Глава 4

Это была белокурая женщина с кожей ослепительной белизны, голубыми глазами и прелестными, аристократическими ручками; это была молодая и прекрасная женщина, но не Полина!Рана оказалась в правом боку; пуля прошла между двумя ребрами и прострелила сердце, так что смерть последовала в то же мгновение. Все это было так странно, что я начинал теряться и не знал, что и думать. Ясно было только то, что эта женщина не Полина, что муж объявил ее мертвой и под ее именем хотел похоронить другую.Не знаю, был ли я полезен во время хирургической операции, не знаю даже, что подписал под протоколом. К счастью, доктор Дива, желая, без сомнения, показать свое превосходство перед учеником и преимущество провинции над Парижем, взял на себя весь труд и потребовал от меня одной подписи. Операция продолжалась около двух часов, потом мы прошли в столовую, в которой для нас была приготовлена закуска. Товарищи мои сели за стол, а я прислонился головой к окну, выходившему в переднюю часть двора. Я стоял так около четверти часа, когда человек, покрытый пылью, въехал верхом во всю прыть во двор, бросил лошадь, не беспокоясь о ней, и взбежал на крыльцо. Я переходил от удивления к удивлению! Я узнал его, несмотря на перемену костюма и на то, что видел его вскользь: это был тот самый человек, которого я видел среди развалин выходившим из подземелья, это был человек в голубых панталонах, с заступом и охотничьим ножом. Подозвав слугу, я спросил его об имени приехавшего. «Это наш господин, — ответил он, — граф Безеваль, возвратившийся из Каена, куда он ездил за позволением перевезти тело». Я спросил: скоро ли он хочет отправиться в Париж. «Сегодня вечером, — сказал слуга, — потому что фургон, который должен везти тело графини, уже готов и почтовые лошади потребованы к пяти часам». Выходя из столовой, мы услышали стук молотка: это был столяр, заколачивавший гроб. Все шло по порядку, но, как видишь, поспешно.Я возвратился в Див, в три часа был в Пон л'Эвеке, а в четыре в Трувиле.Я решил исполнить свое намерение в ту же ночь и, если дело будет бесполезным, объявить обо всем на другой день и оставить это дело полиции.Приехав, я сразу занялся наймом новой лодки, но на этот раз два человека должны были сопровождать меня. Потом я вошел в свою комнату, заткнул пару превосходных двуствольных пистолетов за дорожный пояс, на котором висел к тому же охотничий нож, застегнулся, чтобы скрыть от хозяйки эти страшные приготовления, велел перенести в лодку заступ и лом и сел в нее с ружьем, чтобы иметь предлог сказать, что еду поохотиться.На этот раз ветер был попутный — менее чем через три часа мы очутились в устье Дива. Приехав туда, я приказал матросам подождать, пока наступит ночь. Когда стемнело, мы направились к берегу и пристали.Затем я отдал последние распоряжения своим людям, состоявшие в том, чтобы ожидать меня в ущелье, спать поочередно и быть готовыми отправиться по первому моему сигналу. Если бы я не возвратился к утру, то они должны были поехать в Трувиль и вручить мэру запечатанный конверт. Это было письмо с изложением подробностей предпринятой мной поездки и сведений, при помощи которых можно было найти меня живого или мертвого. Затем я повесил через плечо ружье, взял лом, заступ и огниво, чтобы высечь огонь в случае нужды, и попытался отыскать ту самую дорогу, по которой шел во время первого своего путешествия. Найдя ее, перешел гору; всходившая луна осветила развалины старинного аббатства, я прошел через паперть и снова очутился в часовне.И в этот раз сильно билось мое сердце, но больше от ожидания, чем от ужаса. У меня было время утвердиться в своем намерении не на основе физического побуждения, которое дает грубую и мгновенную храбрость, а на основе нравственного размышления, которое приводит к благоразумной, но неизменной решительности.Придя к столбу, у которого спал, я остановился, чтобы бросить взгляд вокруг себя. Все было тихо, не слышалось никакого шума. Я решил действовать по порядку и сначала копать в том месте, где граф Безеваль — я был убежден, что это он, — закопал предмет, который мне не удалось разглядеть. Итак, я оставил лом и факел у столба, взял ружье, чтобы быть готовым к защите в случае нападения, прошел коридор с мрачными сводами и, найдя у одной из колонн заступ, взял его с собой. Еще раз прислушавшись и убедившись, что никого нет, кроме меня, я решил идти к зарытому предмету. Я положил ружье на землю, приподнял камень, копнул заступом и увидел блестящий ключ. Взяв его, я закопал ямку, снова положил на нее камень, поднял ружье, отнес заступ туда, где нашел его, и остановился на минуту в самом темном месте, чтобы привести в порядок свои мысли.По всему было видно, что этот ключ отпирал дверь, через которую, как я видел, выходил граф, и потому, не нуждаясь в ломе, я спрятал его за столбом и взял только факел. Подойдя к двери, находящейся под сводами, и спустясь к ней по трем ступеням, я примерил ключ к замку — он подошел; при втором повороте замок открылся, и я хотел уже запереть за собой дверь, как вдруг мне пришла мысль, что какой-нибудь случай может помешать мне отпереть ее ключом по возвращении. Я пошел назад за ломом, спрятал его в самом далеком уголке между четвертой и пятой ступенями и потом запер за собой дверь. Очутившись в глубокой темноте, я зажег факел, и подземелье осветилось.Передо мной был проход шириной не более пяти или шести футов; стены и свод были каменные; лестница в двадцать ступеней вилась передо мной. Сойдя с нее, я продолжал идти по покатости, углублявшейся все более и более в землю, и в нескольких шагах впереди заметил вторую дверь. Подойдя к ней, я послушал, приложив ухо к ее дубовым половинкам, однако ничего не услышал; тогда решился попробовать ее ключом — она отворилась, как и первая. Я вошел, не запирая ее за собой, и очутился в подземелье, где прежде погребали настоятелей аббатства; простых монахов хоронили на кладбище. Я остановился там на минуту. По всему было видно, что путешествие мое приближалось к концу.— Я твердо решил исполнить свое намерение, — продолжал Альфред, — однако ты легко поймешь, что эти места произвели на меня огромное впечатление, Я положил руку на лоб, покрытый потом, и остановился, чтобы прийти в себя. Что я найду? Несомненно какой-нибудь надгробный камень, положенный не более трех дней назад... Вдруг я содрогнулся! Мне послышался стон.Этот звук пробудил всю мою храбрость, и я пошел вперед быстрыми шагами. Но откуда был этот стон? Осматриваясь вокруг, я снова услышал его и бросился в ту сторону, откуда шел звук, рассматривая каждую впадину, но ничего не видел, кроме надгробных камней с именами почивших под ними. Наконец возле самого отдаленного камня я заметил в углу за решеткой женщину, сидевшую со сложенными руками, закрытыми глазами и с клоком своих волос во рту. Возле нее на камне лежало письмо, стояли погасшая лампа и пустой стакан.Может быть, я опоздал, и она умерла? Я бросился к решетке — она была заперта, примерил ключ — он не подходил.Услышав шум, женщина открыла дикие глаза, судорожно откинула волосы, покрывавшие ее лицо, и вдруг поднялась, как тень. Я вскрикнул и произнес имя Полины. Тогда женщина бросилась к решетке и упала на колени.— О! — вскрикнула она голосом, полным ужасной муки, — возьмите меня отсюда... Я ничего не видела... ничего не скажу! Клянусь матерью!..— Полина! Полина! — повторял я, взяв ее за руки через решетку, — я пришел к вам на помощь, пришел спасти вас.— О! — сказала она, вставая, — спасти меня... спасти меня... да, спасти меня! Отворите эту дверь... отворите ее сейчас, до тех пор пока она не будет отперта, я не поверю тому, что вы сказали!.. Именем неба умоляю вас, отворите эту дверь! — И она затрясла решетку с такой силой, к которой, казалось, женщина была не способна.— Остановитесь, остановитесь, — проговорил я, — у меня нет ключа от этой двери, но есть средства отворить ее; я пойду поищу...— Не оставляйте меня! — закричала она, схватив меня за руку через решетку с невероятной силой, — не оставляйте меня; я не увижу вас больше.— Полина! — сказал я, поднося факел к лицу своему. — Вы не узнаете меня? Взгляните на меня и скажите: могу ли я оставить вас?Полина устремила на меня свои черные глаза, мучительно стараясь вспомнить, а потом вдруг вскрикнула: «Альфред де Нерваль!..»— Благодарю, благодарю, — ответил я, — ни вы, ни я не забыли друг друга. Да, это я, тот, кто так любил вас и еще любит. Вы видите, можно ли на меня положиться?Внезапная краска покрыла ее бледное лицо: стыд так недалек от сердца женщины! Потом она отпустила мои руки.— Долго ли вы будете отсутствовать? — спросила она.— Пять минут.— Идите, но оставьте мне факел, умоляю вас, темнота убьет меня.Я отдал ей факел; она взяла его и просунула лицо сквозь решетку, чтобы следить за мной глазами. Я поспешно направился по прежней дороге. Проходя первую дверь, я обернулся и увиделПолину в том же самом положении, неподвижную как статуя, держащая светильник в своей мраморной руке.Пройдя двадцать шагов, я нашел лестницу, а на четвертой ступеньке спрятанный мной лом и тотчас возвратился. Полина была на том же месте. Увидев меня, она радостно закричала. Я бросился к решетке.Замок был так крепок, что я обратился к петлям и принялся выбивать камни. Полина светила мне. Через десять минут петли одной половинки дверей подались, я потянул их и вынул. Полина упала на колени. В эту минуту она почувствовала себя свободной. Я вошел к ней; вдруг она обернулась, схватила с камня раскрытое письмо и спрятала его на груди. Это движение напомнило мне о пустом стакане. Я взял его с беспокойством и увидел на дне белый осадок.— Что было в этом стакане? — спросил я, испугавшись.— Яд! — ответила она.— И вы его выпили?— Знала ли я, что вы придете! — сказала она, опираясь на решетку. Только сейчас она вспомнила, что осушила этот стакан за час или за два до моего прихода.— Вы страдаете? — спросил я.— Нет еще.— Давно ли был налит яд в этот стакан?— Около двух суток; впрочем, я не могу определить время.Я посмотрел опять в стакан. Остатки, покрывавшие дно, меня немного успокоили: в течение двух суток яд мог разложиться. Полина выпила только воду, правда отравленную, но, может быть, не до такой степени, чтобы она могла стать причиной смерти.— Нам нельзя терять ни одной минуты, — сказал я, схватив ее за руку, — надо бежать и искать помощи.— Я могу идти сама, — сказала она, отняв руку.В ту же минуту мы пошли к первой двери; я запер ее за собой; потом достигли второй, которая открылась без труда, и вышли в монастырь. Светила яркая луна. Полина подняла руки и снова упала на колени.— Пойдемте, пойдемте, — сказал я, — каждая минута может стоить жизни.— Мне нехорошо, — ответила она, вставая.Холодный пот выступил у меня на лбу. Взяв ее на руки, как ребенка, я вышел из монастыря и, сбежав с горы, увидел издали огонь, который разложили мои люди.— На море, на море! — закричал я громким голосом, который показывал, что нельзя терять ни минуты.Они устремились к судну и причалили рядом с берегом; я вошел в воду по колени, отдал им Полину и потом сам перелез через борт.— Вам хуже? — спросил я.— Да! — ответила она.В этот миг я испытал что-то подобное отчаянию: нет ни помощи, ни противоядия. Вдруг мне пришла мысль о морской воде; я наполнил ею раковину, которую нашел в лодке, и подал Полине.— Выпейте, — сказал я.Она машинально повиновалась.— Что вы делаете? — вскричал один из рыбаков. — Ее стошнит!Этого-то я и желал: только рвота могла спасти ее. Минут через пять она почувствовала судороги в желудке, которые причинили ей сильную боль, тем более что она целых три дня ничего не брала в рот, кроме яда. Когда прошел припадок, ей сделалось легче; тогда я дал ей стакан чистой и свежей воды, которую она с жадностью выпила. Вскоре боль уменьшилась, за ней последовало полное изнеможение. Мы сняли с себя верхнее платье и сделали из него постель. Полина легла на нее, послушная, как дитя, и тотчас закрыла глаза. Я с минуту слушал ее дыхание: оно было частое, но правильное; опасность прошла.— Теперь в Трувиль, — весело сказал я своим матросам, — и как можно. скорее: по приезде я подарю вам двадцать пять луидоров.Тотчас мои честные рыбаки, думая, что паруса недостаточно, бросились к веслам, и судно полетело по воде, как птица, запоздавшая на море.