Глава 7

Можно было подумать, что известие о кончине бабушки Катрин было подхвачено и разнесено по протоке ветром – так много людей и быстро об этом узнали, – но потеря духовного целителя, особенно такого, как бабушка, было чем-то необычным и очень важным для кайенской общины. Уже тем же утром пришли некоторые из друзей бабушки и наши соседи, а к началу дня перед нашим домом скопились десятки машин и пикапов, и все больше и больше людей заходили, чтобы выразить свое уважение. Женщины приносили гамбо и джамбалайю в больших чугунах, блюда и сковороды пирогов и оладьев. Миссис Тибодо и миссис Ливоди взяли на себя организацию поминок, а отец Раш сделал за меня все приготовления к похоронам.Слой за слоем длинные серые тучи тянулись с юго-запада, направляясь к тусклому, прячущемуся солнцу. Тяжелый воздух, темные тени и притихшая болотная жизнь – все казалось соответствующим такому печальному дню, как этот. Птицы летали мало, болотные цапли и ястребы, в своей неподвижности походившие на статуи, продолжали проявлять любопытство, наблюдая за скоплением людей, которые все прибывали и прибывали в течение дня.Никто не видел дедушку Джека, поэтому Тадеус Бут отправился на пироге к его хижине, чтобы сообщить ему ужасную новость. Бут вернулся без деда, что-то пробормотал присутствующим на похоронах, и все стали качать головами и с сожалением поглядывать в мою сторону. Ближе к ужину дедушка Джек наконец объявился, как всегда будто выбравшись из болотной грязи. Он был одет в то, что, по-видимому, считал своими лучшими брюками и рубашкой, но на коленках брюк зияли дыры, а рубашка выглядела так, будто дед был вынужден колотить ее о камень, чтобы сделать помягче и можно было просунуть руки в рукава и застегнуть пуговицы, те, что остались, конечно. Сапоги, как обычно, были облеплены засохшей грязью и стебельками болотной травы.Дед не потратил времени на то, чтобы причесать свои разметавшиеся в разные стороны седые волосы или подровнять бороду, хотя должен был знать, что на похоронах присутствует множество людей. Густые маленькие пучки волос торчали из его ушей и ноздрей. Кустистые брови топорщились вверх и в стороны, а самые глубокие морщины на дубленой коже лица, казалось, месяцами сохраняли залежи грязи. К тому же резкий запах старого виски, болотной земли, рыбы и табака значительно опередил своего носителя. Я внутренне улыбнулась, подумав о том, как бабушка Катрин кричала бы деду, чтобы он не подходил к нам близко.Но она больше никогда не будет кричать на своего мужа. Она лежала убранная в гостиной, и ее лицо никогда не было таким умиротворенным и неподвижным. Я сидела с правой стороны от гроба, сложив руки на коленях, все еще совершенно потрясенная реальностью происходящего – я все еще отказывалась верить, все еще надеялась, что этот ужасный кошмар скоро развеется.Тихий разговор, начавшийся некоторое время назад, внезапно затих, когда пришел дедушка Джек. Как только он появился в доме, люди у дверей расступились и подались назад, будто одно сознание того, что старик может коснуться их своими грязными руками, приводило их в ужас. Никто из мужчин не протянул ему руки, да он и не искал рукопожатий. Женщины кривились от исходящего от него запаха. Глаза деда быстро скользнули от одного лица к другому, а затем он вошел в гостиную и замер на мгновение при виде бабушки Катрин, лежащей в гробу.Дед быстро взглянул на меня, а потом уставился на отца Раша. Несколько секунд казалось, что старик не верил своим собственным глазам или не понимал, что делали здесь все эти люди. Будто с его языка каждую секунду мог сорваться вопрос: «Правда ли она покинула нас или это просто обман, чтобы выкурить меня из болота и вычистить?» Он осторожно, с недоверием приближался к гробу, держа шляпу в руках. На расстоянии около фута он остановился и в ожидании стал смотреть на покойницу. И когда она не села в гробу и не принялась кричать на него, дед расслабился и повернулся ко мне.– Как ты, Руби? – спросил он.– Все в порядке, Grandpere. – Мои глаза были воспалены, но сухи – я выплакала все слезы. Дед кивнул, резко повернулся кругом и злобно оглядел некоторых женщин, глазевших на него с едва скрываемым отвращением.– Ну что смотрите? Неужели человек не может скорбеть о своей умершей жене без того, чтобы вы, сплетницы, не пялились на него и не перешептывались за его спиной? Уходите и оставьте меня одного! – закричал старик.Возмущенные и ошеломленные подруги бабушки Катрин, качая головами, поспешили, как стая испуганных наседок, выйти из дома и собраться на галерее. Только миссис Тибодо и миссис Ливоди, а также отец Раш остались в гостиной с дедушкой Джеком и со мной.– Что с ней случилось? – спросил дед, его зеленые глаза все еще светились от ярости.– Ее сердце просто не выдержало, – ответил отец Раш, тепло глядя на бабушку. Он слегка покачал головой. – Она истратила всю свою силу, помогая другим, успокаивая и ухаживая за больными и страждущими. В конце концов это тяжело сказалось на ней самой. Господи, благослови ее, – закончил священник.– Да я говорил ей сотни раз, чтоб она перестала разгуливать вверх и вниз по протоке и заниматься чужими бедами, но она была не из тех, кто слушается. Упряма до самого последнего дня, – заявил дед. – Такая же, как большинство кайенских женщин, – добавил он, уставясь на миссис Тибодо и миссис Ливоди. Те расправили плечи и напрягли шеи, как два павлина.– О нет, – ангельски улыбаясь, проговорил отец Раш, – невозможно помешать такой большой душе, как душа миссис Ландри, делать все возможное, чтобы помочь нуждающимся. Милосердие и сострадание были ее постоянными спутниками, – добавил он.Дед крякнул:– Милосердие начинается с собственного дома, говорил я ей, но она никогда не прислушивалась к моим словам. Что ж, я жалею, что она покинула нас. Не знаю, кто теперь будет желать мне адского пламени и осыпать проклятиями. Не знаю, кто будет меня наказывать за то, что я что-то не так сделал, – заявил дедушка, качая головой.– О, думаю, всегда найдется кто-нибудь, кто сможет как следует наказать тебя, Джек Ландри, – ответила миссис Тибодо, плотно сжав губы.– Да-а? – На какой-то момент дед уставился на женщину, но миссис Тибодо слишком давно была знакома с бабушкой Катрин, чтобы научиться переглядывать старика. Он провел ладонью по рту, отвел взгляд в сторону и снова крякнул.– Ну что ж, – вздохнул он. Ароматы из кухни уже завладели его вниманием. – Думаю, вы, дамы, что-то приготовили нам?– В кухне накрыт стол, гамбо на печи, варится крепкий кофе, – ответила миссис Ливоди с явной неохотой.– Я приготовлю тебе что-нибудь поесть, Grandpere, – сказала я, вставая. Мне нужно было что-то делать, двигаться, быть занятой.– О, спасибо, Руби. Да будет вам известно, это моя единственная внучка, – обратился дед к отцу Рашу. Я резко повернула голову и пристально посмотрела на деда. На мгновение в его глазах засверкали бесенята, но затем он улыбнулся и отвернулся, не почувствовав или не заметив, что мне что-то известно, или просто ему все было безразлично. – Она – все, что осталось у меня теперь, – продолжал он. – Единственный член семьи. Мне придется заботиться о ней.– И как ты предполагаешь делать это? – спросила миссис Ливоди. – Ты едва можешь позаботиться о себе, Джек Ландри.– Я сам знаю, что могу и чего не могу. Люди ведь изменяются, верно? Если приходит что-то трагическое, как сегодня, человек может измениться. Разве не так, отец? Разве не может?– Может, если в его сердце есть истинное намерение раскаяться, – ответил отец Раш, закрывая глаза и складывая руки так, будто намеревался прочесть нам соответствующую молитву.– Слушайте, что говорят. И это священник, не какой-нибудь там сплетник, – заявил дедушка Джек, кивая и тыкая воздух в направлении миссис Ливоди своим грязным толстым и длинным пальцем. – У меня теперь есть обязанности... дом, который нужно содержать, внучка, о которой надо заботиться, и это мне предстоит делать, а раз я так говорю, то и сделаю, будьте уверены.– Если запомнишь, что говорил, – отрезала миссис Тибодо. Она не уступала старику.Дед самодовольно ухмыльнулся.– Ага, хорошо, я запомню. Я запомню, – повторил он, бросил еще один взгляд в сторону бабушки Катрин, будто хотел увериться, что она не начнет кричать на него, а затем последовал за мной на кухню что-нибудь поесть. Старик плюхнулся своим длинным тощим телом на кухонный стул и бросил свою шляпу на пол. Пока я помешивала гамбо и накладывала еду в миску, дед осмотрелся вокруг.– Не был я в этом доме так давно, что совсем его забыл, – заявил старик. – А я ведь сам его и построил.Я налила деду чашку кофе и отошла назад, сложив руки на груди и наблюдая, как он принялся за гамбо, засовывая в рот ложку за ложкой и глотая, едва прожевывая, рис и соус текли по его подбородку.– Когда ты ел в последний раз, Grandpere? – спросила я.Он на мгновение остановился и задумался.– Не знаю, два дня назад я поел немножко шримса, или это были устрицы? – Дед пожал плечами и продолжил поглощение пищи. – Но теперь мои дела изменятся, – проговорил он, кивая между глотками. – Я намерен привести себя в порядок, въехать обратно в мой дом, и пусть моя внучка заботится обо мне по всем правилам, а я буду заботиться о ней, – пообещал старик.– Я не могу поверить, что бабушка действительно умерла, – проговорила я, слезы душили меня.Он проглотил очередную ложку гамбо и кивнул:– Я тоже. Я бы поклялся на куче диких чертей, что умру раньше, чем она. Я думал, эта женщина переживет большую часть мира, у нее была такая сила воли. Она была как корень старого дерева, просто держалась за то, во что верила. Мне бы и целое стадо слонов не помогло сдвинуть ее ни на дюйм с ее привычек.– Она тоже не могла сдвинуть тебя, Grandpere, – быстро ответила я.Дед пожал плечами:– Ну, я просто старый глупый кайенский траппер,[15] слишком тупой, чтобы знать, что хорошо, а что плохо, однако я ухитрился выжить. И намерен сделать то, о чем говорил в той комнате. Руби, я собираюсь ужасно измениться и сделать так, чтобы у тебя было все нормально, клянусь, – заявил дед, поднимая вверх правую руку, покрытую пятнами грязи, концы пальцев были окрашены табаком. Глубоко серьезное лицо его расплылось в улыбке. – Можешь дать мне еще одну миску этого? Не ел ничего такого же вкусного целую вечность. Не сравнить с моей болотной баландой, – добавил дед и рассмеялся про себя, плечи затряслись, и легкий свист вырвался между щелями в его зубах.Я дала ему еще гамбо, а сама, извинившись, отправилась обратно к гробу. Мне не хотелось надолго оставлять бабушку Катрин.Ближе к вечеру пришло несколько закадычных болотных друзей дедушки Джека, чтобы выразить соболезнование, но вскоре все они стали захаживать на задний двор, пить там виски и курить темно-коричневые, свернутые вручную сигареты.Отец Раш, миссис Тибодо и миссис Ливоди задержались дольше всех, а потом пообещали вернуться рано утром.– Попытайся немножко отдохнуть, Руби, милая, – посоветовала миссис Тибодо, тепло пожимая мне руку. – Тебе потребуются силы для предстоящих тяжелых дней.– Твоя бабушка гордилась бы тобой, Руби, – добавила миссис Ливоди. – А теперь позаботься о себе.Миссис Тибодо подняла глаза и посмотрела в направлении заднего двора, откуда с каждой минутой все громче и громче раздавался смех.– Если мы будем тебе нужны, просто крикни, – сказала она.– Мы всегда рады тебе в нашем доме, – добавила миссис Ливоди.Перед уходом друзья бабушки Катрин и некоторые из наших соседей все убрали и расставили по местам. Мне нечего было делать. Я поцеловала бабушку на ночь и отправилась спать. До глубокой ночи я слышала вой и хохот дедушки Джека и его приятелей-трапперов. В какой-то степени я была им благодарна за шум. Я лежала без сна долгие часы и думала, все ли я сделала для того, чтобы спасти бабушку Катрин, но потом пришла к выводу, что раз она сама не смогла себе помочь, что же могла сделать я.Наконец мои веки стали такими тяжелыми, что мне ничего не оставалось, как закрыть их. В темноте кто-то смеялся, я слышала что-то похожее на вой деда, но потом все стихло, и сон, как одно из чудодейственных снадобий бабушки Катрин, принес мне несколько часов передышки и облегчил боль сердца. И в самом деле, когда я проснулась ранним утром, я ощутила такое облегчение от глубокого сна, что на несколько мгновений действительно поверила, что все произошедшее было просто ужасным кошмаром. В какой-то миг я даже ждала, что услышу шаги бабушки Катрин, спускающейся по лестнице вниз, в кухню, чтобы начать готовить завтрак.Но я не услышала ничего, кроме мелодичного негромкого щебетания ранних птиц. Реальность случившегося медленно овладела мной, и я села, раздумывая, где спал дедушка Джек, когда наконец угомонились его друзья-трапперы. Не найдя его в комнате бабушки Катрин, я подумала, что он, возможно, отправился к себе на болото, но, когда спустилась вниз, я нашла его развалившимся на галерее, одна нога свисала с края крыльца, голова покоилась на скомканной куртке, а правая рука все еще сжимала пустую бутылку из-под дешевого виски.– Grandpere, – проговорила я, подталкивая старика, – проснись.– А? – Глаза старика, дрогнув, открылись и вновь захлопнулись, я потрясла его сильнее.– Grandpere, проснись. В любой момент могут прийти люди, Grandpere.– Что? Что такое? – Дед удержал свои глаза открытыми достаточно долго для того, чтобы сосредоточить взгляд на мне, затем он застонал и постарался придать своему телу сидячее положение. – Что за... – Он осмотрелся, увидел огорчение на моем лице и потряс головой. – Наверно, просто потерял сознание от горя, – быстро заявил он. – Горе может сыграть с тобой такую штуку, Руби. Ты думаешь, что можешь справиться с ним, но оно проникает в твое сердце и овладевает тобой. Так и со мной случилось, – закивал головой старик, пытаясь убедить и меня и себя самого в сказанном. – Я просто не мог справиться с горем. Прости, – сказал он, растирая себе щеки. – Пойду на задний двор, вымоюсь водой из бака, а потом вернусь немного позавтракать.– Хорошо, Grandpere, – ответила я. – Ты принес с собой какую-нибудь другую одежду?– Одежду? Нет.Я вспомнила, что в ящике наверху, в комнате бабушки, оставались какие-то старые вещи деда.– У тебя здесь кое-что сохранилось из одежды, может, подойдет. Пойду поищу.– Да, это очень мило с твоей стороны, дорогая. Очень мило. Я уже вижу, как мы сможем здесь устроиться. Это будет прекрасно. Ты занимаешься домом и мной, а я ставлю капканы, хожу на охоту и сопровождаю богатых любителей пострелять дичь на болоте. Я заработаю кучу денег, не то что раньше Я починю все, что сломалось. Я сделаю все, чтобы этот дом выглядел таким же свежим и новым, как в тот день, когда я только выстроил его. Ух, очень скоро, я изменю...– А пока, Grandpere, тебе лучше пойти и вымыться, как ты хотел. – Вонь от его одежды и волос удвоилась со вчерашнего дня. – Скоро уже начнут собираться люди, – заметила я.– Правильно, правильно. – Дед встал и с удивлением посмотрел на валявшуюся на полу галереи пустую бутылку из-под виски. – Как она у меня оказалась? Не знаю. Наверно, Тедди Тернер или кто-то еще подложил ее мне в виде глупой шутки.– Я ее выброшу сама, Grandpere, – сказала я, подбирая бутылку.– Спасибо, дорогая. Спасибо. – Дед поднял правый указательный палец и некоторое время силился вспомнить. – Да, вымыться – это первое, – заявил он и заковылял с галереи вокруг дома на задний двор.Я поднялась наверх и нашла старую картонную коробку с одеждой. Там, спрятанные под старым одеялом, лежали пара брюк, несколько сорочек и носки. Я вынула вещи, погладила брюки и рубашку и выложила одежду на кровать бабушки Катрин.– Я думаю, с этой старой одеждой, которая на мне, я сделаю то, что мне посоветовала бы Катрин, – объявил дед, когда пришел после мытья. – Я сожгу ее.Старик засмеялся. Я предложила ему подняться наверх и надеть то, что я нашла. К тому времени, когда он вновь сошел вниз, у меня был готов завтрак и к нам пришли миссис Тибодо и миссис Ливоди, чтобы помочь расставить на столах угощение для поминок. Дамы не замечали деда, даже несмотря на то, что он, вымытый и в свежей одежде, выглядел совершенно другим человеком.– Мне нужно немного подрезать бороду и волосы, Руби, – сказал дедушка Джек. – Как ты думаешь, если я сяду на перевернутую дождевую бочку на заднем дворе, ты сможешь постричь меня?– Да, Grandpere, – ответила я. – Так и сделаем сразу же после завтрака.– Спасибо, – сказал старик. – У нас все получится просто прекрасно, – добавил он более для миссис Тибодо и миссис Ливоди, как мне показалось. – Просто прекрасно. С того самого момента, как люди оставят нас в покое, – подчеркнул он.После завтрака я взяла портновские ножницы и постаралась побольше срезать его длинных жалких волос. Они так свалялись и были заражены вшами, что мне пришлось промыть голову старика шампунем и специальным препаратом, составленным бабушкой Катрин против вшей, плошиц и других мелких насекомых. Дед послушно сидел с закрытыми глазами и с благодарной улыбкой на губах все время, пока я работала. Я подрезала бороду и выстригла волосы из ушей и ноздрей, затем подровняла брови. Когда я закончила и отошла назад, чтобы взглянуть на деда, то была удивлена и горда результатом своего труда. Сейчас при взгляде на деда можно было понять, почему бабушка Катрин или любая другая женщина могла увлечься им в те годы, когда он был молод. В глазах его все еще сохранялся веселый молодой блеск, крепкие скулы и челюсти придавали лицу классические, красивые очертания. Дед рассматривал свое отражение в осколке разбитого зеркала.– Ну что ж, сойдет. Посмотри-ка сюда. Кто это? Спорим, ты не знала, что твой дед был просто кинозвездой, – заявил старик. – Спасибо, Руби. – Он хлопнул в ладоши. – Хорошо. Мне, пожалуй, нужно выйти на крыльцо и встречать, как подобает, прибывающих на похороны, – заявил он, обошел дом и устроился в одной из качалок на галерее, чтобы изображать мужа, потерявшего жену, хотя большинство людей знали, что он и бабушка Катрин не жили вместе уже долгие годы.Тем не менее я начала подумывать, не смогу ли помочь ему измениться. Иногда такие трагические события, как это, заставляют людей более серьезно задуматься о своей жизни. Мне казалось, я слышу слова бабушки Катрин: «У тебя есть хороший шанс превратить лягушку-быка в прекрасного принца». А может быть, дедушке Джеку и нужен был такой шанс. В конце концов, размышляла я, убирая клочки волос, нападавших вокруг бочки, нравится мне это или нет, но дед – единственный мой родственник из кайенов.

Пришедших на похороны людей было даже больше, чем накануне. Непрерывный поток кайенов прибывал с расстояния многих миль вокруг, чтобы выразить последнюю дань уважения бабушке Катрин, чья репутация распространилась значительно дальше по округу Тербон и окружающему его району, чем я себе представляла. И многие из тех, что прибыли, рассказывали прекрасные истории о бабушке, о ее практической мудрости, ее чудодейственном прикосновении, ее замечательных снадобьях и ее умении давать людям надежду.– Да что там говорить! Когда твоя бабушка входила в комнату, полную испуганных и растерянных людей, обеспокоенных состоянием их родственника, создавалось впечатление, будто кто-то зажег во тьме свечу, дорогая Руби, – сказала мне миссис Аллард из Лафайетта. – Нам будет недоставать ее, ужасно недоставать.Люди вокруг нее закивали головами и выразили мне свои соболезнования. Я поблагодарила их за добрые слова и наконец поднялась, чтобы что-нибудь выпить и перекусить. Я бы никогда не подумала, что просто сидеть около гроба и приветствовать пришедших попрощаться с бабушкой столь изнурительное занятие, но непрерывное эмоциональное напряжение взымало намного большую дань, чем можно было предположить.Дедушка Джек, хотя и не пил с утра, устроил шумный прием на парадной галерее. Время от времени он громко возмущался или выдавал что-нибудь на свои излюбленные темы: «Эти проклятые подъемные краны, вздымающие свои головы над болотом, изменяющие вид местности, который оставался неизменным в течение сотен лет, и ради чего? Просто чтобы сделать какого-то жирного креольского нефтедобытчика в Новом Орлеане богатым. Я говорю, мы выживем их всех отсюда, я говорю...»Я вышла через заднюю дверь и закрыла ее за собой. Конечно, приятно, что столько людей пришло выразить свое уважение бабушке и утешить нас, но как это оказалось тяжело вынести. Каждый раз, когда кто-то подходил, чтобы пожать мне руку или поцеловать в щеку, это вызывало слезы на моих глазах и сдавливало горло до того, что оно начало болеть сильнее, чем при простудах. Каждый мускул в моем теле был натянут, как стальная проволока, от потрясения, вызванного кончиной бабушки. Я немного прошлась в направлении канала и почувствовала, что голова моя закружилась.– Ох, – простонала я, поднимая руки ко лбу, и готова была упасть. Но неожиданно пара крепких рук подхватила меня и удержала на ногах.– Осторожно, – проговорил знакомый голос. На мгновение я позволила себе опереться на плечо подошедшего, а потом открыла глаза и увидела Поля. – Тебе лучше присесть вот здесь, у этого камня, – сказал он, направляя меня к валуну. Мы часто сидели с Полем на этом валуне и бросали мелкие камешки в воду, считая расходившиеся круги.– Спасибо, – ответила я и позволила Полю подвести меня к камню. Парень быстро сел рядом со мной и взял в рот стебелек болотной травинки.– Прости, что не пришел вчера, думал, что вокруг тебя будет так много народу... – Поль улыбнулся. – Хотя нельзя сказать, что сегодня меньше. Твоя бабушка была хорошо известна и очень любима на протоке.– Я знаю. Но до нынешнего дня не могла оценить, до какой степени она была любима, – проговорила я.– Так обычно и бывает. Мы не понимаем, какое большое значение имеет кто-то, пока этот человек не покинет нас, – ответил Поль, и скрытое значение его слов отразилось в его теплом взгляде.– О Поль, она ушла, моя Grandmere ушла, – воскликнула я, падая в его объятия и начиная плакать по-настоящему. Поль отбросил назад мои волосы, и когда я взглянула на него, то увидела, что в его глазах стояли слезы, как будто моя боль передалась и ему.– Я хотел бы быть здесь, когда все случилось, – сказал он. – Я хотел бы быть рядом с тобой.Мне пришлось дважды проглотить комок в горле, прежде чем я смогла вновь заговорить.– Я никогда не хотела прогонять тебя прочь, Поль. Мне пришлось говорить те слова, и они разрывали мне сердце.– Тогда почему ты это сделала? – тихо спросил парень. В его глазах было столько боли. Я могла понять, каково это для него, и могла заметить выступившие на его глазах слезы. Как несправедливо! Почему мы двое должны страдать так ужасно за грехи наших родителей? – думалось мне.– Почему ты это сделала, Руби, почему? – спрашивал Поль, он молил об ответе. Я понимала его смятение. Мои слова, слова, сказанные недалеко от этого места, были так неожиданны, так внезапны, они заставили его сомневаться в реальности. Гнев был единственным способом, который помог ему справиться с такой неожиданностью, такой бессмысленной неожиданностью.Я отвернулась от Поля и закусила нижнюю губу. Мой рот хотел дать свободу словам и оправдать мой поступок.– Дело не в том, что я не любила тебя, Поль, – начала я медленно. И вновь повернулась лицом к другу. Воспоминания о наших недавних поцелуях и обещаниях обреченными мотыльками пропорхали на свечу моего жгучего отчаяния. – И не в том, что не люблю, – добавила я тихо.– Тогда в чем же? Что это могло быть? – быстро спросил он.Мое сердце, разрываемое горем и такое усталое от печали, начало стучать, как массивная, тяжелая бочка, так медленно, как ужасные барабаны в траурных процессиях. Что сейчас важнее, спрашивала я себя: уничтожить ложь между Полем и мной, между двумя людьми, питающими друг к другу такую редкостную любовь, любовь, которая требовала честности, или оставить все как есть, поддерживать ложь, чтобы не дать Полю узнать о грехах его отца и, значит, сохранить мир в его семье?– Что это было? – снова допытывался он.– Дай мне немножко подумать, Поль, – сказала я и посмотрела в сторону. Парень нетерпеливо ожидал, сидя рядом со мной. Я была уверена, что его сердце билось так же быстро, как и мое.Я хотела сказать Полю правду, но что, если бабушка Катрин не ошиблась? Что, если со временем Поль возненавидит меня еще больше за то, что я оказалась вестником такой опустошающей новости?О бабушка, думала я, разве не наступит такое время, когда истина должна быть раскрыта, а ложь и обманы – разоблачены? Знаю, маленькими мы можем оставаться в мире фантазий и выдумок. Может, это даже необходимо, ведь если нам так рано рассказать столько безобразной правды о жизни, мы были бы уничтожены раньше, чем смогли бы обзавестись твердым панцирем, необходимым для защиты от неумолимых стрел коварной судьбы, несущих самые горькие истины о том, что и бабушки и дедушки, и матери и отцы, да и сами мы тоже, увы, смертны. Нам все равно предстоит понять, что мир не заполнен только мелодично звучащими колокольцами, мягкими, чудесными вещами, восхитительными запахами, приятной музыкой и бесконечными надеждами. В нем есть все, в этом мире, – и ураганы, и беды, и болезни, и надежды, которые никогда не сбываются.Конечно, Поль и я теперь уже достаточно взрослые, думала я. И конечно, нам легче вынести правду, чем и дальше продолжать жить с этим обманом.– Очень давно здесь кое-что произошло, – начала я, – кое-что, что вынудило меня в тот день произнести те ужасные слова.– Здесь?– На нашей протоке, в нашем небольшом кайенском мире, – кивнула я головой. – Правда об этом случае была быстро скрыта, потому что она принесла бы огромные страдания многим людям, но иногда, а может, и всегда, когда правда бывает похоронена подобным образом, она имеет привычку выходить наружу, выталкивать себя вверх, на солнечный свет.– Ты и я, – продолжала я свой рассказ, глядя в недоумевающие глаза Поля. – Это и есть та правда, которая когда-то была похоронена. Теперь мы на солнечном свете.– Я не понимаю, Руби. Какая ложь? Какая правда?– Никто в те далекие времена, когда была похоронена правда, не предполагал, что мы с тобой так возвышенно полюбим друг друга.– Я все еще не понимаю, Руби. Как это многие годы назад кто-то вообще мог о нас знать? И почему бы это имело значение, если бы и знал? – спросил Поль, и его глаза сузились от непонимания.Было очень трудно открыть правду и сделать это простыми словами. Почему-то я чувствовала, что если бы Поль пришел к пониманию сам, если бы слова сложились в его голове и были высказаны им самим вместо меня, то это было бы менее болезненно.– В тот день, когда я потеряла свою мать, ты тоже потерял свою, – наконец проговорила я, и слова мои были похожи на крошечные горячие угли, падающие с моих губ. Как только я произнесла их, жар сменился ознобом, ознобом таким сильным, будто на мою шею лили ледяную воду.Взгляд Поля скользнул по моему лицу, ища более ясного ответа.– Моя мать... тоже умерла?Он поднял глаза, парень был в недоумении, его мозг перебирал все возможные варианты. Затем его лицо сделалось пунцовым, и он снова стал вглядываться в меня, на сей раз его глаза были требовательными и почти безумными.– Что ты хочешь сказать... что ты и я... что мы... находимся в родстве? Что мы брат и сестра? – спросил Поль. Уголки его рта поползли вверх в недоверчивой усмешке.– Бабушка Катрин решила рассказать мне все, когда увидела, что происходит между нами, – объяснила я.Поль потряс головой, все еще сомневаясь.– Ей было очень тяжело сделать это. Теперь, оглядываясь назад, я вижу, что сразу же после этого признания возраст стал прокрадываться в ее походку, в ее голос и сердце. Старые страдания, когда их возвращают к жизни, жалят еще сильнее, чем тогда, когда были только причинены.– Это, должно быть, ошибка, старая кайенская сказка, которую сочинили сплетницы. – Поль покачал головой и улыбнулся.– Бабушка Катрин никогда не сплетничала, никогда не раздувала пламени пустых разговоров и слухов. Ты сам знаешь, что она ненавидела подобные вещи, ненавидела ложь и очень часто заставляла людей смотреть правде в глаза. Она заставила меня отладиться от тебя, хотя и знала, что это разобьет мое сердце. Она должна была все рассказать мне, хотя это принесло ей такую сильную боль.Но мне невыносимо больнее видеть твою ненависть ко мне за то, что я якобы намеренно причинила тебе боль. Поль, я умираю каждый раз, когда в школе ты смотришь на меня со злобой. Почти каждую ночь я все еще засыпаю, плача о тебе. Конечно, мы не можем любить друг друга, но я не могу допустить, чтобы мы были врагами.– Я никогда не думал о тебе как о враге, просто...– Ненавидел меня. Продолжай, ты можешь говорить это теперь. Теперь мне не больно слышать это, я уже выстрадала. – Я улыбнулась сквозь слезы.– Руби, – покачал головой Поль, – я не могу поверить в то, что ты говоришь. Не могу поверить, что мой отец... что твоя мать...– Ты теперь уже достаточно взрослый, чтобы знать правду, Поль. Возможно, я поступаю эгоистично, говоря тебе все это. Бабушка Катрин предупреждала меня не делать этого, предупреждала, что со временем ты возненавидишь меня за то, что я создала трещину в вашей семье, но я не могу больше переносить ложь между нами, и особенно теперь. Я потеряла бабушку и понимаю, что совершенно одинока.Поль смотрел на меня мгновение, затем встал и сошел вниз к краю воды. Я видела, как он стоял там и просто сбивал ногой камни в воду, раздумывая, осмысливая, принимая то, что я рассказала. Я знала, что в его сердце происходит такое же волнение, как и когда-то в моем, такая же путаница кружилась и в его голове. Он вновь, более резко, тряхнул головой и повернулся ко мне:– У нас есть все фотографии, снимки моей матери, когда она была беременна мной, мои снимки сразу же после рождения и...– Ложь, – отрезала я. – Все используют обман, чтобы спрятать грехи.– Нет, ты не права. Это все ужасная, глупая ошибка, разве ты не видишь? – Поль сжал руки в кулаки. – И нас заставляют страдать из-за нее. Я уверен, это не может быть правдой, – кивнул он, стараясь убедить себя. – Я уверен, – произнес он и возвратился ко мне.– Бабушка Катрин не солгала бы мне, Поль.– Нет, твоя бабушка не солгала бы тебе, но, может, она думала, что, рассказав эту историю, сумеет помешать тебе общаться со мной, и это будет хорошо, ведь моя семья подняла бы такой шум. И ты и я, конечно, пострадали бы. В этом все дело, – сказал Поль, успокоенный своей теорией. – Я докажу это тебе. Не знаю как, но докажу, и тогда... тогда мы будем вместе, как и мечтали.– О Поль, как бы мне хотелось, чтобы ты был прав, – проговорила я.– Я прав, – убежденно сказал он. – Вот увидишь. И меня изобьют еще на одном вечере танцев, – добавил он, смеясь. Я улыбнулась, но отвернула лицо.– А как насчет Сюзетт? – спросила я.– Я не люблю ее. И никогда не любил. Мне нужно было просто, чтобы ты...– Чтобы заставить меня ревновать? – спросила я и быстро взглянула на него.– Да, – признался Поль.– Я не осуждаю тебя за все то, только ты действовал очень убедительно, – улыбнулась я.– Ну да. Я... это мне хорошо удается.Мы засмеялись. Затем я вновь стала серьезной и взяла Поля за руку. Он помог мне подняться. Мы оказались почти лицом к лицу.– Я не хочу, чтобы ты страдал, Поль. Не надейся слишком сильно, что сможешь опровергнуть факты, о которых мне рассказала бабушка Катрин. Обещай только, что когда ты откроешь истину...– Я открою истину, а не ложь, – настаивал Поль.– Обещай, – повторила я, – обещай, что если все окажется правдой, ты примешь ее так, как и я, и полюбишь еще кого-нибудь так же горячо, как меня. Обещай мне.– Я не могу, – сказал он. – Не могу любить кого-то еще так, как люблю тебя, Руби. Это невозможно.Поль обнял меня, и я на мгновение уткнулась лицом в его плечо. Он прижал меня крепче. Под сорочкой я ощущала ровное биение его сердца. Потом вдруг почувствовала его губы на моих волосах и закрыла глаза, воображая, что мы далеко-далеко, что живем в мире, где нет лжи и обмана, где царствует вечная весна, где солнце касается наших сердец и лиц и делает нас вечно молодыми.Крик болотного ястреба заставил меня быстро поднять голову. Я увидела, как он схватил маленькую птичку, которая, возможно, только научилась летать, и скрылся со своей добычей, совсем не беспокоясь о безутешном горе птицы-матери.– Иногда я ненавижу это место, – быстро сказала я. – Иногда я чувствую, что чужая здесь.Поль посмотрел на меня с удивлением.– Конечно, нет, ты принадлежишь этому месту, – возразил он.На кончике моего языка уцепилось желание рассказать ему о моей сестре и моем настоящем отце, который живет где-то в Новом Орлеане, в большом доме. Но я решила, что для одного дня было достаточно раскрытых тайн, и поставила на этом точку.– Мне пора вернуться и продолжать принимать соболезнования, – сказала я и направилась к дому.– Я пойду с тобой и останусь подольше, – сказал Поль. – Мои родители послали кое-что из еды. Я отдал все миссис Ливоди. Родители передают свои соболезнования. Они бы пришли сами, но...Он остановился на середине объяснения и усмехнулся.– Я не изобретаю извинения за них. Мой отец не любит твоего деда, – сказал Поль.Я хотела объяснить ему, почему все так произошло, хотела продолжать и продолжать, рассказать ему все подробности, сообщенные мне бабушкой Катрин, но подумала, что все-таки на сегодня хватит. Точка. Пусть Поль сам откроет столько правды, сколько в состоянии перенести. Потому что правда – это яркий свет, и, как на любой яркий свет, на нее трудно смотреть.