Неправильные правила

Хорошего чтения! P.S. Давайте дружно сделаем вид, что между Перси и близнецами не два года разницы, а всего один. Мне очень хотелось его впихнуть и я надеюсь на ваше снисхождение.· · • • • ✤ • • • · ·

Хогвартс тонул в праздничном безумии. Каждый угол, каждая стена, каждый свободный сантиметр пространства был захвачен рождественским декором, который, казалось, размножался сам по себе. Со сводов Большого зала свисали тяжелые зеленые гирлянды, переплетенные золотыми лентами, что мерцали в свете парящих свечей. По каменным стенам развесили мишуру — серебристую, красную, синюю, и она цеплялась за рукава, запутывалась в волосах, норовила обмотаться вокруг шеи, стоило только пройти мимо. Эльфы явно перестарались в этом году или просто забыли, когда стоит остановиться.

В углу у профессорского стола возвышалась елка — гигантская, практически упирающаяся верхушкой в зачарованный потолок. Ее ветви прогибались под тяжестью украшений: стеклянные шары размером с квоффл тихо брякали от малейшего сквозняка, издавая мелодичный перезвон. Между ними висели фигурки — феи, снеговики, крошечные метлы, которые иногда вздрагивали и пытались улететь, но их удерживали невидимые чары. Вся елка мерцала, переливалась, сияла десятками оттенков — от глубокого изумрудного до ослепительно-золотого.

Под потолком плыли сотни зачарованных свечей, их пламя покачивалось, отбрасывая на стены причудливые тени и блики. Теплый свет отражался в мишуре, в стеклянных шарах, в начищенных до блеска кубках и тарелках, превращая весь зал в одну большую шкатулку с драгоценностями. Сквозь все это великолепие медленно падали зачарованные снежинки — крупные, идеально симметричные, холодные. Они кружились над столами, зависали над головами студентов, таяли, не долетев до тарелок, оставляя в воздухе тонкий морозный привкус, который смешивался с запахами завтрака.

Кстати про них. Запахи... Мерлин, эти запахи. Корица, острая и пряная, плыла от кувшинов с — к сожалению большей части школы — безалкогольным глинтвейном, которые дымились на краю стола. Жареный бекон шипел на блюдах, его жирный, соблазнительный аромат перебивал все остальное. Сладкий ирис, карамель, заварной крем — откуда-то с кухни тянуло свежей выпечкой. Обычно от этого сочетания у меня сразу поднималось настроение. Это было то самое ощущение Рождества, которое я любил с детства. Теплое, уютное, домашнее.

Я всегда любил это время года. Любил елки, гирлянды, подарки, завернутые в яркую бумагу. Любил, как Фред планировал очередные розыгрыши с использованием остролиста и зачарованных леденцов. Любил атмосферу всеобщего предвкушения, когда даже Снейп становился чуть менее мрачным. Любил каникулы в Норе, где мама пекла пироги, а мы с братьями играли в квиддич во дворе, несмотря на снег по колено.

Но сейчас... Сейчас весь этот праздник проходил мимо меня. Словно я смотрел на него сквозь толстое, запотевшее стекло. Видел, слышал, чувствовал — но не мог по-настоящему включиться в него. Все как всегда. Все как должно быть перед Рождеством. Только я был не здесь.

Мы сидели за гриффиндорским столом — я, Фред и Ли Джордан. Точнее, они сидели, разговаривали, жестикулировали, спорили. А я просто присутствовал. Физически.

Фред разложил перед собой длинный свиток пергамента — список предрождественских заказов на продукцию «Всевозможных волшебных вредилок». Свиток был исписан мелким почерком, с пометками, подчеркиваниями, стрелочками. Фред водил по нему пальцем, что-то подсчитывал, время от времени ухмылялся.

— ...вся фишка в траектории! — говорил он, энергично размахивая второй рукой. — Надо будет сделать так, чтобы фейерверки не просто взрывались, а гонялись друг за другом! Или выстраивались в слова!

Он жестикулировал с таким азартом, что задел кувшин с тыквенным соком. Тот качнулся, и Ли едва успел выхватить его, прижав к груди и расплескав сок себе на жилет.

— Осторожнее, гений, — проворчал Ли, отставляя кувшин подальше. — Если ты так же будешь обращаться с фейерверками, нас вышвырнут из школы еще до Нового года.

— Детали, — отмахнулся Фред.

— Слова — это, конечно, неплохо, но слишком просто, — подхватил Ли, применив Тергео. — Вот если бы они принимали форму... ну, не знаю... животных. Представь: сначала контур, легкая тень, потом чешуя из искр, каждая вспыхивает отдельно — и бац! Здоровенный дракон парит прямо над Большим залом, машет крыльями, извергает огонь!

Глаза Фреда загорелись. Он схватил перо, что-то быстро нацарапал на краю свитка.

— Ли, ты гений. Дракон! Можно еще феникса. Или гиппогрифа. Чем сложнее форма, тем больше запросим за заказ.

Он вернулся к свитку, стряхнул с него пару капель сока, прищурился.

— О, гляньте-ка, — хмыкнул он с довольным видом, постучав пальцем по одной из строчек. — Эрни Макмиллан заказал пять коробок Рвотных батончиков. Пять! Либо у него огромная семья, либо подарки от него на этот раз лучше не принимать... Может, он собирается устроить праздничный геноцид за ужином?

Ли фыркнул, давясь тостом.

— Или просто хочет избежать поцелуев с дальними родственниками. Представь: бабушка тянется чмокнуть его в щеку — а он хватает батончик и через секунду уже наклонился над ведром.

— Практично, — согласился Фред. — Надо в следующей рекламе указать: «Идеально для избегания нежелательного физического контакта с родней».

Они рассмеялись. Громко, заразительно. Вокруг нас гудел зал — смех, разговоры, звон вилок о тарелки. Где-то справа первокурсники спорили о том, кто получит больше подарков. Слева спереди парочка пятикурсников обсуждала, ехать ли домой или остаться в замке. Обычная предрождественская какофония.

А я сидел рядом и смотрел в свою тарелку. На холодную, уже заветревшуюся яичницу.

Желток застыл, покрылся тонкой пленкой, края белка задубели и приобрели неаппетитный серый оттенок. Рядом лежали два ломтика бекона — когда-то хрустящие, сейчас просто жирные и вялые. Тост остыл. Я машинально ткнул в яичницу вилкой, проткнул желток. Он не потек — слишком долго стоял. Я отложил вилку. Есть не хотелось. Совершенно.

Мои мысли были не здесь.

Они были в библиотеке. У того самого стеллажа, где я оставил флакон.

Прошел всего день. Чуть больше суток с тех пор, как я спрятал его между книг. До каникул оставалось три дня. Семьдесят два часа. А звонка все не было.

Никакого ответа. Никакого знака. Ничего.

Я рассеянно ворочал еду вилкой, двигал кусочки по тарелке, складывал их в бессмысленные узоры. Бекон влево, тост вправо, яичницу в центр. Потом обратно. Механически, не думая. Но ни разу не поднес ни куска ко рту. Вместо этого я слушал.

Пробивался сквозь общий гул зала, через смех и звон посуды, через шуршание одежды и завывание ветра за окнами. Ловил обрывки голосов. Особенно девичьих.

Каждый раз, когда где-то в зале раздавался женский смех, я напрягался, вслушивался. Вдруг это она? Вдруг услышу тот самый голос — с легкой хрипотцой, которая проскальзывала, когда она смеялась или говорила быстро. Тот голос, который я слышал всего несколько раз, но он почему-то застрял у меня в голове, крутился там, как заезженная пластинка.

Я ловил себя на том, что замираю, когда какая-нибудь когтевранка за соседним столом что-то говорит подруге. Прислушиваюсь, анализирую тембр, интонацию. Нет, не то. Слишком визгливо. Или слишком сладко, приторно. Или слишком тихо. Все была не она.

Может, она вообще уехала домой раньше срока. Может, передумала или не нашла флакон. Может, просто пошутила, а я, как идиот, повелся.

Фред толкнул меня локтем в бок.

— Джо! — позвал он, наклонившись ближе. — Эй, ты вообще здесь? Или твоя душа уже улетела на каникулы?

Я моргнул, посмотрел на него. Он смотрел на меня с любопытством, слегка прищурившись.

— Ты что, молишься своему завтраку? — спросил он, кивнув на мою тарелку. — Или уже настолько отчаялся в своих кулинарных предпочтениях, что решил стать вегетарианцем? Хотя нет, подожди, ты же вегетарианцем не станешь — там яичница. Может, ты ждешь, что она оживет и сама запрыгнет тебе в рот?

Ли хмыкнул, но тоже посмотрел на меня оценивающе.

— Он странный последние дни, — сказал Ли Фреду, как будто меня тут и не было. — Витает в облаках. То ли влюбился, то ли чем-то отравился.

— Влюбился, — уверенно сказал Фред. — Отравление выглядит иначе. Я знаю, мы же тестируем продукцию. При отравлении он был бы зеленым и бегал в туалет каждые пять минут.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть безразличным, и отодвинул тарелку от себя.

— Просто не голоден, — буркнул я.

— Не голоден?! — переспросил Фред с преувеличенным ужасом. — Ты — не голоден? Мой родной брат, Джордж Уизли, который способен сожрать полдюжины Шесть штук, то есть половина от дюжины (которая равна 12) пирогов за раз, вдруг не голоден? Ли, вызывай мадам Помфри. Это серьезно.

Я не ответил. Посмотрел в окно. За высокими стеклянными сводами падал снег. Крупные хлопья медленно опускались на землю, укрывая лужайки белым пушистым одеялом. Деревья Запретного леса стояли в снежных шапках, неподвижные, как на картинке. Красиво. Умиротворяюще. Как будто там, за окном, все было правильно, упорядоченно. Как будто ничего не происходило. Как будто не было разговоров, флакона, ожидания, которое сжигало меня изнутри.

Надо было что-то делать. Или, наоборот, перестать думать об этом вообще. Выкинуть из головы. Забыть. Сосредоточиться на чем-то другом — на фейерверках, на экзаменах, на предстоящих каникулах, на чем угодно. Но сидеть и ждать — это было хуже всего.

— Эй, — раздался голос Фреда снова. — Ты вообще слышишь, что я говорю?

Я дернулся, словно меня ударило током. Вернулся к реальности — к гулу зала, к запаху корицы и бекона, к Фреду, который смотрел на меня так, будто я только что сказал, что собираюсь перейти на Слизерин.

— Что? — выдавил я, часто моргая, пытаясь сфокусироваться. — Да, конечно. Фейерверки. Макмиллан. Отравление. Мадам Помфри. Все супер.

Мой голос был как у робота. Как будто я зачитываю список покупок, который меня вообще не волнует.

Фред закатил глаза так выразительно, что, казалось, они сейчас выпадут и покатятся по столу.

— Ага, конечно, — протянул он с сарказмом. — Ты меня так внимательно слушал, что даже не заметил, как я спросил, не хочешь ли ты добавить в наш ассортимент зелье для превращения людей в жаб.

Ли фыркнул в свой тыквенный сок, едва не подавившись. Я открыл рот, чтобы возразить, но Фред был быстрее.

— Ты опять думаешь о своей Примадонне.

Я почувствовал, как по щекам разливается жар, а брови сходятся к переносице.

— Заткнись, — бросил я сквозь зубы, уткнувшись взглядом в тарелку.

— О, точно о ней, — Фред усмехнулся, откинулся назад, сложил руки на груди. На его лице расцвела довольная ухмылка — он попал в точку и отлично это знал. — Случай-то у тебя, братец, клинический. Прямо хрестоматийный. Может, вместо того чтобы маяться дурью по невидимке, присмотришься к тем, кто прямо под носом? К Кэти Белл, например?

Он кивнул небрежным движением подбородка, указывая куда-то вправо по столу. Я, сам не понимая зачем, обернулся, глаза начали искать ее среди гриффиндорцев.

Кэт сидела чуть дальше по скамье — метрах в трех-четырех от нас, прямо-таки в зоне идеальной видимости. Будто сама судьба, или, что более вероятно, Фред, подстроили эту мизансцену.

Она разговаривала с Алисией Спиннет, наклонившись к ней, оперевшись локтем о стол. Светлые волосы падали мягкими волнами на плечи. Кэти улыбнулась чему-то, что говорила Алисия, и на щеках появились ямочки. Симпатичная. Милая. Веселая. Нормальная девчонка.

Я смотрел на нее секунду. Две. Три. Пытался заставить себя хоть что-то почувствовать. Интерес. Любопытство. Влечение. Выдавить из себя хоть какую-то реакцию.

Ничего.

Ни вспышки, ни щемления, ни даже банальной заинтересованности, с которым обычно разглядываешь симпатичную девочку. Просто... пустота. Как будто смотрел на красивую картинку в рамке. Приятно, но безразлично.

Быстро отвернувшись обратно, схватил стакан с соком, чтобы занять руки, сделал глоток, не чувствуя вкуса.

— Ты же ей нравишься, — не унимался Фред, и в его голосе звучало искреннее недоумение. — Серьезно, Джордж. Ты что, слепой? Или специально тупишь?

Он толкнул меня в плечо.

— Она постоянно находит поводы с тобой поговорить. Постоянно. На прошлой неделе спрашивала, не одолжишь ли ты ей перо. Перо, Джордж! У нее свое было, я видел — торчало из сумки. Но нет, ей понадобилось именно твое.

— Это ни о чем не говорит, — начал я, но Фред перебил, повернувшись ко мне всем корпусом.

— Позавчера в гостиной она специально подсела к тебе на диван — хотя свободных мест было полно — и минут двадцать расспрашивала про домашнее задание по зельям. Она без проблем могла спросить того же Маклаггена, но ей зачем-то понадобилось именно твое мнение. — Фред изобразил высокий девичий голос: — «Джордж, а как ты думаешь, лучше добавлять сначала корень или все-таки лепестки?»

— Заткнись, — буркнул я, чувствуя, как краснеют уши.

— Он прав, — вставил Ли, вытирая рот салфеткой. — На последней тренировке она так на тебя пялилась, что чуть в Гарри не врезалась. Анджелина орала на нее минут пять. А она просто покраснела и сказала, что отвлеклась.

— На что отвлеклась, как думаешь? — Фред поднял бровь. — На облака? На сов?

Он вздохнул, покачал головой, будто я был совершенно безнадежным случаем.

— А в понедельник, — продолжил он, явно входя во вкус, — когда ты пошутил про Филча, — шутка, кстати, была ниже плинтуса, но это не суть, — она засмеялась так, будто ты только что выдал лучшую комедийную постановку года. Хотя Ли рассказывал точно такую же историю буквально пять минут назад, и она даже не улыбнулась.

— Точно, — кивнул Ли. — Я, между прочим, обиделся.

— И еще, — Фред наклонился ближе, глаза его блестели, — она постоянно поправляет волосы, когда ты рядом. Это классический матримониальный сигнал. Матримониальный сигнал — это действия или жесты человека, показывающие другим, что он готов к серьезным отношениям или браку.

Я нахмурился.

— Что ты несешь, дубина, какой еще сигнал?

— Ну, знаешь, — Фред махнул рукой, — когда девушка интересуется парнем. Крутит волосы, поправляет мантию, старается выглядеть лучше. Элементарная психология.

— Ты это выдумал, — сказал я скептически.

— Нет, это правда, — подтвердил Ли. — Я слышал, как девчонки обсуждали в гостиной. Все они так делают.

Мы с Фредом синхронно повернулись к нему, в отвращение скривив лица.

— Что? — Ли удивленно округлил глаза. — Ой, да пошли вы, святоши. Ну да, подслушивал. И что? Надо же знать, что они о нас думают. — Он прищурился. — Хотя это все равно не так позорно, как то, что вы вытворяли в прошлом году.

— Не знаю, о чем ты, — пробормотал Фред, вдруг занявшись своей тарелкой с невероятной сосредоточенностью.

— Нет? — рот Ли растянулся в широкой улыбке. — Напомнить, как вы две недели — две! — преследовали Дэйзи Хукер и Эшли Крэйг? Буквально по пятам ходили. Вы вечно умудрялись оказаться рядом — аж в библиотеку таскались, на соседние кресла усаживались; а ты, Фред, вообще едва не плюхнулся Эшли на колени, так рвался занять место поближе. Даже к завтраку приходили на пятнадцать минут раньше, чтобы сесть в пределах слышимости, хотя вы ненавидите рано вставать.

— Мы просто... — начал я, чувствуя, как горят уши.

— Вы следили за каждым их словом, — безжалостно продолжал Ли, явно наслаждаясь нашими красными физиономиями. — Потому что случайно — совершенно случайно, ага — подслушали, как Дейзи сказала Эшли, что какой-то из ее подружек нравится кто-то из Уизли.

— Это было... э-э... важно для семейной репутации, — буркнул Фред, старательно не поднимая взгляд от тарелки.

— Ага, — Ли аж сиял от удовольствия. — Особенно было весело наблюдать, как вы спорили между собой, кто из вас двоих ей нравится. Ты, Джордж, утверждал, что это явно ты, потому что у тебя улыбка добрее. А ты, Фред, настаивал, что это в тебя она втюхалась, потому что ты шутишь лучше. Вы чуть не подрались из-за этого, помните? Мне стоит упоминать, что вы и знать не знали, о ком вообще речь?

Я застонал и закрыл лицо руками.

— А потом, — Ли был неумолим, — когда поняли, что дело может быть не в вас, вы начали «тонко» выпытывать информацию. Ты, Джордж в разговоре с ними «случайно» упоминал имена всех своих братьев. Хорошо, что хоть не списком в алфавитном порядке. «А вот Чарли говорил...», «А вот Рон недавно...», «А вот Билл как-то...»

— Я пытался вести светскую беседу, — пробормотал я в ладони.

— Это был легендарный провал, — согласился Фред.

— О, это же еще не все, — Ли наклонился вперед, подперев подбородок рукой, глаза блестели от удовольствия. — После двух недель напряженной слежки выяснилось, что Мэдлин Барнетт нравится Перси. Перси, который даже не знал о ее существовании и на тот момент сох по Пенелопе Клирвотер!

Фред издал какой-то задушенный стон.

— Вы две недели шпионили за ними, — продолжил Ли, — ради информации про брата, который был так занят отчитыванием вас за нарушения, что не заметил бы влюбленную в него девочку, даже если бы она станцевала перед ним голой с табличкой «Перси, я тебя люблю».

— Мы не могли знать заранее, — я убрал руки от лица, но посмотреть на Ли так и не решился.

— Самое смешное, — Ли явно приберег это напоследок, — что когда вы наконец выяснили правду, то пошли к Перси и намекнули ему об этом. А он посмотрел на вас как на идиотов и сказал: «Я видел ее два раза. Как я вообще должен был это заметить?» И ушел, бормоча что-то про деградацию.

— У нас были причины, — Фред убрал руки и уставился в потолок с видом приговоренного к пожизненному.

— Какие? — Ли просто наслаждался моментом. — Для пополнения досье на романтические предпочтения учениц Хогвартса? Для шантажа Мэдлин Барнетт? Или просто потому что вы двое — хуже сплетниц из «Ведьминой недели», и у вас слишком много свободного времени?

— Мы не сплетники, — с вялой синхронностью возразили мы с братом.

— Точно, — кивнул Ли. — Вы «частные детективы по романтическим делам Хогвартса». Шерлок и Ватсон волшебного мира. Только вместо того, чтобы ловить преступников, вы две недели следили за девочками, чтобы узнать, кому из них нравится ваш брат, который о них даже не знает и знать не хочет. И при этом, — Ли поднял палец, — вы оба были настолько уверены, что дело в одном из вас, что умудрились поссориться. На две недели расследования вы потратили неделю, выясняя, кто из вас двоих круче.

Фред провел руками по лицу, будто пытался стереть с него не только стыд, но и саму память о событии, открыл рот, закрыл его, выпустил странный звук, средний между хрюканьем и стоном, и, наконец, капитулировал:

— Тема закрыта.

Я уставился на свою тарелку с такой сосредоточенностью, будто в узорах по ее краям была зашифрована формула бессмертия и мне необходимо ее разгадать до конца завтрака. Фред сидел рядом, все еще пунцовый, будто его только что вытащили из кипящего котла. Ли ждал, ухмыляясь во весь рот как чеширский кот, который только что поймал сразу двух мышей и планировал рассказывать эту историю до конца своих дней. Даже тосты на столе, казалось, осуждающе выжидали.

— Ну? — протянул Фред, нарушая молчание. — Ты так и собираешься делать вид, что ничего не происходит?

Я не поднял глаз. Настолько досадный и неприятный разговор невозможно было даже придумать.

— А ты не думаешь, — выдавил я наконец, возвращаясь к исходной точке своего утреннего унижения, — что она нас просто путает? Может, ей на самом деле ты нравишься, а она просто плохо различает лица?

Фред фыркнул так громко, что с соседней скамьи на нас оглянулись.

— Ой, да ладно тебе нести чушь. Мы не настолько одинаковые.

— Позавчера Джинни нас перепутала, — саркастично заметил я.

— Джинни — не в счет, она вообще в облаках витает последнее время, — отмахнулся Фред. — Но Белл точно в тебя влюблена. Она симпатичная, веселая, играет хорошо, а что самое важное — явно сохнет по тебе. Что еще нужно нормальному человеку? Но нет, ты предпочитаешь убиваться по той, кого, возможно, даже не существует.

Он вздохнул, качая головой.

— Одумайся, Джордж, а то еще немного — и мне придется сдать тебя в Мунго. Скажу, что у тебя мания и галлюцинации вперемешку с хронической романтической тупостью.

Я уже открыл рот, чтобы вставить что-нибудь колкое про то, что его собственный романтический опыт ограничивается журналами под кроватью, попытками заигрывать с эльфами на кухне и Анджелиной, но в этот момент дверь в Большой зал распахнулась с таким грохотом, будто ее выбили тараном.

Вошел отряд слизеринцев. Человек семь, громких, надутых, как индюки на ярмарке. В центре процессии, конечно же, Уоррингтон и Пьюси. Выглядели они так, будто вчерашняя драка была просто дурным сном — никаких синяков, никаких шишек. Паста для ушибов, видимо, отработала свое сполна.

Уоррингтон горланил что-то про последний матч, размахивая руками так широко, что чуть не задел проходящего мимо Колина Криви. Пьюси плелся рядом, с лицом, выражающим глубочайшую, почти философскую скуку. Но, когда их зеленая кавалькада поравнялась с нашим столом, его бесцветные глаза на секунду остановились на нас. Сначала на мне. Потом на Фреде.

Ни слова. Ни намека на ухмылку. Но от него было столько тихого презрения, что по спине прошла россыпь ледяных мурашек.

Я почувствовал, как все внутри сжалось в один тугой, болезненный комок. Пальцы сами собой впились в стакан так, что суставы побелели. Хотелось встать. Сказать что-то. Сделать что-то.

Фред, похоже заметив мой порыв, резко толкнул меня ногой под столом. Его лицо было каменным, но в уголке глаза дергался мелкий, злой тик. Он нарочито шумно развернул свой свиток и уткнулся в него носом, делая вид, что мир вокруг него состоит исключительно из заказов на Блевательные батончики.

— Игнорируй, — прошипел он сквозь зубы, не поднимая глаз.

Я кивнул, сглотнув комок ярости, и снова уставился в свою тарелку. Холодная яичница опять внезапно показалась мне самым интересным предметом во вселенной. Слизеринцы прошли мимо, их гогот и скрип ботинок постепенно растворились в общем гуле, смешавшись со звоном посуды и смехом.

Только когда они уселись за свой стол, Фред наконец издал долгий, неровный выдох, полный невысказанной злости. Потом хлопнул меня по плечу.

— Забей, — сказал он громче, с нарочитой бодростью. — Скоро каникулы. Уедем домой, к маме, к нормальной еде. Пирогам. Жаркому. Печенью... А эти придурки останутся здесь со своими мрачными мордами, будут жрать эльфийскую стряпню и ныть о том, какие они важные.

Он усмехнулся, но улыбка не дошла до глаз. Я снова кивнул и попытался улыбнуться в ответ, но получилось криво.

— Да, — сказал я. — Скоро домой.

· · • • • ✤ • • • · ·

Мы вывалились из Большого зала в коридор, где праздничный гул сменился гулким эхом наших же шагов. Фред сразу завел свою дурацкую трель — насвистывал «Jingle Bells», но нарочито фальшиво, сбиваясь на какой-то марш. Каждый свист был тонким лезвием, вонзавшимся в тишину.

— Прекрати, — буркнул я.

— Что? — он притворно-невинно округлил глаза. — Создаю праздничное настроение. Настраиваюсь на конструктивный диалог с наставницей. Может, она хочет обсудить наш вклад в украшение школы?

Из вклада в украшение школы на нашей совести только то, что мы сперли две гирлянды, так что я не ответил. Вместо этого перебирал в голове возможные причины, по которым МакГонагалл могла вызвать нас сразу после завтрака. Это всегда плохой знак. Чем раньше ловят — тем серьезнее преступление.

Мы свернули на лестницу, ведущую к ее кабинету. Прошлая неделя всплывала в памяти калейдоскопом идиотских поступков: саморастворяющиеся чернила в библиотеке; пергаменты, которые упрямо переворачивались на чистую сторону в самый неподходящий момент; часы в коридоре третьего этажа, показывающие разное время каждому, кто на них смотрел... Но все это не тянуло на срочный вызов к декану факультета. Ни по меркам Хогвартса, а уж тем более ни по меркам самой МакГонагалл. К тому же мы, строго говоря, ни в чем виноваты не были. По крайней мере, никто не мог доказать обратного. А если доказательств нет — значит, и проступка тоже.

— Может, за вчерашнюю драку? — тихо спросил я, наступая Фреду на пятки.

Он перестал свистеть на несколько секунд.

— Не может. Паста отработала на всю и у всех. Чисты и невинны как младенцы.

— А те пуффендуйцы?

— Они не сдадут. Мы им йо-йо подарили.

— Но растрепаться им это не помешало.

— Не кипишуй, Джо. Наверное, опять из мухи слона раздует, отправит драить какой-нибудь коридор — и все на том.

Перспектива воистину радужная.

Мы подошли к хорошо знакомой дубовой двери. Темное дерево, бронзовая табличка, все как всегда. Я уже приготовился постучать, но дверь резко распахнулась сама.

Профессор МакГонагалл стояла на пороге, будто караулила нас. Руки были крепко скрещены на груди, вдавливая складки темно-зеленой мантии. Ее лицо сегодня казалось еще суровее, чем обычно. Губы сжаты в тонкую, неодобрительную линию, брови чуть сведены. Но я заметил — заметил, потому что смотрел, как осужденный смотрит на судью, — едва уловимую тень усталости под ее глазами.

Она не сказала ни слова. Просто шагнула назад, вглубь кабинета, и обреченным жестом пригласила нас войти.

Ровно это мы и сделали. В кабине профессора МакГонагалл пахло воском, легкой горчинкой чая и чернилами. Утренний свет из высоких стрельчатых окон заливал комнату, ложась яркими прямоугольниками на персидский ковер и полированную столешницу.

Мой взгляд сразу, против воли, утянуло к столу. Там, как и положено, лежала стопка пергаментов, аккуратная чашка с дымящимся чаем (вот откуда запах бергамота), пара перьев... И ее величество папка — здоровенный, раздувшийся фолиант из коричневой кожи. На ее обложке выведенное четким, бездушным почерком красовалось: «СВОД ДЕЙСТВИЙ, ЗАПРЕЩЕННЫХ БЛИЗНЕЦАМ УИЗЛИ».

Я замер. Фред, стоявший рядом, издал короткий, сдавленный звук, похожий на попытку сдержать хохот или икоту.

Папка была толще, чем я ее помнил. Гораздо толще. В этом переплете было все: каждая сгоревшая парта, каждый подмененный учебник, каждый волосок, выпавший у Снейпа от злости. Там собрана вся наша жизнь за шесть лет, аккуратно классифицированная и признанная недопустимой.

МакГонагалл, не сводя с нас глаз, наконец обошла стол и села в свое высокое кожаное кресло. Оно противно скрипнуло. Она небрежно мотнула головой в сторону двух стульев, стоящих напротив.

Фред плюхнулся на стул с таким видом, будто устроился у камина с кружкой какао. Развалился, закинул ногу на ногу, облокотился на подлокотник. Позерство чистой воды. Я сел ровно — спина напряжена, руки на коленях. Внутри все сжалось в трепещущий комок, хотя за все то время, которые мы здесь провели, я должен был еще при входе чмокнуть МакГонагалл в щеку, как родную мать. Да и виделись мы с ней чаще, чем с последней.

— Итак, — голос МакГонагалл прорезал тишину. Она открыла папку. Бумага хрустнула предательски громко. — Сегодня после утренней гигиены одна из учениц Когтеврана обнаружила, что ее волосы приобрели... неожиданный оттенок. Ярко-розовый, если быть точной. Попытки изменить цвет стандартными заклинаниями оказались безуспешными. — Она оторвала взгляд от страницы и уставилась на нас поверх очков. — Какое отношение вы имеете к этому инциденту?

Тишина повисла густая, как кисель. Я почувствовал, как по спине пробежала холодная струйка пота. Краска. Та самая краска. Для Анонимки. Мерлин меня побери.

В грудь ударила волна дурацкой, оглушительной эйфории, перехватив дыхание. Это был первобытный, животный кайф от того, что мои самые паршивые опасения оказались полной херней. Она не уехала, не передумала, не выкинула флакон. Все мои накрученные сценарии были не про нас. Моя Анонимка еще мне позвонит, расскажет, как прошло, счастливо посмеется в трубку. В этом я был уверен! Может, наконец скажет, кто она. Или даже согласится со мной встретиться, поняв, что ее проблемы для меня не пустой звук... Этот шанс бил по мозгам так, что даже каменное лицо МакГонагалл казалось теперь смешным, неважным фоном.

Фред опомнился первым. Он приподнял брови, изобразив на лице легкое, почти интеллигентное недоумение.

— Профессор, — начал он, и его голос звучал до неприличия искренне, — с чего бы нам иметь отношение к волосам какой-то девочки из Когтеврана? Мы даже не знаем, о ком речь. У нас свой круг общения. Гриффиндорский. И... более мудрый.

— Может, она сама решила перекраситься? Предпраздничное настроение, все такое... Мода, наверное. Мы не в курсе последних тенденций.

МакГонагалл не моргнула. Ее взгляд был тяжелым, как гиря, привязанная к ноге.

— Мисс Эдгар утверждает, что перемена цвета была против ее воли. Что кто-то посторонний подложил что-то в ее шампунь, который она оставила в общей душевой.

Эдгар. Эдгар. Кто это вообще? Стоп. А Джинни в прошлом месяце не трещала про какую-то Эдгар, с которой они вместе в клуб любителей чего-то там записались? Хрен его знает. Пофиг, кто она и как выглядит. Важно было другое: МакГонагалл не сводила с нас взгляда.

Она медленно опустила глаза на открытую страницу папки.

— Пункт девятнадцать свода действий, запрещенных близнецам Уизли, — зачитала она отчетливо, растягивая слова, — перекрашивание волос других студентов в рыжий цвет. — Она сделала паузу, подняла взгляд. — Вы помните, почему этот пункт появился?

Фред выдавил из себя легкий, задумчивый звук.

— Потому что... треть Хогвартса походила на нашу семью целую неделю? Было забавно. Учителя путали нас всех подряд. Даже вы, профессор, как-то назвали Люка Винтерфилда «мистером Уизли».

МакГонагалл проигнорировала его, как проигнорировала бы жужжание мухи. Ее палец скользнул вниз по странице.

— Пункт двадцать, — продолжила она, — перекрашивание волос других студентов. Без уточнения цвета. Добавлено после инцидента с радужными прядями у четырех первокурсников Пуффендуя.

Я почувствовал, что нужно что-то сказать, попытаться отвести удар.

— Профессор, это было совсем другое! — выпалил я. — Там была временная краска. Она сама смывалась через час! Это был... образовательный эксперимент!

МакГонагалл медленно, очень медленно приподняла одну седую бровь.

— Образовательный? — переспросила она.

— По химии красителей! — подхватил Фред, еле сдерживая ухмылку. — Мы изучали взаимодействие магических пигментов с кератином волос. Получили бесценный практический опыт!

МакГонагалл закрыла глаза на долгую секунду, будто молясь о терпении. Потом снова вздохнула. Она перевернула страницу.

— Пункт двадцать один. Перекрашивание волос преподавателей. Особенно профессора Снейпа.

Мы с Фредом не сдержались. Смешок вырвался синхронно, резкий и нервный. Я прикусил губу, чтобы не рассмеяться громче, потому что в голове всплыла картина: Снейп с иссиня-черной, как вороново крыло, шевелюрой, внезапно ставший платиновым блондином. Он орал тогда так, что дрожали стекла аж в теплицах.

— Но мы же хотели помочь! — выдавил Фред, давясь смехом. — Из самых благих побуждений! Ему же было скучно с одним цветом всю жизнь!

Я мысленно дополнил картину: «благие побуждения» закончились тем, что мы с Фредом отдраивали котлы в подсобке целый месяц, а Снейп ходил в остроконечной шляпе, чтобы скрыть позор.

— Пункт двадцать два, — продолжила МакГонагалл, не обращая внимания на наши конвульсии, — попытки помыть голову профессора Снейпа с применением зелья «Вечный блеск». Пункт двадцать три: попытки напугать профессора Снейпа шампунем.

— На этой неделе уж точно такого не было, — буркнул я, глядя куда-то в район ее рук. — Мы... сосредоточены на учебе. И на праздничной благотворительности.

Фред кинул на меня быстрый взгляд, полный одобрения, и кивнул с самым серьезным видом.

— Рождество все-таки, профессор, — сказал он назидательным тоном. — Дух всепрощения, доброты... а мы почти святые. Мы отложили повторение этой э-э-э... инициативы до дня рождения профессора Снейпа. Из уважения.

МакГонагалл смотрела на нас. Долгим, тяжелым, испытующим взглядом. Казалось, она видит нас насквозь. Потом она медленно перелистнула еще несколько страниц. Бумага шуршала, как крылья большой недоброй птицы. Она остановилась, ее палец лег на какой-то абзац в самом низу.

— Пункт сорок пять, — ее голос вдруг стал тише, но от этого только весомей. — Фред и Джордж Уизли не могут быть ни католическими, ни протестантскими, ни какими угодно священниками, святыми, божествами и ни в коем случае не являются перерождением кого угодно из каких угодно мифологий. В особенности скандинавской.

Она закрыла папку. Звук получился глухой, окончательный, как хлопок крышки гроба.

— Мистер Уизли. Мистер Уизли, — она редко называла нас по именам, когда мы косячили. — Я преподаю в Хогвартсе уже тридцать лет. Я видела многих шутников. Многих нарушителей. Но вы... — она сделала паузу. И в ее голосе, к моему изумлению, появилась какая-то странная нота. Что-то теплое, почти материнское. — Вы — особый случай.

В кабинете вновь воцарилась тишина. Слышно было, как за окном каркает ворона. Мое собственное дыхание казалось оглушительно громким.

— Я знаю, что вы талантливы, — продолжила МакГонагалл, и ее голос утратил ледяную сталь, став... обычным. — Гораздо талантливее, чем демонстрируют ваши оценки. Я вижу это в ваших «экспериментах». Сложные заклинания, изобретательные составы зелий. Под всей этой... шелухой шалостей скрываются блестящие, живые умы, — она сделала паузу, сняла очки и аккуратно протерла их краем мантии. Без стекол ее лицо выглядело более старым и уставшим. — И именно поэтому... — она снова надела очки, и голос ее затвердел, — именно поэтому меня так беспокоит то, что вы тратите эти умы на подобные глупости.

Мы молчали. Это был не тот стандартный разнос, которого мы ждали.

— Розовые волосы у ученицы Когтеврана — это весьма похоже на ваш почерк. Изобретательно. Трудноудаляемо. С элементом... юмора, если можно так выразиться. Совершенно бесполезно и при этом, Мерлин меня прости, эффективно.

Фред, почувствовав, что тон смягчился, решил рискнуть. Он приподнялся на стуле, сделал лицо оскорбленной невинности.

— Профессор, мы не стали бы...

МакГонагалл устало подняла руку, заставляя его поэкономить кислород в кабинете.

— Я не прошу признаний, мистер Уизли. У меня нет доказательств, — она смотрела прямо на нас. В ее взгляде было что-то гораздо хуже злости, которую мы ожидали. Ее глаза были полны разочарования. — Но я знаю, — она чуть наклонилась вперед. — Знаю, что это ваших рук дело. Как знала всегда.

И тут, откуда ни возьмись, в самое нутро впилась какая-то штука. Ни страх, ни злость — вина. Противная, назойливая, как комар в полной темноте. Меня аж передернуло. С какого, блять, перепуга? Мне всегда было плевать, что там учителя думают.

МакГонагалл была нашим личным крестом. Вечным, знакомым до оскомины. Мы росли, размывая границы, а она эти границы очерчивала снова и снова. За все эти годы мы с Фредом выучили ее как таблицу умножения: знали, на какой гримасе она сломается, на каком аргументе дрогнет, как от нее лучше увернуться. Она ловила — мы отнекивались, она наказывала — мы отбывали. Удобный и предсказуемый механизм. С ней всегда можно было спорить, договариваться, иногда даже выигрывать мелкие стычки или вызывать короткую улыбку.

А сейчас я вдруг осекся. Важно. Оказалось, пипец как важно, что эта вечно поджатая, строгая тетка, которая, кажется, знает нас лучше, чем мы сами, о нас думает. В ее лице читалась не злость на очередную выходку, а усталая материнская досада от того, что мы... не дотягиваем? Такого в наших отношениях не предусматривалось. И это было уже не по делу. Это было личное. А с личным мы не умели.

Никогда не было у меня в голове сценария, при котором она смотрела бы на нас не как на нарушителей, а как на неудачников, транжирящих свой шанс. И этот удар по самолюбию был куда больнее, чем все, что она могла придумать в плане наказаний.

— Кроме того, — продолжила МакГонагалл, и ее тон снова стал официальным, деловым, будто она переключила каналы в своей голове, — до меня дошли слухи. О физическом столкновении между вами и некоторыми учениками Слизерина. Мистером Уоррингтоном и мистером Пьюси, если быть точной.

Все внутри во мне окаменело. Адреналин, только что улегшийся, ударил в виски с новой силой. Я сидел, не двигаясь, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. Краем глаза заметил, как у Фреда напряглась челюсть. Он старался сохранять на лице то же расслабленное, слегка скучающее выражение, но мускул у него на щеке дернулся мелко и зло.

МакГонагалл смотрела на нас изучающе. Ее взгляд скользил с моего лица на лицо Фреда и обратно.

— Никаких доказательств, конечно, — произнесла она ровно. — Никто ничего не видел. Никаких жалоб не поступало. — Она сделала паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе. — Но, если бы такой инцидент имел место, я хочу, чтобы вы понимали: Хогвартс — не место для сведения личных счетов. Если вы втянуты во что-то серьезное, что может угрожать вашей безопасности или безопасности других учеников, — ее голос стал жестче, — вы обязаны прийти ко мне. Сразу. А не разбираться кулаками в темных закоулках.

Фред резко перебил, его голос прозвучал чуть резче, чем он, наверное, хотел:

— Мы ни во что не втянуты, профессор. Просто слухи. Кто-то, наверное, перепутал.

МакГонагалл смотрела на него. Долго. Так долго, что Фред невольно отвел взгляд, уставившись в какой-то завиток на ковре. Потом она медленно кивнула.

— Хорошо.

Я сглотнул. Комок в горле был сухой и колючий. Она знает. Или догадывается настолько точно, что разница не важна. И она... что, прикрывает нас? Дает шанс? Эта мысль была настолько дикой, что у меня в голове на секунду все перекосилось.

— Я ничего не слышала, — четко, отчеканивая каждое слово, произнесла МакГонагалл. — Пока что. Но если я услышу что-либо подобное в будущем... если до меня дойдут не слухи, а факты... — Она не стала заканчивать фразу. Просто посмотрела на нас. И этого было достаточно. Угроза висела в воздухе, тяжелая и ясная. «Это ваш последний шанс. Не облажайтесь».

Мы оба кивнули, почти синхронно. Фред выдавил из себя:

— Поняли, профессор.

Его голос звучал приглушенно, без привычной нагловатой живости. Даже он, кажется, понял, что играть в кошки-мышки с МакГонагалл было бы верхом идиотизма. Сегодня мы отделались предупреждением. Не факт, что следующее будет таким же мягким.

Но на этом эпопея наших залетов не закончилась: МакГонагалл снова открыла папку. Сухой звук расстегивающейся застежки прозвучал как щелчок курка. Она листала страницы, ее пальцы методично скользили по бумаге.

— И еще один момент, — ее голос приобрел ту же ровную, но неумолимую интонацию. — Пункт сорок три: подстрекательство к использованию взрывоопасных веществ в учебных и не только целях. — Она отвела взгляд от текста. Его тяжесть почти физически ощущалась на коже. — Вчера на уроке зельеварения мистер Финниган умудрился взорвать котел при добавлении высушенного крыла летучей мыши. Взрыв был... — она сделала крошечную, едва заметную паузу, — ...настолько специфическим, что профессор Снейп заподозрил не просто неудачу, а целенаправленный инструктаж. Ваш инструктаж, мистеры Уизли.

Фред, сидевший рядом, сделал самое невинное лицо, какое только мог. Он даже слегка наклонил голову набок, как любопытный щенок.

— Профессор, мы всего лишь обсуждали с ним... теоретические аспекты контролируемого высвобождения энергии, — начал он с легким, задумчивым придыханием. — Для общего развития. У Симуса такой живой, пытливый ум...

В этот момент дверь кабинета с грохотом распахнулась, ударившись о стену так, что с полки чуть не упала хрустальная ваза. На пороге стоял Перси. Он дышал, как загнанная лошадь, грудь ходила ходуном, рыжие волосы прилипли ко лбу. Значок старосты на его жилете отскакивал от ребер при каждом вздохе. Лицо было раскрасневшимся от бега, а глаза — огромные, круглые, полные праведного ужаса — смотрели прямо на МакГонагалл.

— Профессор МакГонагалл! — выпалил он, почти не глотая воздуха. — Там... Поттер и Малфой... Они дерутся! В коридоре третьего этажа, прямо перед статуей одноглазой ведьмы! Кажется, Малфой пытался наложить заклинание, а Поттер... ну, вы знаете!

МакГонагалл вскочила так резко, что ее кресло с визгом отъехало назад и глухо стукнулось о подоконник.

— Опять?! — ее голос прогремел по кабинету, заставив нас вздрогнуть. — Третий раз за эту неделю! У меня складывается впечатление, что они считают коридоры рингом для любительских боев!

Она схватила со стола свою палочку коротким, яростным движением и почти побежала к двери. Ее мантия развевалась за ней как темное знамя предстоящих отработок. На пороге она замерла, резко обернулась к нам. На ее лице было смешанное выражение — яростное раздражение и глубокая, всепоглощающая усталость. Казалось, она за одну секунду состарилась на год.

— Вы двое... — она ткнула палочкой в нашу сторону, и кончик ее слегка дрожал, — убирайтесь отсюда. Вон с глаз моих! Надолго. И если я услышу хоть что-то еще, связанное с вами, вашим Бюро, красками или подозрительными драками... — она не закончила, только сжала губы так, что они побелели. Этого было достаточно. Мы поняли.

Она вылетела в коридор. Перси, метнув на нас быстрый, злобный и полный презрения взгляд, бросился за ней, громко топая каблуками туфель.

Дверь захлопнулась. Тишина, которая опустилась на кабинет, была оглушительной после всего этого грохота и криков. Мы остались сидеть на своих стульях, как два истукана. Слышно было только тиканье старинных часов на камине и наше собственное дыхание.

Я медленно, очень медленно выдохнул. Воздух вышел со свистом.

— Поттер и Малфой, — пробормотал я. — Снова. Эти двое уже как заведенные.

Фред поднялся со стула. Не резко, а как-то устало, будто после долгой работы. Он подошел к окну и уперся ладонями в подоконник, глядя вдаль, где снег медленно падал на замерзшие поля.

— Третий раз за неделю, она сказала? — спросил он, не оборачиваясь.

— Угу, — кивнул я, все еще сидя. — Похоже, у них там график. Понедельник, среда, пятница — побоище.

Фред молчал. Потом резко обернулся. Его лицо было серьезно-задумчивым. Не часто такое увидишь.

— Знаешь, я начинаю думать... — его голос звучал странно, без обычного ехидства.

— Это уже удивительно.

— У них не просто драки, — он проигнорировал меня. — Так часто не дерутся, даже если ненавидят друг друга до чертиков. Это уже... система.

Я ухмыльнулся. Моя обычная беспечность, придавленная страхом и стыдом, снова выползала наружу, как упрямый сорняк. На душе стало легче — МакГонагалл улетела, краска была не нашей, анонимка все еще маячила на горизонте. Можно было снова позволить себе быть идиотом.

— Система? — переспросил я, откидываясь на спинку стула. — Фредди, брат, да это ты слепой. Это чистой воды страсть между заклятыми врагами. Яростная, с пеной у рта, но страсть. — Я сложил руки за голову. — Еще раз ставлю пять галлеонов на то, что к концу года они будут целоваться где-нибудь в пустом классе. Или в Запретном лесу, для остроты ощущений.

— Или убьют друг друга, — парировал он. — Что, кстати, более вероятно. Особенно если Малфой достанет у отца что-нибудь запрещенное. А Поттер, как обычно, полезет спасать мир.

— Нет, — я покачал головой с полной уверенностью. — Не убьют. Это любовь, Фред. Просто они еще сами не поняли. — Я подмигнул ему. — Запомни мои слова. Мы это еще обсудим. И ты мне будешь должен пять галлеонов.

— Да что ты в той любви понимаешь, страдалец херов?!

· · • • • ✤ • • • · ·

Мы пробирались по коридорам, как по минному полю. Не по парадным лестницам, где сновали все, кому не лень, а по черным ходам и закоулкам, заученным за шесть лет до автоматизма. Сейчас любое лишнее внимание было смерти подобно. Нужно было раствориться, стать тенями, пока не добрались до нашей норы.

Наш путь лежал через проход, спрятанный за портретом Барнабаса Косого. Барни был самонадеянным хвастуном с томными манерами, который, по его собственным бесконечным рассказам, был невероятно богатым землевладельцем и поразительно талантливым обольстителем. Настолько самовлюбленным, что заказал свой портрет и, видимо, нашел время «обучить» его, навечно вложив туда всю свою похотливую болтовню. Как эта картина попала в Хогвартс — было загадкой. Может, кто-то из директоров получил ее в дар и повесил в дальний коридор, чтобы не мозолила глаза.

Портрет изображал мужчину с нарочито бледным, высокомерным лицом, одетого в бархат, который даже на картине казался дорогим. Он вечно стоял в манерной позе, будто только что отказал кому-то в милости. Девочки всех курсов обходили этот коридор десятой дорогой: Барни, несмотря на весь свой трагично-вампирский флер, который, по идее, должен был заставлять дам всех возрастов кокетливо строить глазки, имел привычку осыпать их комплиментами, от которых даже у нас краснели уши.

Услышав наши шаги, он не открыл глаз, а лишь томно повел черной бровью.

— Ах, знакомые шаги с легкой поступью грешников, — его голос был бархатным, сладким и до тошноты манерным. Он наконец приоткрыл один глаз, потом второй, и на его губах заиграла улыбка. — Мои прекрасные и беспечные рыжие бунтари! Неужто снова впряглись в какую-то очаровательную авантюру? Или, быть может, спасаетесь от чьей-то... ревности? Я, между прочим, в свое время тоже имел неосторожность заинтересовать одну горячую испанскую графиню, и ее муж...

— Барни, просто открой, — я перебил его, не глядя. — Не в настроении для твоих похотливых воспоминаний про графинь и их мужей.

— Как же вы бессердечны, мой дорогой друг! — он приложил бледную руку к воображаемому сердцу. — Это же культурное наследие! Когда-то я знавал одну маркизу в Версале, с родинкой в таком восхитительном месте, которой бы пришелся по вкусу ваш буйный властный нрав.

— Барни, побыстрее никак? — Фред бросил на портрет взгляд, от которого тот, кажется, даже на картине съежился.

Барнабас Косой обиженно вздохнул и с неохотой отъехал в сторону, открывая узкий проход. Мы протиснулись внутрь, и портрет с тихим, брюзгливым шорохом вернулся на место, вероятно, продолжая рассказывать свою историю пустому коридору.

Комната Бюро встретила нас привычной тишиной. Фред взгромоздился на подоконник, закинув ноги на старый ящик. Я просто рухнул на стул, который жалобно заскрипел, и провел руками по лицу. У нас было еще минут тридцать до уроков.

— Думаешь, она действительно знает? — спросил я, не открывая глаз. Горло было сухим.

Фред, глядя в окно на то, как снег лениво валит хлопьями, пожал плечами.

— Про Бюро? Ты же сам видел, как она нашу листовку в руках держала. Про краску для твоей драгоценной Примадонны? Сто пудов знает. Просто пришить не может. А драку...— Он повернул голову ко мне. — Подозревает. Сильно подозревает. Но если МакГонагалл начнет копать в эту сторону серьезно...

— Мы трупы, — закончил я за него, открыв глаза и уставившись в потолок, покрытый паутиной.

— Красивые, харизматичные трупы, — слабая ухмылка тронула уголки его губ. — С памятником в виде взорванного туалета.

В этот момент телефон на столе пронзительно зазвонил. Мы оба вздрогнули. Фред чуть не слетел с подоконника, а я инстинктивно вцепился в подлокотники стула. Сердце екнуло и упало куда-то в живот. Может, это она?

Я потянулся к трубке, почти не дыша.

— Специальное Бюро, — сказал я, и голос мой прозвучал неестественно ровно.

На том конце пауза. Потом мужской голос, знакомый до скрежета зубов, но сейчас какой-то неуверенный:

— Это... анонимно, да?

— Да, — ответил я резче, чем планировал. — Кто это?

Еще одна пауза, более долгая. Я уже мысленно посылал звонящего куда подальше.

— Твой брат. Перси.

Тишина в комнате была абсолютной. Фред, услышав имя, фыркнул так неожиданно и громко, что чуть не свалился с подоконника уже по-настоящему. Его сдавленный, давящийся смех заполнил комнату. Я зажал микрофон ладонью и прошипел в его сторону:

— Тихо, идиот!

Перси, к счастью, ничего не слышал.

— Профессор МакГонагалл оказала мне честь беседой после вашего... визита. Она проявила интерес к характеру вашей внеучебной деятельности, — он сделал паузу, будто проглатывая противное слово. — Мне пришлось констатировать, что, несмотря на вашу очевидную склонность к нарушению регламента, я не располагаю сведениями о чем-либо, что выходило бы за рамки... э-э-э... безобидного подросткового фрондерства. недовольство кем-либо или чем-либо, выражающееся в стремлении противоречить кому-либо, критиковать кого-либо лишь на словах;

Я перевел дух. Он что, на самом деле...

— Ты нас прикрыл? — спросил я, не веря ушам.

— Я просто не стал сообщать о ваших проказах, о которых у меня, к счастью, нет достоверных данных, — поправил он меня, и в голосе послышалось привычное для него самодовольство. — Хотя, должен отметить, концепция вашего «Бюро», насколько я могу судить по обрывкам разговоров, сочетает в себе поразительную безответственность и сомнительную с моральной точки зрения предприимчивость. Вы же, надеюсь, не занимаетесь ничем... ну, как бы это сказать... из ряда вон выходящим? — В последних словах прозвучала та самая, детская и глупая надежда, что мы скажем «нет».

Фред не выдержал и вырвал у меня трубку.

— Перси, дорогой! Мы же просто филантропы! Оказываем услуги населению. Немного... нестандартными методами. Но цель-то благая!

Перси вздохнул. Вздох был долгим, усталым и полным вселенской скорби.

— «Нестандартными методами» — это именно та формулировка, которая заставляет меня сомневаться в вашей способности отличить благую цель от уголовно наказуемого деяния. Но что сделано, то сделано. Просто... постарайтесь не довести ситуацию до необходимости моего официального вмешательства. Пожалуйста.

Я забрал трубку обратно. Странное тепло в груди смешивалось с раздражением от его тона.

— Перси, стой. Ты что-то хотел? Вряд ли ты звонил, чтобы просто сообщить о своем героическом молчании.

Пауза на том конце стала такой тягучей, что я услышал, как где-то вдали скрипит дверная петля. Потом он сказал, и его голос стал тише, лишенным привычной напыщенности:

— У меня возник... вопрос. Персонального характера.

Мы с Фредом переглянулись. У брата глаза стали круглыми, как у совы. Личный вопрос? От Перси? Это было из той же оперы, что и «Снейп пригласил на весенний пикник».

— Давай, — сказал я, стараясь не выдавать изумления.

— Мои... товарищи или, если быть точнее, лица, с которыми я вынужден взаимодействовать в рамках учебного процесса, — начал он, и каждое слово, казалось, давалось ему с трудом. — Они... высказывают мнение, что моя манера общения может быть воспринята как излишне... дидактическая. Иными словами, они считают меня занудой. — Он сделал паузу. — Это мнение... оно не единично. И я... я вынужден задуматься, не содержат ли их заявления зерна истины.

Я представил Перси. Безупречного: в выглаженной рубашке, начищенными до блеска туфлях, с зализанными назад волосами. Он стоит где-нибудь в пустом коридоре, сжимает в потных от волнения пальцах телефонную трубку и звонит нам, потому что кроме как у двух «безответственных фрондеров» спросить больше было не у кого.

Картина была до того нелепой, что во мне копошилось что-то среднее между жалостью и злорадством.

— Перси, — сказал я, и голос мой, к моему удивлению, прозвучал почти серьезно. — Они правы. На все сто.

На том конце послышался тихий, почти неслышный выдох, похожий на стон.

— Но вот что, — продолжил я, ловя взгляд Фреда. Тот уже подмигивал, явно готовя этим какую-то дичь. — Проведи эксперимент. Один день. Всего один. Замкни свою пасть на все эти правила, замечания и нравоучения. Не поправляй ничьих мантий. Не комментируй громкий смех в коридоре. Не цитируй устав при каждой возможности. Просто... заткнись и посмотри, что будет. Как будто ты не староста, а просто... человек. Ненадолго.

Фред, прильнув, добавил свое:

— Да, да! Дай им прочувствовать всю прелесть жизни без твоего нудного голоса за спиной. Может, они сами затоскуют по твоим лекциям о правильной штопке носков. А может, и ты сам поймешь, что мир не рухнет, если ты на полчаса перестанешь быть ходячим сводом правил.

Перси молчал. Так долго, что я уже думал, он бросил трубку, возмущенный до глубины души. Потом его голос, тихий и лишенный всякой уверенности, прошелестел:

— И вы полагаете, что подобная... тактика... может иметь положительный эффект?

— Полагаем, что хуже точно не станет, — честно сказал я. — Гарантируем.

Еще пауза.

— Хорошо. Я... осуществлю эту попытку. Благодарю. Искренне.

Щелчок. Он повесил трубку.

Тишина в комнате повисла снова, нарушаемая только тихим посвистыванием Фреда. Он смотрел на меня, и в его глазах плескалось чистейшее, немое изумление.

— Он позвонил, — наконец прошептал Фред. — Сам. Добровольно. Перси позвонил нам. Апокалипсис близок!

Я откинулся на скрипучую спинку стула.

— Думаешь, ему это хоть чем-то поможет?

— Хрен его знает, — Фред пожал плечами. — Но то, что он вообще решился... Это даже... трогательно.

Я смотрел на телефон, на его потрепанный черный корпус. «Может, мы правда делаем что-то хорошее», — пронеслось в голове. Мысль пришла неожиданно, странная и тихая, и на секунду стало спокойнее. Но тут же, как по заказу, в памяти всплыл другой голос — с легкой хрипотцой. И это спокойствие испарилось, оставив после себя знакомое, томительное ожидание.

— Знаешь, — сказал я почти про себя, — хорошо, что тот радиопередатчик сломался на третий день.

Фред нахмурился, оторвав взгляд от окна.

— А?

— Ну представь, — пояснил я. — Если бы он работал... Если бы весь Хогвартс слышал эти звонки в прямом эфире. Перси бы умер от стыда на месте. Да и половина наших клиентов тоже. Анонимность — это единственное, что еще держит эту лавочку на плаву.

Фред задумчиво кивнул, его взгляд стал пустым.

— Да уж. Представляешь, если бы друзья твоей Примадонны услышали про себя в эфире? Все, пиши пропало.

Я поморщился, и неприятное, колючее чувство кольнуло под ребра.

— Не напоминай.

· · • • • ✤ • • • · ·

В подземельях даже перед Рождеством было холодно. Сырость пробиралась под рубашку, и я, ежась, задрал воротник. Факелы на стенах трещали и плевались искрами, отбрасывая на каменные стены дергающиеся тени, похожие на стаю сумасшедших призраков, устроивших пляски. Воняло серой, мокрым камнем и какой-то едкой травяной горчинкой — Снейп, наверное, специально окуривал кабинет полынью перед уроками, чтобы настроение у всех было соответствующее.

Гриффиндорцы нашего курса расходились по столам как стадо нервных овец. Все косились на пустую кафедру впереди, будто там вот-вот должен был материализоваться сам Волдеморт, а не просто наш «любимый» мракобес. Мы с Фредом, не сговариваясь, потопал к нашему углу — самому дальнему, у стены. Отсюда было видно весь класс, а нас — нет. Идеальная позиция для наблюдения и для того, чтобы слить в канализацию очередное «шедевральное» зелье, если вдруг что.

Ли плюхнулся на стул за соседней партой, сразу начав раскладывать свой хлам: ступку, ножичек, мешочки с какими-то корешками. Лицо у него было сосредоточенное, будто он шел не на урок, а на операцию. Фред прислонился спиной к холодной стене и, скрестив руки на груди, смотрел на всю эту суету с видом заезжего циника.

— Держу пари на пять сиклей, сегодня заставит варить что-то, от чего волосы в носу повыпадают.

— Не-е, — протянул я, ковыряя ногтем засохшую каплю воска на столе. — Сегодня что-то, от чего мозги вытекут.

Дверь с грохотом распахнулась. Снейп влетел в класс, будто его ветром вдуло. Черная мантия хлопала сзади, как крылья у большой, злой и невыспавшейся летучей мыши. Лицо у него было такое кислое и блеклое, будто высечено из того же мокрого камня, что и стены вокруг.

Я сразу зацепился взглядом за брови. Они вроде были на месте. Отросли после того случая с Симусом. Но выражение... Оно было не просто злое. Оно было прицельно злое. Его глаза, черные и пустые, как дыры, медленно проползли по классу, выискивая. Остановились на нас с Фредом. Задержались на пару лишних секунд. Все стало понятно. МакГонагалл была права. Он прекрасно знал, чьи это были «гениальные» советы по варке зелья.

Фред тихонько крякнул, понимая, что сулит нам этот убийственный взгляд. Ли притих, будто мышь.

— Сегодня, — начал Снейп, голос у него лился как патока, но патока была явно ядовитой, — мы будем варить Зелье Ясности Ума.

В классе кто-то тихо фыркнул. Название звучало как насмешка.

— Весьма полезное снадобье, — продолжил он, и его губы едва заметно дернулись. — Для тех, чей разум затуманен... — он снова посмотрел на нас, — ...глупостью. Или излишней самоуверенностью.

Я почувствовал, как у Фреда рядом напряглось плечо. Мое собственное начало слегка мерзнуть — зараза, эта сырость.

— Работать будете в парах, — объявил Снейп, и по классу пронесся облегченный вздох. Пары — это всегда легче. Можно было списать, сделать вид, свалить вину. — Однако, — радость класса мгновенно оборвалась. Его тонкие губы растянулись в чем-то, что должно было быть улыбкой, но получался скорее оскал. — Пары я назначу сам.

Тут уже не вздох, а стон разочарования покатился от стены к стене. Вот этого не хватало. Я бросил взгляд на Фреда, он на меня. У него в глазах мелькнула та же самая мысль: трандец.

Снейп взял в руки длинный свиток и начал зачитывать. Каждое имя — как маленький приговор. Он смаковал это. Смотрел, как Люк помрачнел, получив в напарники Пьюси. Следил, как краснела Алисия, когда ее имя прозвучало рядом с фамилией Седрика. Он наслаждался каждой секундой этой социальной пытки.

Подбирался к нашему сектору. Ли достался Роджер Дэвис. Анджелина уже пересела к Макбрайду. Вариантов для нас оставалось все меньше. Я уже мысленно готовился к худшему — к Уоррингтону, например. Или к еще какому-то слизеринскому оболдую.

— Фред Уизли, — голос Снейпа звучал особенно плавно, — будет работать с Норманом Диксоном.

Норман? Я соображал пару секунд. А, этот долговязый тихоня со взглядом испуганной лошади. Ну, ладно. Фреду повезло. Он хотя бы не будет мешать.

Снейп сделал драматическую паузу. Его взгляд упал прямо на меня. В уголках рта играли ледяные искорки. Он знал, что я жду. И он растягивал этот момент.

— Джордж Уизли...

Воздух в легких застыл.

— ...будет работать с мисс Фостер.

Все. Тишина в ушах сменилась гулом. Тереза Фостер. Из всего нашего курса, из всей этой толпы — именно она.

Я даже не посмотрел в ее сторону. Просто почувствовал, как что-то внутри резко провалилось вниз, в ледяную яму. Мне захотелось закричать.

Фред медленно повернул ко мне голову. В его глазах не было ни смеха, ни издевки. Напротив — настоящее братское сочувствие. Он чуть приподнял бровь, типа «держись, братан». Но помочь он не мог. Никто не мог.

Снейп уже закончил список и стоял, наслаждаясь картиной. Он видел, как я застыл. Видел мое лицо. И это, казалось, доставляло ему почти физическое удовольствие.

— Рассаживайтесь, — сказал он, и его голос резал тишину. — Немедленно. Или я начну снимать очки с факультетов еще до того, как вы успеете прочесть первую строчку рецепта.

Я нехотя поднялся, схватил свою сумку и потащился к ее столу. Тереза сидела, выпрямив спину, будто палку проглотила. Она даже не посмотрела в мою сторону, уставившись в учебник так, словно пыталась прожечь в нем дыру взглядом или выучить всю главу наизусть за три секунды.

Я рухнул на стул напротив, что тот аж взвизгнул, и с грохотом вкатил между нами медный котелок. Звук был такой, будто я в гонг ударил. Собственные глаза предали меня, украдкой метнувшись в ее сторону, быстрее, чем я смог осознать, что делаю.

Тереза Фостер. Староста Когтеврана. Отличница до мозга костей. Всеобщая любимица. Все в ней было... отполированное. Даже свет из окна падал на нее как-то правильно, выгодно подсвечивая скулы и этот ее взгляд, направленный куда-то в пространство над моей головой. Красиво? Была в этой картинке своя гармония.

И в этом вся ее суть. Каждая складка на ее жилете, каждая волосинка в этой безупречной прическе кричала об одном: контроль. Полный, тотальный контроль над собой и, следовательно, претензия на контроль над всем вокруг.

Я всегда считал ее высокомерной сучкой. Под стать Перси. Слишком правильной. Слишком уверенной, что ее дерьмо не пахнет. Той, кто смотрит на тебя сверху вниз, даже когда ты стоишь на ступень выше. Хотя куда мне до таких? Не ее я поля ягода.

Впрочем, за все года совместной учебы она не сделала ничего, что хоть на секунду заставило бы меня задуматься об обратном. Она всегда была... чужой. С другой планеты, где не смеются громко, не пачкают мантии и где «что хочу я» — это вообще не вопрос, потому что ответ всегда известен заранее и утвержден учебным планом. Смотреть на нее было как смотреть на очень дорогую, очень красивую и совершенно бездушную вазу. Хотелось или плюнуть в нее, или разбить, просто чтобы проверить — заскрипит ли что-нибудь внутри, когда треснет глазурь этого спокойствия.

Снейп рявкнул, чтобы все мы начинали работать, и класс зазвенел склянками. Я стал вываливать из сумки ингредиенты. Корень имбиря, чешую змеи, пузырек с эссенцией мха. Тереза молча, не глядя, пододвинула ко мне ступку с пестиком. Я взял нож, стал рубить корень. Она молча наблюдала краем глаза. Мы двигались синхронно, как два робота в сборочном цеху: я режу, она передает, она смотрит на пламя под котлом, я насыпаю. Без единого слова.

Минуты через три она заговорила, не отрывая глаз от зелья, которое только начинало теплеть.

— Передай мне чешую змеи.

Ее голос был ровным, низковатым для типично девичьего. И в нем... что-то щелкнуло. Что-то знакомое. Интонация? Может, ритм? Я нахмурился, откручивая крышку с флакона. Конечно, знакомый. Шесть лет в одной школе, хоть она и говорила редко. Особенно вот так, спокойно, без истерики. Я протянул ей склянку. Наши пальцы не коснулись.

Еще несколько минут тишины, нарушаемой только бульканьем зелья в котле и звуком ножа по доске.

— Ты режешь слишком крупно. Корень должен быть мельче, иначе зелье получится мутным, а не прозрачным.

Я замер. Нож завис в воздухе. Посмотрел на доску. Кусочки и правда были крупноваты. Она была права. Но тон... Этот ее тон. Поучительный, слегка снисходительный. Будто объясняла дурачку, почему дважды два — четыре. Он въелся мне под кожу, вызвал немедленную, дикую злость.

— Я знаю, как резать корень, — огрызнулся я, впиваясь взглядом в ее макушку.

Тереза наконец подняла глаза. Встретилась со мной взглядом — холодным, как вода из подземного ключа. Смотрела прямо, не моргая.

— Судя по размеру кусков — не знаешь.

Я стиснул рукоять ножа так, что костяшки побелели. Высокомерная зануда. Сука. Я принялся рубить корень снова, но теперь уже мелко, яростно, демонстративно громко. Нож застучал по доске барабанной дробью. Вот, получи. Довольна?

Тереза тихо вздохнула. Не просто выдохнула — именно вздохнула. Услышал я этот звук отлично. Она коротким движением выхватила нож у меня из пальцев, оттягиваю доску к себе.

— Дай я, — сказала она без всяких «можно» или «извини».

И начала резать. Мельчайшими, идеально одинаковыми кубиками. Руки у нее двигались с отработанной точностью. Ни одного лишнего движения. Я смотрел на эти руки, на тонкие, уверенные пальцы. Конечно. Обязательно нужно показать, как надо. Блеснуть. Утереть нос ущербному гриффиндорскому дегенерату.

— Помешай котел. Три раза по часовой, два — против. Медленно. Не взбивай, — скомандовала она, сгребая корень в котел.

Я, скрипя зубами, взял ложку и начал мешать. Раз, два, три — по часовой. Раз, два — против. Медленно, как она сказала. Зелье под моей ложкой начало менять цвет. Из мутной зеленоватой жижи оно стало светлеть, становиться прозрачнее, пока не приобрело чистый янтарный оттенок. Правильный оттенок. Такой, как на картинке в учебнике.

— Видишь? — сказала Тереза. В ее голосе прозвучало легкое, едва уловимое удовлетворение. — Когда делаешь правильно — получается.

Я стиснул зубы так, что аж челюсть заныла. Она не может просто помочь. Не может просто сказать «хорошо». Ей обязательно нужно прочитать лекцию. «Урок усвоен, щеночек».

Мы продолжили в молчании. Я передавал ингредиенты, мешал, следил, чтобы пламя не бушевало. Она добавляла щепотки порошков, капли эссенций, проверяла цвет на свет, поправляла температуру. Разговаривали только по делу. «Дай», «Держи», «Готово».

В какой-то момент я поймал себя на том, что прислушиваюсь не к шипению зелья, а к ее дыханию. Ровному, спокойному, размеренному. Вдох, когда она проверяла температуру. Легкий выдох, когда все было в порядке. Полная сосредоточенность на процессе, такая абсолютная, что казалось, весь мир для нее сузился до этого медного котла. И это... это странным образом притягивало внимание. Не то чтобы это было приятно. Скорее, гипнотизировало.

Я резко тряхнул головой, будто отгоняя назойливую муху. Бред. Просто от нечего делать. Я уткнулся в свою ступку, начал так яростно толочь уже почти пыль, что Фред с другого стола обернулся с вопросительной гримасой.

К концу урока наше зелье стояло перед нами почти как из учебника. Даже слишком как из учебника. Снейп начал свой мрачный обход, замеряя, нюхая, цедя слова сквозь тонкие губы. Одной девчонке из Пуффендуя он тут же вылил результат в раковину со звуком, от которого та чуть не расплакалась.

Его длинная тень упала на наш стол. Он молча заглянул в котел, понюхал, не меняясь в лице. Потом его черные глаза медленно подгнялись на Терезу, а затем на меня. Задержались. В классе стало так тихо, что слышно было, как где-то капает вода.

— Приемлемо, — прошипел он наконец. Его губы искривились. — Видимо, мисс Фостер компенсировала ваше... отсутствие базовых навыков, мистер Уизли. В следующий раз вам, возможно, повезет меньше.

Я почувствовал, как под столом мои пальцы сами сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Горячая волна злости ударила в виски. Рядом Тереза не пошевельнулась, не вздохнула, но я ощутил, как все ее тело на мгновение стало каменным.

Снейп, получив свою порцию чужого дискомфорта, поплыл дальше, как черный парусник. Я резко оттолкнулся от стола, начал швырять в сумку свои вещи. Все гремело и лязгало. Тереза тоже поднялась, аккуратно складывая свои идеально чистые инструменты в бархатный чехольчик.

— Ты неплохо помешивал. Для Уизли, — сказала она так тихо, что я сначала подумал, что ослышался.

Слова прозвучали почти шепотом, прямо у меня за спиной, когда она уже была почти у выхода. Я обернулся так резко, что сумка брякнула об пол. Что? Но она уже не смотрела на меня. Ее спина, прямая и неприступная, удалялась по проходу между столами. Не оглянулась ни разу.

Я застыл, тупо уставившись в пространство перед собой. Это что было? Комплимент? Изощренная издевка? Или просто констатация факта, как все у нее? С ней, Мерлин возьми, никогда не поймешь. В голове крутилась эта фраза — «Для Уизли». Что это, блять, значит? Это как «для обезьяны неплохо» или... Ай, да пошло оно все.

— Ну что, выжил? — Фред материализовался рядом и тяжело шлепнул меня ладонью по плечу, выдергивая из ступора.

— Еле, — выдохнул я, наклоняясь поднять сумку. — Его величество Снейп почтил нас своим благосклонным «приемлемо». И намеком, что я — бесполезный придаток.

Фред фыркнул, его глаза блеснули знакомым озорством.

— А Фостер-то? Не сожрала?

— Не-а. Даже... — я запнулся, не зная, как это озвучить.

— Даже что? — Фред поднял бровь.

— Да ничто. Просто работала. Молча, — я махнул рукой, отгоняя тему.

— Говорил же, — Фред ткнул меня локтем в бок, довольный собой. — Она не так страшна, как кажется.

— Страшна. Просто по-другому

Фред порылся в кармане штанов, выудил пару серебряных монет и со звоном кинул их на стол. Сикли покатились по дереву, один чуть не сорвался за край — я едва успел его поймать.

— На, — буркнул он, скривившись так, будто отрывал от сердца последнее. — Твои кровные.

Я прижал монету пальцем к столу, повертел. Вторая валялась рядом, поблескивая слишком уж нахально.

— Погоди. Тут два. А пари было на пять. Где остальные три, Фред?

Он надул щеки, закатил глаза к потолку, будто там было написано оправдание. Потом выдохнул с видом оскорбленной невинности.

— Остальные? Какие остальные, Джордж? Ты угадал, что он будет про мозги, да. Но ты сказал — «от чего мозги вытекут». Вытекут, блядь! — Он сделал паузу, давая мне прочувствовать всю глубину его логики, и ткнул пальцем в наш с Терезой котел. — А они, по задумке, должны, наоборот, проясниться. Это, братец, не вытекание. Это, на худой конец, приток. Или стабилизация. Или какая-то другая умная хрень, в которой я ни хера не смыслю, но звучать должно явно иначе. Два сикля — это щедро. Я б и один мог дать, если придираться.

Я прищурился, почувствовав знакомый азарт. Спорить с Фредом — это как чесать там, где чешется, но с каждым разом все приятнее.

— Ты охренел? Это было образное выражение, Фред... Идиотская логика. По-твоему, если б он заставил нас варить зелье для волос, а у нас бы они не выпали, а, допустим, закурчавились — ты б тоже сказал, что я проиграл? Типа «выпадут» и «завьются» — это разные вещи? Я угадал тему. Какая нахрен разница, выпадут они или завьются?

— Курчавость — это побочный эффект, а не прямое следствие! — он ткнул меня пальцем в плечо. — А «мозги вытекут» и «мозги прояснятся» — это два разных состояния природы! Первое — это когда из ушей дерьмо лезет, второе — когда ты вдруг поумнел и понял, что всю жизнь был мудаком. Два сикля — справедливая цена за полуправду.

— Полуправду? — я фыркнул, чувствуя, как рот сам растягивается в улыбку. — Это полная правда. Точка. Ты просто жмот. Давай сюда остальные три.

— Не-а, — он качнул головой, отступая на шаг и вскидывая ладони, будто я на него с ножом шел. — Условия есть условия. Ты угадал только тему. Два сикля — и мой моральный долг закрыт. Больше ни гроша.

Он уже развернулся, чтобы свалить, но на половине шага замер. Похоже, совесть, или что там у него вместо нее, заскребла.

— Хотя... ладно. — Он запустил руку в карман поглубже, пошарил там с трагичным лицом и выудил третий, потертый сикль. — Три. Последнее предложение. Или я сейчас при всех вспомню, как ты на третьем курсе спутал перья феникса с перьями сниджета и чуть не спалил башню.

Я поймал монету на лету. В ладони уже позвякивали три.

— Четыре, — сказал я спокойно, почти ласково. — Четыре сикля — и я забываю про ту коробку с «Ведьмами» под твоей кроватью. Навсегда.

Фред замер. Лицо у него вытянулось, потом скривилось, будто я ему в душу плюнул. Он театрально схватился за сердце, шумно втянул воздух и, не сводя с меня убийственного взгляда, запустил руку в другой карман. Долго там шарил, кряхтел, вздыхал, потом выудил четвертый сикль и с такой болью швырнул на стол, будто отрывал от себя кусок плоти.

— Все. Банкрот. Пустой. — Он развел руками, показывая пустые карманы. — Ты разорил родного брата. Сдохну с голоду теперь. Надеюсь, ты доволен, душегуб.

— Более чем, — я сгреб четыре монеты в горсть, взвесил на ладони. — Пятый... я с тебя спишу. В следующий раз.

· · • • • ✤ • • • · ·

Фред потянулся, хрустнув шеей, и устроился поудобнее на своем краю подоконника. Между нами на камне валялся пергамент, весь исчерканный его каракулями — что-то про шнурки, которые должны развязываться сами, но не сразу, а через минуту. Чтобы человек отошел подальше, а потом — бац! — и мордой в пол. «Гениально», в общем.

За окном снег валил крупными, ленивыми хлопьями. Они падали медленно, будто специально тянули время, кружились в воздухе, перед тем как прилипнуть к стеклу и тут же растаять от тепла, которое исходило от окна. В коридоре было тихо. Даже портреты, кажется, подремывали, попрятавшись по своим рамам. Где-то вдалеке гулко хлопнула дверь, и снова тишина.

Я сидел, привалившись спиной к стене, колени поджал к груди, руки сложил в замок. Смотрел на снег, на то, как он падает, и думал. Думал о ее голосе. О том, как она сказала эту фразу. «Ты неплохо помешивал». Не «спасибо, что не сжег котел». Не «ты был сносным напарником». А именно это. С интонацией, будто она делала мне одолжение, признавая, что я не совсем безнадежен. Сука. Почему это вообще засело в голове? Почему я вспоминаю, как она наклонялась над котлом, и эта прядь волос, которая, твою ж за ногу, все-таки выбилась из ее идеального хвоста к концу урока? Почему я вообще на это смотрел?

Фред толкнул меня ногой. Прямо в бедро.

— Ты опять витаешь, — сказал он, не отрываясь от своих записок. — О чем на этот раз? Снова о Примадонне?

Я дернулся, выныривая из своих мыслей, и зло зыркнул на него.

— Заткнись.

Он поднял глаза, на его лице расцвела улыбка. Мерзкая, понимающая, всезнающая.

— Вот именно о Примадонне, — протянул он, откладывая перо в сторону. — Братишка, пора либо найти ее, понять, что она такая же смертная, как и все мы, сраная зануда, которая, может, нос ковыряет по утрам, либо забыть об этом всем раз и навсегда.

Я открыл рот, чтобы послать его куда подальше, но воздух в коридоре вдруг взорвался топотом.

По коридору неслось что-то красное, лохматое и злое. Рон. Наш младший брат выглядел так, будто его пропустили через маггловскую стиральную машинку (не забыв включить режим отжима на полную мощность). Рубашка вылезла из штанов сзади и развевалась за ним как флаг капитуляции. Галстук съехал куда-то под ухо, волосы торчали в разные стороны сильнее обычного, а лицо было таким же красным, как когда мама заставала его за ковырянием в носу за обеденным столом.

Увидев нас, Рон резко затормозил. Подошвы проскользили по каменному полу, и он едва не вписался мордой в стену. Выровнялся, шумно выдохнул и уставился на нас так, будто мы были единственными людьми во всем Хогвартсе, способными понять его страдания. Или виноватыми во всем. Скорее второе.

— Вы! — выдохнул он и ткнул в меня пальцем. Палец дрожал. — Вы! Это все вы!

Фред моргнул, изобразив на лице оскорбленную невинность. Получилось хреново, потому что глаза уже смеялись.

— Мы? — переспросил он тоненько, по-девчачьи. — Рональд, мы просто сидим тут, медитируем на снегопад. Какое отношение мы имеем к... к чему-либо?

— Самое прямое! — Рон шагнул ближе и ткнул пальцем уже в Фреда. — Я знаю, что это вы!

— Что именно мы? — я подал голос, чувствуя, как внутри разгорается предвкушение. Рон в истерике — это всегда зрелище.

— Все! — он взмахнул руками так широко, что чуть не снес с подоконника пергамент. Фред еле успел удержать свои бумажки на месте. — Гермиона! Она... она стала другой! Она больше не хочет нам помогать! Говорит, делайте сами, я не ваша служанка! Представляете? Это же Гермиона! Она всегда...

— Всегда делала за вас вашу работу? — закончил я, старательно сохраняя каменное лицо.

Рон запнулся. Рот открылся, закрылся, снова открылся. Он переступил с ноги на ногу.

— Ну... не прям так. Она... она помогала. Много. Консультировала. Давала списывать. Иногда даже писала целые куски, если мы очень просили! — Он снова ткнул в нас пальцем. — А теперь она вдруг заговорила про какие-то «границы» и «самоуважение»! Это вы ей в голову вбили! Я знаю! Вы вечно лезете, куда не просят!

Фред прижал руку к груди, изображая сердечную рану.

— Рональд, ты нас обижаешь. Мы — само очарование и такт. Мы никогда не лезем в чужие отношения. Мы только помогаем советами, если нас просят.

— Вас никто не просил! — взвизгнул Рон. Но вдруг замер. На его лице мелькнуло странное выражение. — Хотя... постойте. На днях она спрашивала у меня, что я думаю о... о том, что люди пользуются друг другом. Я тогда не понял, к чему это. А это вы! Вы ей что-то сказали!

Мы с Фредом переглянулись.

— Понятия не имеем, о чем ты, — сказал я, пожимая плечами. — Мы вообще с твоей Гермионой не общаемся. Она для нас слишком правильная. Слишком... — я сделал паузу, подбирая слово, — ...книжная.

Рон прищурился, но в его глазах уже замаячило сомнение. Он хотел верить, что мы ни при чем, потому что иначе пришлось бы признать, что мы можем влиять на его жизнь сильнее, чем ему хотелось бы.

— Ладно, — буркнул он, но без особой уверенности. — Допустим. Но это еще не все!

Фред сложил руки на груди, откинулся назад, чуть не свалившись с подоконника, и приготовился слушать.

— Мы слушаем, о многострадальный брат наш. Излей душу.

Рон начал расхаживать по коридору, заламывая руки. Выглядело это так комично, что я прикусил щеку изнутри, чтобы не заржать в голос.

— Мало того, что Гарри сцепился с этим белобрысым хорьком на глазах у половины школы! Мало того, что МакГонагалл чуть не сняла с каждого по полсотни очков! Так еще и Невилл! — Он резко развернулся и ткнул пальцем в пустоту. — Невилл вчера скормил свою тетрадь по Зельям своему проклятому растению! Вы это слышали? Он сказал, что «оно проголодалось» и что «растения тоже имеют право на образование»! Это что за бред? Это же... это же растительный каннибализм!

Я фыркнул, не выдержав. Рон нес такую околесицу, что у меня свело скулы от желания засмеяться в голос, но я еще держался. Фред закрыл лицо ладонью, и его плечи мелко затряслись. Он делал вид, что кашляет.

Рон, к счастью, ничего не замечал. Он был в своем мире, полном несправедливости и предательства, и продолжал наматывать круги по коридору, размахивая руками как ветряная мельница.

— И Луна! — выпалил он, и его голос снова подскочил на октаву. — Луна Лавгуд ходит обвешенная чесноком! Вся! Гирлянды чеснока на шее, в карманах, даже в волосах заплетено! От нее пасет за километр! Она говорит, что нарглы боятся резких запахов! Какие нарглы, е-мое?! Их же не существует!

Фред убрал руку от лица. Щеки у него горели, глаза блестели от непролитых слез. Он шмыгнул носом и выдал с максимально серьезной миной:

— Рон, дорогой братишка. Ты живешь в школе магии. Тут драконы существуют, привидения летают, портреты разговаривают, а деканша в кошку превращается. И ты удивляешься нарглам?

Рон замер. Посмотрел на Фреда так, будто у того из ушей пошел дым.

— Но чеснок! — выдавил он. — Чеснок, Фред!

Я не выдержал и ткнул пальцем в конец коридора.

— Это еще не все. Туда посмотри.

Рон машинально повернул голову. И застыл.

По коридору шел Перси. Шел своей обычной, чопорной походкой — спина прямая, подбородок задран, на лице выражение вселенской важности. Но прямо перед ним, метрах в десяти, два первокурсника устроили бега. Один — гриффиндорец, судя по красной оторочке мантии, второй — пуффендуец с желтой. Они неслись наперегонки, подначивая друг друга, толкаясь плечами, хохоча в голос. Один споткнулся, едва не влетел в стену, второй заржал еще громче. Они явно нарушали все, что можно нарушить: бег в коридорах, шум, создание опасной ситуации, отсутствие должного почтения к правилам.

Перси поравнялся с ними. Прошел мимо. Даже не замедлил шаг. Даже головы не повернул. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, лицо — спокойное, почти отрешенное.

Рон открыл рот. Челюсть у него отвисла так, что я испугался — не вывихнул бы.

— Это... это не может быть... — прошептал он осипшим голосом. — Это Перси? Наш Перси?

Фред сложил руки на груди, кивая с видом мудрого старца, наблюдающего за буйством молодежи.

— Похоже, он заболел, — изрек он тоном, каким обычно сообщают о смертельном диагнозе. — Страшной болезнью. Называется «похуизм». Случаи редкие, но тяжелые. Сопровождается полной потерей способности доставать окружающих.

— Или просто устал быть занудой, — добавил я, наблюдая, как Перси скрывается за поворотом, так и не обернувшись ни на нас, ни на первокурсников, которые уже орали дурнинойистошным голосом, пытаясь выяснить, кто первый добежал до конца коридора.

Рон мотнул головой, будто пытался проснуться.

— Нет. Тут что-то не так. Так не бывает. Может, его подменили? Или заколдовали? — Он резко развернулся к нам. Его глаза сузились, в них зажглось подозрение. — Вы... вы к этому не имеете отношения?

Фред прижал руку к груди, изобразив на лице такую оскорбленную невинность, что я едва снова не заржал.

— Мы? Рональд, ты нас обижаешь. Мы же простые ученики. Скромные, тихие. Заняты исключительно подготовкой к экзаменам. Нам некогда заниматься всякой ерундой вроде изменения поведения наших родственников.

— Тихие? Вы? — Рон фыркнул так, что из носа вылетела сопля. Он быстро шмыгнул и вытер нос рукавом. — Да, конечно. А я — профессор Дамблдор.

Он оглянулся еще раз туда, где исчез Перси. Потом перевел взгляд на нас. В его глазах металась паника пополам с подозрением.

— Что-то здесь происходит, — сказал он тихо, почти шепотом. — Я не знаю что, но я это выясню. Слышите? Выясню!

Он развернулся и потопал прочь, бормоча себе под нос. До нас долетали обрывки: «...конспирация... Перси не может так просто... Гермиона спятила... чеснок, мать его... обязательно докопаюсь...»

Мы смотрели ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, так и не прекратив бубнить.

Тишина вернулась в коридор. Снег все так же падал за окном крупными ленивыми хлопьями. Где-то вдалеке снова хлопнула дверь. Потом еще одна.

Фред медленно повернул голову ко мне. Я посмотрел на него. И мы оба одновременно начали смеяться.

Сначала тихо, сдавленно, пытаясь держать себя в руках. Потом громче. А потом уже просто заржали в голос, как два коня, забыв, где мы находимся. Фред согнулся пополам, упершись ладонями в колени, и трясся, как в припадке. Я откинулся на стену, зажимая рот рукой, но смех рвался наружу сквозь пальцы, выходил всхлипами и хрипами.

— Нарглы! — выдохнул Фред, пытаясь отдышаться. — И Перси...

— А помнишь, — я вытирал выступившие слезы, — как он на втором курсе заставил нас переписывать реферат три раза, потому что в первом варианте поля были слишком узкие, а во втором — слишком широкие?

— Помню! — Фред схватился за живот. — Мы сделали это, Джордж!

— Мы сделали это, — подтвердил я, все еще всхлипывая от смеха.

Фред выпрямился, вытер глаза рукавом и посмотрел на меня. Лицо у него было красное, мокрое, но счастливое.

— Мы правда меняем этот мир, — сказал он, и в его голосе не было иронии. Только гордость.

Я кивнул, все еще улыбаясь.

Снег падал. В коридоре было тихо. И только где-то вдалеке, из-за поворота, доносилось приглушенное бормотание студентов.

— Пошли отсюда, — сказал я, отклеиваясь от стены. — А то сейчас еще кто-нибудь припрется с очередной исповедью.

Фред кивнул, подхватил свой пергамент с подоконника, и мы двинулись в противоположную сторону. Туда, где еще не ступала нога наших обалдевших родственников. Пока не ступала.

Примечания:

Не знаю что сказать и что спросить. Диплом и работа высасывают все силы и время. Но я всегда буду рада почитать ваши мыслишки!