В начале жизни помню я;

В начале жизни школу помню я;Там нас, детей беспечных, было много;Неровная и резвая семья;

Смиренная, одетая убого,Но видом величавая женаНад школою надзор хранила строго.

Толпою нашею окружена,Приятным, сладким голосом, бывало,С младенцами беседует она.

Ее чела я помню покрывалоИ очи светлые, как небеса,Но я вникал в ее беседы мало.

Меня смущала строгая красаЕе чела, спокойных уст и взоров,И полные святыни словеса.

Дичась ее советов и укоров,Я про себя превратно толковалПонятный смысл правдивых разговоров.

И часто я украдкой убегалВ великолепный мрак чужого сада,Под свод искусственный порфирных скал.

Там нежила меня теней прохлада;Я предавал мечтам свой юный ум,И праздномыслить было мне отрада.

Любил я светлых вод и листьев шум,И белые в тени дерев кумиры,И в ликах их печать недвижных дум.

Всё — мраморные циркули и лиры,Мечи и свитки в мраморных руках,На главах лавры, на плечах порфиры —

Все наводило сладкий некий страхМне на сердце; и слезы вдохновенья,При виде их, рождались на глазах.

Другие два чудесные твореньяВлекли меня волшебною красой:То были двух бесов изображенья.

Один (Дельфийский идол) лик младой —Был гневен, полон гордости ужасной,И весь дышал он силой неземной.

Другой женообразный, сладострастный,Сомнительный и лживый идеал —Волшебный демон — лживый, по прекрасный,

Пред ними сам себя я забывал;В груди младое сердце билось — холодБежал по мне и кудри подымал.

Безвестных наслаждений темный голодМеня терзал. Уныние и леньМеня сковали — тщетно был я молод.

Средь отроков я молча целый деньБродил угрюмый — всё кумиры садаНа душу мне свою бросали тень.

1830 г.