действительно истощён. В последнее время он просто хочет провалиться в сон, но как назло — не получается.

Хотя, на удивление, сегодня он засыпает более-менее спокойно.

Возможно, разговоры с людьми иногда... действительно исцеляют.