Кто умрет за завтраком?

· · • • • ✤ • • • · ·

Воздух в башне Прорицаний был густым, приторным и абсолютно неподвижным, как будто его специально заперли здесь лет двести назад и с тех пор только подкрашивали ароматами ладана. Дышать этой дрянью было все равно что целовать привидение — тошно, противно и абсолютно бессмысленно. Мерлин, прошло четыре года, а я до сих пор помню, каково это.

У Трелони всегда пахло старыми книгами и каким-то фруктово-травяным дымом, который она именовала «благовониями, очищающими ауру». Моя аура, по ощущениям, от них только зеленела и просилась выйти наружу. Мне давило на грудь и крутило в животе от всей этой шарлатанской ерунды и отсутствия кислорода.

Я сидел, подперев голову рукой, и смотрел, как клубы дыма от курильницы медленно ползут к потолку, принимая формы, достойные лишь самого разгоряченного воображения. Сегодня это было похоже на упитанного дементора, который подавился собственным саваном.

— ...и тени Потусторонних сфер сходятся в точке вашей судьбы, — вещала с подиума Сибилла Трелони, ее хриплый шепот должен был звучать таинственно, а на деле напоминал скрип несмазанной двери в заброшенном сортире. — Я вижу... я вижу неотвратимую угрозу, исходящую от... оранжевого цвета! Берегитесь его, мистер Винтерфилд!

Люк, сидевший рядом, вздрогнул и с опаской посмотрел на свою оранжевую папку для пергамента, будто та вот-вот должна была укусить его за причинное место.

По другую сторону от меня Фред делал вид, что ему откусывает руку его папка для бумаги (вот, правда, бумаги в ней отродясь не было). Он скосил глаза к переносице, скривил губы и беззвучно открыл рот, издавая якобы ужасающий крик. Ли, сидевший через два стола, давился от смеха в свой бархатный рукав, его плечи тряслись, а из горла вырывались хриплые звуки, похожие на предсмертные конвульсии гигантской лягушки.

Раньше это показалось бы мне верхом комедии. Сегодня я лишь скучающим взглядом скользил по знакомой сцене: Фред — клоун, Ли — благодарная публика, Трелони — невольный реквизит в нашем вечном цирке. Все стало каким-то... рутинным. Предсказуемым, как утреннее бубнение Перси или то, что в день почты мама отправит громовещатель, в котором снова на нас наорет за безобразное поведение и что она «не для этого тратила свои лучшие годы на нас».

Я поймал себя на мысли, что могу с абсолютной точностью предсказать, какую именно гримасу скорчит Фред через три минуты и как именно вздохнет Джонсон, когда Трелони в очередной раз пропророчит ей «брак, омраченный вдовством». Хотя кто я такой, чтобы ее осуждать? На месте Анджелины я бы и сам прикончил своего будущего мужа, если бы так часто слышал о его смерти.

Я потянулся к своей чашке с чайной гущей. Фарфор был липким от пролитого напитка, а на дне, как всегда, зияла бесформенная бурая масса, напоминавшая то ли карту, то ли застывшую кровь на месте преступления, где жертвой была моя последняя мозговая клетка. Я смотрел на нее, пытаясь разглядеть хоть что-то, кроме мутных очертаний собственного отражения в остатках жидкости на поверхности, и ловил себя на мысли, что мне скучно. Не просто скучно, а до тошноты, до физической тяжести в груди. Эта комната, эти дурацкие предсказания, эти одни и те же шутки: все стало оберткой от давно разжеванной и потерявшей вкус жвачки. Даже мысль о том, чтобы перевернуть Хогвартс вверх дном, не вызывала былого восторга — только унылое «опять».

В этих коричневых разводах мне вдруг привиделся не зверек и не дерево, а нечто куда более драматичное — скала, о которую вот-вот разобьется парусный корабль, а над ними солнце в виде сердца. Или, может, это был просто очередной бред, навеянный угарным воздухом и всепоглощающей скукой. Но ощущение надвигающейся бури, настоящей, со свистом ветра и грохотом грома, на секунду стало таким реальным, что я едва не дернулся. Жизнь явно готовила какую-то сочную кровопролитную драму, а я в это время сидел и пялился в крошки чайных листов. Позор.

Трелони тем временем пыталась «уловить вибрации», паря вокруг Фостер из Когтеврана с распростертыми руками как гигантская нервная летучая мышь. Девушка сидела, выпрямив спину, с непроницаемым лицом, но ее пальцы судорожно сжимали край стола, белея на костяшках. Интересно, о чем она думала? О том, как бы поскорее сбежать с этого урока? Или, может, о чем-то своем, таком же важном и безнадежном, как эти дурацкие пророчества? Плевать. Мне было абсолютно плевать.

Трелони не выглядела мистической провидицей. Она выглядела жалко и одиноко. Ее глаза были неестественно широко раскрыты за толстыми линзами очков, а пальцы с длинными экстравагантными когтями дрожали, когда она провела ими над хрустальным шаром.

— Я чую... великие потрясения, — прошептала она, закатывая глаза. — Темная туча нависла над этим местом... Над вами, — она показала своим вороньем когтем прямо на нас, и Фред удивленно ткнул себя в грудь. — Да, над вами, Уизли.

«Темная туча по имени Снейп уже через тридцать минут как нависнет над моими нервами», — ядовито подумал я.

Фред искусственно ахнул, хватаясь за сердце, будто только что получил пророчество о собственной кончине.

— Надо же! — воскликнул он, широко раскрыв глаза и обращаясь ко всему классу. — А я-то думал, это просто несварение от пудинга! Оказывается, судьба!

Он вскочил со стула и принялся драматически обводить взглядом комнату, словно ища в клубах дыма ту самую зловещую тучу.

— Может, именно из-за этой тучи вы завтра идете на внеочередную тренировку по квиддичу? — подал голос Ли Джордан, и по классу прокатилась волна сдавленного смеха.

Трелони, сбитая с толку такой реакцией, заморгала за своими лупами.

— Это не шутки, молодой человек! Речь о великих потрясениях! О темных силах!

— О, мы с темными силами на короткой ноге! — тут же парировал Фред, бесцеремонно развалившись на стуле. — Только вчера чай пили. Они, кстати, предпочитают «Эрл Грей».

Смех стал громче. Даже несколько когтевранцев ухмылялись, прикрывая рты рукавами мантий.

Фред обернулся к Ли, и на его лице расплылась самая бесстыдная, провокационная ухмылка.

— А ты, Ли, — его голос стал сладким и ядовитым, — ты-то как? Темная туча же нависнет надо мной? Что ты собираешься делать? — Он сделал паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием. — Планируешь меня избить... или, может, трахнуть? Потому что что-то уж больно мрачно ты на меня сегодня смотришь. Определись, дружище, а то я волноваться начинаю!

В классе на секунду воцарилась оглушительная тишина, а потом гриффиндорцы просто взорвались хохотом. Ли Джордан покраснел бы как рак, будь он хоть на пару оттенков светлее, но тоже залился смехом, беспомощно мотая головой. Пьюси фыркнул с презрением, Уоррингтон сглотнул и отвел взгляд, будто Фред предложил ему нечто действительно непристойное. Или на той неделе что-то подобное уже было?

Трелони стояла бледная, с открытым ртом, ее мистический образ развеивался на глазах как дым от ее же благовоний. А Фред, удовлетворенно хмыкнув, поймал мой взгляд и подмигнул. Скука отступила, сменяясь знакомым острым предвкушением. Пусть и ненадолго.

· · • • • ✤ • • • · ·

Вечер в нашей штаб-квартире напоминал не столько рабочую обстановку, сколько хаотичную подготовку к поджогу. Пыль, поднятая нашими движениями, кружилась в луче света от единственной лампы, а Фред, устроившись на подоконнике, пытался жонглировать тремя зажигалками с драконьим огнем.

— Не отвлекай меня, — бормотал он, с мрачным видом следя за траекторией полета одной из них. — Оттачиваю моторику. Пригодится, если решим ограбить Гринготтс.

— Там гоблины, Фред, а не цирковые артисты, — я откинулся на спинку стула, которая с треском напомнила о своей ветхости. — И если ты спалишь этими штуками занавеску, тушить буду тобой.

В ответ он только ухмыльнулся и подбросил зажигалки выше. Одна из них открылась и, зловеще шипя, описала дугу, срывая паутину у потолка. Мы оба замерли, ожидая хлопка и пламени.

Пронесло. Зажигалка захлопнулась и упала Фреду прямиком в раскрытую ладонь.

И в этот момент телефон пронзительно зазвонил, заставляя нас обоих вздрогнуть.

Фред, не теряя ни секунды, подскочил с места и кинулся к столу, срывая трубку.

— Бюро слушает! Ваш кризис — наше развлечение! — провозгласил он.

В трубке послышался тонкий, взволнованный голос. В который раз я благодарен сам себе, что мы хорошенько прочистили динамики телефона и теперь, если сидеть достаточно близко, все отлично слышно нам обоим.

— Э-э-э... я нашел листовку в учебнике по истории... Вы правда помогаете в нестандартных ситуациях?

— Как в воду смотрите!

На том конце тяжело сглотнули.

— Хорошо... У меня проблема с питомцем. Мой кот... он начал приносить мне в кровать дохлых крыс! Каждое утро! Я просыпаюсь, а она... а она смотрит на меня такими ждущими глазами, а рядом... пи-пи-пи...

Я фыркнул, представив эту душераздирающую картину. Фред же, напротив, нахмурился.

— Серьезная проблема, — произнес он ледяным голосом. — Кот проверяет ваши лидерские качества. Сомневается, сможете ли вы прокормить прайд.

— П-прайд? — растерянно переспросили на том конце.

— Стаю! Семью! — нетерпеливо пояснил Фред. — Он приносит вам добычу, демонстрируя свою полезность. А вы эту добычу... что с ней делаете?

— Я... я ее выбрасываю! Тихо, чтобы он не видел!

— Фатальная ошибка! — Фред ударил кулаком по столу, отчего я снова подпрыгнул. — Вы отвергаете его вклад! Оскорбляете его кошачье достоинство!

— И... и что же мне делать? — в голосе послышалась настоящая паника.

— Контратаковать! — провозгласил Фред. — Вам нужно продемонстрировать свое превосходство как добытчика! Начните сами приносить ему... м-м-м... дохлых крыс! Или, на худой конец, дохлых пауков! Положите ему на подушку. С гордым видом. Покажите этому усатому выскочке, кто в этом доме главный поставщик падали!

В трубке повисла ошеломляющая тишина. А я не выдержал и рухнул головой на стол. Я представил, как бледный парень (это же мужской голос?) с трагическим видом пытается наловить по коридорам крыс или в углах ванной пауков для своего кота-тирана.

— П-пауков? — тоненько пропищал голос.

— Или крыс! Я же говорил. Неважно кого! Главное — утвердить свой статус! — Фред говорил так уверенно, будто читал лекцию по межвидовой дипломатии. — Доверьтесь нам. Бюро еще ни разу не подводило в вопросах внутрисемейной иерархии.

Раздался невнятный благодарственный лепет, и Фред с торжествующим видом положил трубку.

— Ну что? — он обернулся ко мне.

Я, не поднимая головы со стола, просто показал ему большой палец вверх.

Фред швырнул что-то в угол комнаты. Я слегка наклонил голову в сторону звука. Зажигалка. Она отскочила от стены и покатилась под стол.

— Ну и ладно, — я чувствовал, что смотрел он не на зажигалку, а на меня. — С тобой сегодня вообще разговаривать бесполезно. Стенка и то собеседник поинтереснее.

— Ой, иди нахер, — я провел рукой по лицу. Усталость накатывала такая, что даже кости ныли. — Мне просто скучно. С твоими шуточками, с этим... — я мотнул головой в сторону телефона. — Со всем.

— С моими шуточками? — Фред встал, и его тень накрыла меня с головой. — Мои шутки, между прочим, кормят нас уже пятый год. Мои шутки — это все, что у нас есть. А у тебя что, Джордж? Новый план на жизнь? Или просто в депрессняк впал и теперь будешь сидеть, как сыч, и смотреть в пол?

В его голосе прозвучала не просто злость. Что-то другое, колючее и обидное. Как будто я его предал, просто позволив себе устать. Мудила эгоистичный.

— Я не в депрессняке, — сквозь зубы процедил я. — Мне просто осточертело одно и то же. День сурка, блять. Твои клоунады, эти долбаные звонки про котов и перья... Мы же как обезьяны в клетке. Одни и те же ужимки.

— Ага, — фыркнул Фред. Его лицо исказилось. — Понятно. Мои клоунады... Значит, я — обезьяна. А ты кто? Надзиратель? Умный такой, всемогущий, просто снисходишь до моего уровня?

Он подошел вплотную, и мне пришлось выровняться. От него пахло пылью и дымом.

— Ты последние три дня ходишь, будто тебя дерьмом обмазали. Делаешь все через силу, отвечаешь односложно. Говори, что стряслось. Или мы уже не настолько братья?

Внутри все сжалось в холодный комок. Он прав. Он всегда прав, когда дело касается меня. Мерлин. Но сказать я ничего не могу. Да и говорить-то нечего.

— Ничего не стряслось, — я отвел взгляд. — Просто выгорание, наверное. Надоело слушать про себя из каждого угла.

Фред замер на секунду, а потом резко выдохнул. Злость из него будто вышла вся разом, оставив лишь усталое раздражение.

— Надоело, — повторил он без выражения. — Ну, раз надоело, может, тогда вообще завяжем? Закроем эту контору? Пойдем к Снейпу в ассистенты проситься? — Он замолчал, бегая взглядом то на меня, то на телефон, то на стопку бумаги, то снова на меня. Я надеялся, что мы просто закрыли тему, но не тут-то было. — Тебе захотелось чего-то благородного? Может, пойти в библиотеку, зубрить заклинания? Или записаться в клуб защиты прав домашних эльфов? Ты становишься скучным, Джордж. Прямо как Перси, только волосы не зализываешь... пока что.

Это был удар ниже пояса. Сравнить с Перси.

— Я становлюсь нормальным, Фред! — я встал, и стул с визгом отъехал назад. — Может, мне просто надоело вечно быть твоим прихвостнем? Вечно подыгрывать, вечно смеяться, когда тебе взбредет в башку очередная бредовая идея!

Воздух в комнате сгустился, стал тяжелым. Фред смотрел на меня, и его ухмылка наконец сползла с лица. Он выглядел... ошарашенным. И по-настоящему задетым.

— Прихвостнем, — тихо повторил он. — Понятно. А вообще знаешь, что, Джордж... Я, в отличие от тебя, хоть что-то делаю. А ты просто сидишь и ноешь, что все — говно. Ну так иди и стань садовником, блять. Может, розы тебя не разочаруют.

Он молча сглотнул и отвернулся. Вместо того чтобы продолжать спор, он прошел к шкафу, дверца которого висела на одной петле.

— Что лечит скуку, тоску и внезапные приступы заурядности? — спросил он, роясь внутри. Его голос снова стал обычным, без тени обиды. — Правильно. Конфискат.

Он вытащил оттуда запыленную бутылку с жидкостью орехового цвета без этикетки.

— Это я прихватил у Филча, когда мы в последний раз навещали его коморку. Старый скряга даже не заметил. Думаю, он отнял это у каких-то магглорожденных, которые решили устроить вечеринку. Запрещенка, — он поставил бутылку на стол с таким стуком, что телефон — и я вместе с ним — подпрыгнул. — На, лечись от своей нормальности.

Я смотрел то на бутылку, то на него. Внутри все сжалось в тугой болезненный комок. Я не хотел его ранить. Я просто... устал. И мне нужно было, чтобы он это понял, хотя бы одной извилиной, даже если она единственная. Но сказать это вслух значило признаться в чем-то таком, что я и сам еще не мог назвать.

— Ты вообще слышишь, что я говорю? — мой голос сорвался.

— Слышу, — отрезал Фред, с силой выдернув пробку. Пахнуло резко, сладко и отвратительно — перебродившим соком и техническим спиртом. — Ты говоришь, что наша жизнь — дерьмо, а я — обезьяна. Я все прекрасно понял.

Он отхлебнул прямо из горлышка, поморщился и с силой выдохнул.

— Мерлин, ну и шмурдяк. Но крепкое. — Он протянул бутылку мне. — Давай, братец.

Я взял бутылку. Мои пальцы сомкнулись на теплом стекле. Я чувствовал его взгляд на себе — тяжелый, ожидающий. В этом была какая-то проверка. Пьешь — значит, еще свой. Нет... Значит, что?

Я поднес бутылку ко рту и сделал большой глоток. Огонь прожег горло и разлился по желудку, заставив глаза наполниться слезами. Я едва не закашлялся.

— Вот видишь, — голос Фреда смягчился, в нем снова появились знакомые нотки. — Не такой уж ты и нормальный. Чтобы такую херню пить, нужно хорошо умом тронуться.

Я протер губы тыльной стороной ладони и с силой поставил бутылку между нами, прекращая Фредов смех. Тишина повисла снова, но теперь она была другой — хрупкой, натянутой как струна. Мы оба понимали, что что-то тронулось с места. И самое паршивое, что я даже не мог объяснить, что именно. Просто трещина. Маленькая, но уже была тут, между нами. И я молчал о ней как предатель.

· · • • • ✤ • • • · ·

Телефон зазвонил в самый неподходящий момент — когда Фред пытался доказать мне, что может одновременно балансировать на задних ножках стула, пить из бутылки и рассказывать теорию Дарвина.

Он, естественно, не мог. Стул зашатался, Фред выругался, плеснул на себя добрую порцию алкоголя, а Дарвина он не знал и подавно.

— Вот тебе и естественный отбор, — буркнул я. — Один Уизли вымер. Остался я.

— Ха! — Фред ткнул в меня пальцем, криво ухмыляясь. — Естественный отбор — это когда я выбираю, кого сегодня слушать. А тебя я не выбираю.

Телефон завизжал снова, как будто тоже напился и требовал внимания.

Я застонал.

— Не бери. Это опять какой-то сумасшедший.

— Мы сильно здравомыслящие? Наши — звонят нашим.

Он вцепился в трубку и провозгласил с пьяной торжественностью:

— Бюро слушает!

Из трубки послышалось томное дыхание, как будто кто-то вот-вот упадет в транс.

— Я чувствую... — голос был дрожащим, но Фред был слишком далеко, чтобы я мог расслышать что-то внятное. — Тени перемен... шепчут мне из-за завесы... Люди глухи... мир гаснет...

Фред медленно обернулся ко мне. Глаза блестят, рот полуоткрыт.

— Джордж, — шепчет, — угадай, кто у нас на линии.

— Надеюсь, не мама.

— Хуже. Трелони.

— Да ну нахер.

— Да-да, нахер.

Он придвинулся поближе и приложил палец к губам.

— Великая и ужасная Сивилла, — начал он сладким голосом, — мы внимаем.

— О, юные души! — затянула она. — Мои ученики не верят в мой дар! Они глухи к пророчеству, они насмехаются над видениями! Их ауры искажены цинизмом и неверием!

Я зажал рот ладонью, чтобы не выдать себя, а Фред делал вид, что все это слушает с глубочайшей серьезностью, поджимая губы и слишком часто кивая.

— Цинизм и неверие — это страшный недуг, — сочувственно произнес он.

— Что мне делать, чтобы вернуть их сердца на путь Света? — Трелони почти плакала в трубку.

Фред откинулся на спинку стула, глотнул из бутылки и мечтательно посмотрел в потолок.

— А скажите, мадам, вот чисто между нами: вы сами-то хоть раз видели хоть одно свое предсказание, которое сбылось? Не «когда-нибудь потом», а вот прямо — бац, и сбылось?

Тишина. На том конце слышалось только шуршание, будто она поправляла свои платки.

— Я... я чувствовала... знаки были очевидны...

— Знаки! — Фред хлопнул себя по колену. — Вот именно! А скажите, как вы их различаете? Там, наверху, вам, небось, отдельная прямая линия с какого-то департаментом знаков? Типа: «Мадам Трелони, срочно! Темная туча на завтра!»

Он заскрипел, сдерживая смех, а потом вдруг серьезно добавил:

— Или вы просто кидаете словами, пока одно не попадет в цель? Как газета с гороскопами: семь лохов промахнулись, один поверил — и уже чудо.

Я прыснул, а Трелони возмущенно ахнула.

— Это святотатство! Я... я слышу голоса духов!

— Ну так передайте им, пусть говорят четче, — сказал Фред, — а то у вас из-за них половина Хогвартса ходит с нервным тиком.

Я сделал последний глоток из бутылки.

— Хотя ладно, не принимайте близко к сердцу... Знаете, мадам, если серьезно, то я думаю, вы слишком глубоко копаете. Люди не верят, потому что вы говорите слишком сложно. Им бы что-то попроще. Предскажите им... пирог.

— Пирог?! — вскрикнула она. — Я — провидица, а не кухарка!

— Вот и отлично, — сказал он, — у вас в классе и так дышать нечем, а за выпечку вообще страшно... Скажите, что завтра на завтрак подадут черничный пирог. А мы проследим, чтобы его подали.

Я, все еще хихикая, буркнул:

— И добавь, что, если кто-то засмеется, ставь ему двойку и говори, что это проклятие скептика.

Фред кивнул.

— Верно. Проклятие скептика — прекрасная формулировка. Люди обожают, когда их пугают словами, которых они не понимают.

— Это же... обман, — неуверенно сказала Трелони.

— Нет, — возразил Фред, покачиваясь на стуле. — Это педагогика. Вы просто даете им то, чего они хотят: ощущение, что кто-то знает, куда все катится. Даже если никто не знает.

Он снова поднес трубку к губам, глаза у него загорелись.

— А для атмосферы в классе возьмите дым. Мы как раз выпускаем «Туманную бомбу» — густой дым, пахнет азоном и немного паленым гелем для волос. Всяко лучше, чем ваниль, ладан и сера вперемешку.

На том конце повисла тишина. Потом — тихий благоговейный шепот:

— Знаете, не такая уж и плохая идея... Вы — ангелы! Настоящие проводники высших сил. Я упомяну ваши имена в своих хрониках...

Трубка щелкнула.

Мы с Фредом еще секунду сидели, не двигаясь. Потом я выдохнул:

— «Проводники высших сил». Ахуенно.

— Ага, — сказал Фред. — Слышь, если завтра в Хогвартсе действительно будет черничный пирог, я официально перестану верить в случайности.

Он глотнул еще из бутылки и подмигнул:

— Джордж, брат, завтра мы сотворим чудо.

— С похмельем?

— Именно. Все великие пророки были под градусом. А я, может, и не совсем пророк, но уж точно великий!

· · • • • ✤ • • • · ·

Отголоски вчерашнего вечера стучали в висках как арестанты по трубам. Голова гудела, желудок тихо протестовал против существования, а Фред выглядел подозрительно бодрым — то ли потому что все еще был пьян, то ли потому что у него, в отличие от меня, совести не было вообще. Мог бы и притвориться, что ему хуево, в знак поддержки.

Мы сидели за столом. Народ вокруг гудел как рой ос, собираясь на завтрак: кто-то смеялся, кто-то спорил — короче, типичное утро в Хогвартсе. Только я бы сейчас отдал все, включая печень, чтобы это утро случилось где-нибудь без меня.

— Никогда больше не пью, — пробормотал я, уткнувшись лбом в ладонь.

— Это мы говорим каждый раз.

Он лениво покрутил стакан с водой.

— И вообще, Джордж, я не понимаю, чего ты ноешь. Сегодня мы станем легендой.

— В истории медицины? Как случай невероятно тяжелого алкогольного отравления?

Внезапно его взгляд скользнул куда-то за мою спину, и на лице расплылась та самая наглая ухмылка. Я медленно, с трудом повернул голову.

К нашему столу подходила Кэти Белл. Ее карие глаза смеялись, а на губах играла улыбка. Светлые волосы, собранные в беспорядочный хвост, выбивались прядями, и она нетерпеливо откидывала их назад.

— Ну, вы видели Трелони? — Кэти, смеясь, опустилась на скамью напротив, положив локти на стол. Ее взгляд скользнул по моему зеленому лицу, и она фыркнула. — У-у-у, Джордж, — она ударила меня пальцем по носу, — похоже, у кого-то была бурная ночь.

— Не входи в образ, Кэт, — проворчал я. — Убью за громкий звук.

— А я думаю, что ты не шевельнешься ближайший час, — парировала она, после чего повернулась к Фреду. Ее лицо снова озарилось веселым возбуждением. — Так вот, Трелони... Я только что столкнулась с ней на лестнице. Она шла, важно подняв голову, мантия развевалась, браслеты бренчали...— я закатил глаза от излишних подробностей; голос у Кэти всегда был слащавым и звонким, но сейчас меня от него (и не только) тянуло блевать. — И знаете, что она мне сказала?

Фред подался вперед, упершись подбородком в сложенные руки. Его глаза блестели неподдельным интересом.

— Не тяни, красавица. Делитесь пророчеством.

— Она остановилась прямо передо мной, — Кэти, передразнивая, округлила глаза и приняла томный, загадочный вид, — воздела руки к небу и изрекла: «Дитя мое, сегодня судьба угостит тебя сладким... На завтрак подадут черничный пирог!»

— Гениально! И что ты ответила?

— А я сказала: «Спасибо, профессор, а то я думала, будет овсянка». Она так многозначительно кивнула и поплыла дальше, к Диггори. Я за ней притормозила, мне стало интересно. А она ему с самым серьезным видом шепчет: «И берегись, милый мальчик... Проклятие скептика уже нависло над тобой». Бедный Седрик так и не понял что к чему.

Фред закатился счастливым громким смехом. Я сгорбился еще сильнее, чувствуя, как каждый звук отзывается новой пульсирующей волной в висках.

— Ну что, Джордж, — Фред посмотрел на меня сияющими глазами, подмигивая. — Как думаешь, сбудется предсказание?

— Заткнись на минутку, Мерлина ради.

В этот момент на стол с легким грохотом опустились огромные блюда. И прямо передо мной, во всей своей утренней славе, дымился тот самый предсказанный черничный пирог.

Фред торжествующе тыкнул в него пальцем, смотря на Кэти.

— Видишь? Абсолютная точность. Мы — гении.

Кэти покачала головой, все еще улыбаясь.

— Вы оба сумасшедшие. Но, надо признать, забавные.

— В этом наша прелесть, — Фред подмигнул ей, а потом протянул ей кусок пирога на кончике ножа. — Угощайся, о любимица судьбы. Предсказано свыше.

Я с тоской посмотрел на этот пирог, от которого за версту несло сахаром и кремом. Мой желудок сделал сальто.

Этот день, черт побери, обещал быть долгим. Очень долгим.

Именно это я и почувствовал часом ранее.

Час назад мы выглядели так, будто нас вытащили из бочки с брагой и сразу отправили сдавать норматив на пересеченной местности. Ну как «мы» — скорее только я. Было слишком рано. Настолько рано, что даже солнечный свет в коридорах раздражал: слишком яркий, слишком чистый, слишком слишком.

Я плелся рядом с Фредом, чувствуя, как мои ноги идут отдельно от тела. Кажется, одна шла в отказ, а вторая просто из гуманизма решила ее поддержать. Глаза жгло, голова висела где-то на уровне колен, желудок тихо стонал претензии.

Фред же выглядел... бодрым. Сволочь.

Он шел, подпрыгивая на носках и насвистывая какую-то дурацкую мелодию, будто не пил вчера ничего крепче тыквенного сока. Его рыжие волосы торчали хаотичным ореолом, а глаза сияли с утренней ясностью, от которой у меня закипала кровь. Он даже дышал как-то подозрительно бодро, грудь колесом, будто готовился получить медаль «За победу над алкоголем». Ублюдок.

— Я серьезно, — выдавил я, держась за стену. Стена была хорошей. Стена была прохладной. Стена не предавала. — Встать в шесть утра — это мазохизм.

— Пф-ф, — отмахнулся Фред. — Надо было закусывать.

Я замер и медленно повернулся к нему. Не будь он моим братом, я бы перебил ему нос прямо на месте. Хотя что меня останавливает?

— Фред.

— Ну?

— Я сейчас возьму твою голову и...

— Оу, не-не-не, насилие не поможет делу.

Он вскинул руки, притворяясь испуганным, и довольно ухмыльнулся — та самая ухмылка, за которую его когда-нибудь повесят на дверцу шкафа. А лучше сразу на висельницу.

Мы брели мимо длинных гобеленов, пустых классных комнат, спящих портретов, которые только ворчали:

— М-мф, кто там топочет, идиоты красноволосые...

— Фред, — я остановился, схватившись за виски, пытаясь удержать голову, чтобы она не отпала. — Мы хоть помним, что вообще ищем?

Фред прищурился, задумчиво посмотрел на потолок, как будто там были подсказки.

— Ну...

— Мерлина ради, скажи, что ты помнишь.

— Я помню, что мы дали обещание.

— Какое?

— Важное.

— Какое важное?!

— Судьбоносное.

— Фред...

Он пожал плечами.

— Мы обещали это... в каком состоянии?

— В состоянии повышенной чувствительности и совершенной душевной щедрости, — занудствовал Фред, поправляя на носу несуществующие очки.

— То есть в драбадан.

— Именно.

Я закатил глаза. Кажется, глаза тоже пытались убежать.

— Прекрасно. Мы пообещали что-то, чего не помним, кому-то, кого не помним, для чего-то, что мы не можем выполнить.

— Мелочи! — Фред хлопнул меня по плечу. Я чуть не умер. — Ты слишком драматичен по утрам.

Мы свернули в другой коридор.

Потом еще в один.

И еще один.

За это время мы по крупицам собрали весь вчерашний вечер. Ну, почти весь. Память работала рывками: вспышка, тишина, вспышка.

Фред шел рядом и периодически щелкал пальцами, пытаясь поймать мысль, которая от него сбежала. Стоит признать: умные мысли всю жизнь преследовали его, но он всегда был быстрее.

— Так... — пробормотал я, массируя виски. — Сначала были зажигалки.

— Ага.

— Ты чуть не устроил пожар.

— Я контролировал процесс, — уверенно сказал Фред.

Я бросил на него взгляд, полный презрения. Он сделал вид, что не заметил.

Мы свернули куда-то, потом еще куда-то. Коридоры были одинаковые, темные, со сквозняками, которые пробирали до костей. У меня дрожали руки то ли от холода, то ли от того, что организм протестовал против моих решений.

— Потом был телефон, — продолжил я.

— Мальчишка?

— Да. Тот, у которого кот — домашний террорист.

— Хороший был разговор, — задумчиво сказал Фред.

— Ты предложил кормить кота дохлыми пауками.

— Ну... идея была рабочая.

— Блестящая, — выдохнул я, уткнувшись в ладонь.

Мы прошли еще пару шагов. Портрет рыцаря снова недовольно буркнул. Я недовольно буркнул в ответ.

И тут — щелк.

— Подожди, — я остановился. — А после мальчишки что было?

Фред замедлил шаг и задумчиво сморщил лоб.

— Мы напились примерно в этот момент? — спросил я, чувствуя ответ заранее.

Фред в ответ издал звук, который мог быть и смехом, и каким-то кваканьем.

— Легонько, — сказал он.

— Легонько? Да я держусь на этом свете из последних сил!

— А чьи это проблемы, Джордж?

Я сжал переносицу.

— Прекрасно. То есть после мальчишки мы нажрались.

— Это было... — Фред задумался, подбирая слово. — Необходимостью.

Мы двинулись дальше.

— Потом снова телефон, — Фред поднял палец, — тут начинается веселье.

— Вот этого я уже не помню. Мне как память отшибло. Чтобы я еще хоть раз взял что-либо из твоих рук... Ты помнишь, кто звонил?

— Кажется, Трелони.

Я сморщился так, будто у меня по губам провели лимоном.

— Что она несла?

— Ауры, тени, что-то про то, что молодежь перестала ценить символы, — вспомнил Фред, кривясь.

Я кивнул. Мы остановились на перекрестке коридоров. Я уперся ладонью в стену.

— И потом?

— Потом ты ей сказал...

— Стоп, — я поднял руку. — Я? Или ты?

— Ну... в какой-то момент мы уже говорили одновременно.

Я закрыл глаза, чувствуя, как похмелье сжимает голову стальными пальцами.

— Ладно. Что конкретно мы... э... сформулировали?

Фред почесал затылок.

— Что если она хочет, чтобы студенты верили в ее видения...

— Да?

— То неплохо бы, чтобы какое-то из них, так сказать, сбылось.

Я медленно разомкнул веки. Еще медленнее повернул голову к нему.

— И?

Фред сглотнул.

— И мы, ладно, я предложил, ну...

— Что?

— Слегка подыграть судьбе.

— Как же я тебя ненавижу, — я завопил на весь коридор.

Он поднял ладони в жесте капитуляции.

— Это было в угаре, — честно признался он. — Я просто болтал.

Я сделал вдох. Желудок болезненно дернулся.

— Хорошо. И чем ты решил «подыграть»?

Фред отвел взгляд.

— Пирогом.

— Каким?

— Черничным.

— Когда?

— К сегодняшнему завтраку.

Тишина накрыла нас. Я моргнул.

— Черничным.

— Угу.

— Пирогом.

— Да.

— Который должен появиться на завтраке?

— Ну... да.

Я присел на корточки, скатившись по стене, потому что ноги просто отказались держать меня после этих слов.

— Фред. Это же...

— Я знаю.

Я уставился в пол.

— Ебаный в рот, — выдохнул я. — Мы обещали сделать так, чтобы пророчество сбылось.

— Ты прекрасно все формулируешь.

Я поднял на него взгляд. Вот сейчас я ему точно нос сломаю.

— Ладно. И что теперь?

— Теперь мы идем на кухню, — бодро сказал Фред, вытягивая меня за локоть. — Там разберемся.

Мы шли уже минут десять, или час, или три года. Ощущение времени у меня сдохло, так и не родившись. Ноги ныли, сердце стучало глухо, как будто изнутри меня кто-то пытался выбраться ложкой.

Коридор потянулся вниз, воздух стал теплее, чуть влажным. Оттуда тянуло запахом еды. Обычно от этого запаха у меня расправлялись плечи. Сейчас же хочется лечь, закрыть глаза и умереть.

— Джордж, — протянул Фред, вдыхая поглубже, как маньяк в маггловских фильмах. — Ты чувствуешь?

— Чувствую, — выдавил я сквозь стиснутые зубы. — И если ты еще раз вдохнешь так громко, я тебя убью.

Он только ухмыльнулся.

Мы свернули за угол — и вот она, маленькая удача: по коридору нам навстречу шел тот самый наш знакомый эльф. Чуть взъерошенный, нервный. Он вздрогнул, когда увидел нас, уши дернулись, будто он готовился убежать.

И я — впервые за все утро — почувствовал надежду.

— О! — Фред вспыхнул, как новогодняя елка. — Дружище!

Домовик остановился. Смотрел он на нас так, будто мы стояли перед ним голяком и вертели членами, как пропеллерами.

— Мистеры Уизли, — произнес он тоненько, но осторожно. — Доброе утро...

— Да-да, замечательное утро, — перебил Фред. — Слушай, нам очень, вот прям жизненно важно нужен черничный пирог. На завтрак. На весь Хогвартс.

Эльф поморгал. Лицо у него вытянулось. Уши повисли.

— Мы... не можем... — начал он, комкая пальцами край полотенца, служившего ему всей одеждой.

— Пожалуйста, — Фред тут же сделал лицо ангела. — Ты же нас знаешь. Ты же наш любимый.

— Фред, — прошипел я. — Не унижайся.

Он проигнорировал.

— Мы не делаем черничный пирог по утрам, — сказал эльф. — Это... сложно. К тому же осталось не так много времени.

Я сжал переносицу, пытаясь не упасть на него лицом. Фред, наоборот, засиял еще сильнее. Как будто услышал приглашение к диалогу.

— Но ведь можно, ну, чуть-чуть? Маленький? Миниатюрный? Пирожочек? На весь замок...

Эльф замотал головой так резко, что уши хлопнули.

— Нет! Нет, мистеры Уизли. Я не могу. Это... это....

— Что — это? — не выдержал я.

Эльф вздрогнул, поежился, отвел взгляд.

— Я... не могу... сам.

Фред наклонился к нему, словно собирался услышать секрет мироздания.

— Тогда с кем? Давай мы поможем?

Эльф зажмурился. Вздохнул, как будто ему предстояло выдать государственную тайну. Потом открыл глаза и тихо, напряженно сказал:

— Я могу поговорить... с ним.

У меня по спине поползло что-то неприятное. Фред же, наоборот, расправил плечи так, будто выиграл джекпот.

— О! Великолепно! — сказал он. — Тогда веди нас к нему, кем бы он ни был!

Эльф сглотнул.

— Это не очень...

— Веди, — сказал Фред уверенно.

— Фред, — процедил я. — Нам может быть полезно узнать, кто такой «он».

— Да все нормально, — отмахнулся он. — Что эльфы могут сделать страшного?

Эльф тихо охнул, как будто хотел сказать «многое», но передумал. Потом развернулся и неохотно повел нас вперед. И тут я понял, что, видимо, надеяться на конец мучений я начал слишком рано.

Хогвартская кухня никогда не была тихим местом, но утром... Мерлин, тут стоял шум, достойный пыточной камеры. Эльфы носились туда-сюда, мелькали под ногами, тащили кастрюли, полные чего-то бурлящего, дымящиеся сковородки, стопки тарелок. Пара котлов громко шипела, у дальнего стола что-то грохнуло, и сразу пять эльфов рванули туда разбираться.

Фред при этом выглядел так, будто попал в рай. Глаза блестят, плечи расправлены, он вдыхает полной грудью. А я... я сделал ошибку. Я вдохнул.

Запахи ударили одновременно: теплое тесто, сливочное масло, жареная корица, фруктовый сироп, свежесваренный кофе, что-то чуть подгоревшее, что-то сладкое до приторности...

И все это — в одном комке, одном несчастном вдохе, который попал прямо в мой страдающий организм. Все это было одновременно и прекрасным, и отвратительным.

Мы шли между рабочими столами, и кухня все никак не заканчивалась. Она была огромной: длинные ряды деревянных поверхностей, блестящие медные котлы разных размеров, стопки посуды, башни из корзин с фруктами, огромные мешки с мукой и крупами. Воздух был теплый, влажный, полный пара, и от него волосы липли к вискам.

Я заметил, как эльфы, хоть и старались не подавать виду, но замедлились и смотрят на нас косо, словно мы проверяем соблюдение СанПиН. Им явно не нравилось, что мы здесь. А наш знакомый, напротив, даже не думал сбавлять обороты. Я тяжело шагал за ним, Фред же поддавался ритму кухни — иногда подхватывал что-то с краю стола, нюхал, спрашивал, что это, получал молчание в ответ и снова улыбался.

— И все-таки, — протянул он, — ты не хочешь просто сказать, кто этот «он»?

Эльф чуть повел ушами, но даже не обернулся.

— Нельзя.

— Нельзя кому? Нам? Или тебе?

— Нельзя, — повторил он, и шаг его стал еще более быстрым.

Я прищурился. Меня начинало раздражать уже все: кухонный пар, разговорчивость Фреда, тишина эльфа, и сама жизнь как концепт.

Мы наконец-то миновали последние ряды столов — шум остался позади резко, будто кто-то закрыл дверь. Впереди тянулся узкий служебный проход, куда обычные посетители явно не ходят. Там было прохладнее, пахло сырым камнем, мукой и каким-то неидентифицируемым кисло-жареным запахом, который больше всего напоминал смесь вина и сгоревших булочек.

Эльф свернул в один такой проход, потом в другой. Они становились все уже и уже. Фред протискивался легко, а я пару раз задел плечами камень. Полки по бокам были забиты посудой: блестящей, вычищенной, выстроенной как солдаты на параде. Свет от факелов или ламп (я уже не разбирал) отражался от металлических поверхностей и бил в глаза так, будто кухня решила добить меня лично.

— Ты уверен, что это нормальный путь? — пробормотал я, когда эльф вел нас уже третий поворот подряд.

Он коротко кивнул. Чем дальше мы шли, тем сильнее меня напрягало это его «с ним».

«Он там». «Я могу поговорить... с ним».

Почему он так это говорит? Почему не назвать имя? Почему вообще столь пафосный подход?

Я хотел спросить, но, вспомнив предыдущее отсутствие ответов, решил оставить вопрос при себе.

Мы дошли до узкой арки, затянутой плотными синими шторами, и эльф остановился, сжал пальцы, как будто собирался с духом, и тихо сказал:

— Здесь.

Эльф поднял ладошку, будто останавливал поток невидимых мыслей, втянул щеки и сделал глубокий, обреченный вдох. Я приподнял бровь. Фред перекосился в недоумении. Эльф выглядел так, будто сейчас перекрестится, если бы знал, что это такое.

Он шагнул вперед, коснулся рукой шторы, и та медленно поплыла в сторону. Свет внутри был мягким, теплым, странно приглушенным.

— Прошу, — шепотом сказал эльф. — Он... внутри.

Охренеть. Кто там, мать его? Бог кухни?

— Пошли, Джордж, — бодро заявил Фред. — Не будем держать уважаемого кого-то там в ожидании.

Отлично. Просто охуенно.

Мы шагнули внутрь.

Первое, что я заметил, — тишина. Не спокойная, а такая, которая похожа на паузу перед тем, как тебя чем-то огреют. После кухонного грохота и пара эта комната казалась ненормально тихой, будто звук сюда заходить не захотел.

Затем — свет. Теплый, неспокойный. Он исходил от десятков, а то и сотен свечей по всей комнате. То ли от недостачи кислорода, то ли по еще какой-то непонятной для похмельного мозга причине я подумал об инквизиции. Вроде времена прошли, мы, хоть и рыжие, но не женщины, а как-то все равно не по себе от мысли сгореть заживо в огне в подвале среди домовиков.

Комната сама по себе небольшая, но не тесная: широкие стены из темного камня, местами влажные, как будто кто-то раз в час приходит сюда их протирать. Пол гладкий — слишком гладкий. Я пару раз скользнул подошвами и мысленно отправил Фреда в преисподнюю.

По периметру стояли деревянные ящики — старые, но в таком порядке, что было понятно: их не просто ставят, их расставляют. Некоторые помечены мелом, некоторые — ножом. Я на секунду задумался, не разгружают ли здесь трупы неугодных.

Запах... вот он ударил позднее: мука, немного старой ткани, чуть сладкого и где-то в глубине — легкая винная кислинка. Если бы я был менее умирающим, задумался бы, что именно они тут делали ночью. Но я был умирающим.

Ну охуенно, теперь мы в тайном бункере мафии домовиков. Чисто середина обычного школьного утра.

И тут я увидел его.

«С ним» оказалось не кем-то абстрактным. О, Мерлин, я бы не сильно удивился, если после всего этого пафоса там бы оказалась какая-нибудь Моргана Ля Фэй, но нет — перед нами сидел домовик.

Старый, потертый, но явно ухоженный сюртук, длинные уши приглажены назад, и взгляд... ну, он бы на меня не посмотрел, даже если бы я загорелся.

Он сидел прямо в центре комнаты, на перевернутом ящике, как на троне. Перед ним стояли два эльфа с одинаково каменными лицами. Один держал поднос. Второй — тряпку. Тряпка была выстирана до белизны и идеально сложена.

Главный домовик не поднял головы. Даже не шелохнулся. Он просто сидел, сцепив пальцы на коленях, как будто мы его двадцать пятые гости сегодня и он уже знает, что мы скажем, сделаем и попросим.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать — может, представиться, может, извиниться за нарушение спокойствия уважаемого кого-то там, — но Фред меня опередил:

— Доброе утро, уважаемый... сэр?

Домовик лениво, очень, очень медленно поднял взгляд. Я почувствовал, как мои волосы на затылке встали дыбом.

Фред подался ко мне и прошипел:

— Не смотри ему в глаза. Это доминантный самец.

— Он — эльф, а не горилла, — прошипел я в ответ, не отводя взгляда, потому что уже было поздно — наши глаза встретились.

Домовик моргнул — один раз, медленно, как будто этот жест стоил ему усилия и он очень хотел, чтобы мы поняли: он моргает исключительно по доброте душевной, а не потому что вынужден.

— Фредерик Уизли, — произнес он сухим, пониженным голосом, в котором слышалось... разочарование? — И Джордж Уизли.

Прекрасно. Он нас знает. А я все еще не знаю, как зовут его. Удобная позиция для переговоров.

— Да-да! Это мы! — выпалил Фред так, будто нас пригласили на чаепитие, а не на ковер. — И мы пришли... ну... по делу!

Я издал тихий звук, похожий на «Фре-е-ед», но его уже было не остановить.

Два эльфа вокруг главного одновременно повернули головы в его сторону. Я чуть не отшатнулся. Это выглядело так синхронно, будто они роботы. Что за нахуй происходит в этом кухонном картеле?

Главный домовик сцепил пальцы, медленно, аккуратно.

— Мне сообщили, что вы... — пауза такая, что я почувствовал, как стихли даже свечи, — обращаетесь с просьбой.

«Обращаетесь с просьбой». Мы же пришли у него не деньги под процент занимать. И что это за эльфийская телепатия? Как он так быстро узнал?

Фред кивнул.

— Нам нужен черничный пирог.

Вот тогда я понял, что мы официально попали в цирк.

Главный поднял бровь.

— Пирог. — Голос у него стал ниже. — Черничный.

Фред энергично поддакнул, словно озвучивал план государственного переворота.

— Да! Очень срочно! Это важно.

— Важно, — повторил домовик так, будто рассматривал заказ на покушение.

Я почувствовал, как что-то внутри меня сжалось. В основном — печень.

Домовик сделал паузу, долгую, тягучую. Потом произнес:

— Я могу взяться за вашу просьбу.

Фред засиял. Я хотел провалиться в пол.

— Однако, — продолжил домовой, — любая услуга требует ответной любезности.

Я медленно повернул голову к Фреду. Фред — к домовому. Эльфы — вообще никуда.

— Э... какой? — спросил Фред, и я мысленно подписал ему смертный приговор.

— Когда придет время... — произнес он тихо, — я обращусь к вам. Со своей просьбой. — Он поднял глаза. Они блеснули. — И вы мне не откажете.

Фред заморгал. Я перестал дышать.

Ну все. Крестный отец, версия домовиков. Потрясающе. Просто какого хера?

— А сейчас, — продолжил главный, чуть приободрившись, — я распоряжусь о вашем пироге.

Он щелкнул пальцами. Легко. Не громко. Но эльфы рванулись выполнять это, будто их ударили током.

Я подумал, что, если бы он попросил принести ему голову нашего декана, они бы принесли и не моргнули.

— Сделка заключена, — добавил он торжественно.

Фред кивнул.

Спасибо, Фред. Теперь мы должны главе домовиков услугу, которую он озвучит «в нужный час». Это нормально, да? Просто обычная школьная среда.

Домовик вновь сцепил пальцы, глаза его закрылись, и он произнес:

— Теперь вы свободны.

· · • • • ✤ • • • · ·

Холод на поле стоял такой, что пальцы немели даже через перчатки. За ночь ощутимо похолодало. Перед глазами все превращалось в белую муть, а кончики ушей у всех были красные, как тепличные помидоры. В нормальный день я бы даже наслаждался первыми осенними холодами.

Но нормальным этот день не был.

Потому что по какой-то своеобразной шутке судьбы наша внеплановая тренировка проходила вместе со Слизерином.

Лучше бы меня по голове снова бладжером ударили.

Стоило нам подняться в воздух, как эти зеленые ублюдки начали свои приколы. Уоррингтон дважды «случайно» вылетал мне навстречу так, что я едва успевал уйти в сторону; еще чуть-чуть — и у меня была бы новая геометрия, а то и география лица. Пьюси тоже не отставал: один раз пропустил бладжер так, что тот едва не снес Фреду ухо.

Фред, конечно, ржал, что «это они так выражают симпатию», а я только скрипел зубами — знал я их «симпатию».

После очередного виража Пьюси еще и крикнул нам вслед:

— Уизли, еще раз перекроешь мне квоффл — я тебя по траве размажу!

Фред показал ему жест, который в Хогвартсе официально не преподавали. Мне же хотелось просто забить кого-нибудь об штангу.

Я уже с утра был не в том настроении, чтобы видеть их рожи. А теперь вот стоял, слушал их мерзкие шуточки, наблюдал, как Малфой строит свою фирменную «я лучше всех» рожу, и каждый нерв в теле зудел так, будто мне выдали бесплатный билет в ад.

Хотя, надо признать, голова у меня наконец-то перестала пульсировать. Похмелье отпустило, оставив после себя приятную, добрую усталость в мышцах.

Я стоял, опершись на метлу, чуть согнувшись вперед, чтобы отдышаться. Сбоку левую лопатку ощутимо тянуло — мы с Фредом минут двадцать гоняли бладжеры так, что пара новичков, кажется, всерьез задумалась о переводе в библиотечный клуб.

Фред зависал в воздухе чуть выше, волосы разметались в разные стороны. Он закладывал очередной резкий вираж, полностью поглощенный азартом. Щеки у него горели, глаза блестели так, что даже солнце от зависти могло бы выть.

— Слева, дубина! — крикнул я ему снизу.

Он заметил бладжер в последний момент, резко ушел вниз, так что на ветру его мантия вздулась как парус. Исполнил красивый разворот — слишком красивый, чтобы признавать это вслух, — и ухмыльнулся сверху:

— Ты просто хочешь, чтобы я впечатлил тебя снова. Из нас двоих все же я — лучший игрок.

— Я хочу, чтобы ты не разъебал себе голову, — огрызнулся я.

— Это второстепенно! — крикнул он в ответ и снова рванул вверх.

На земле уже топтался Ли — не член команды, а постоянное приложение к любому «там, где Уизли». Он стоял, сутулившись, руки в карманах, воротник куртки поднят. Видно, ветер его тоже задолбал. Он что-то бормотал себе под нос, наблюдая, как Фред чуть не сбил кого-то из слизеринской команды.

Ли заметил мой взгляд, скривился:

— Он сегодня тоже чокнутый? Или это у вас семейное обострение?

— У нас все семейное, — фыркнул я и снова поставил метлу вертикально, помассировав плечо. — Но сегодня да. Особенно чокнутый.

Ветер сорвался и ударил сильнее, заставил меня зажмуриться и отвернуться. Поле было сырым, земля — чуть вязкой. Метлы, когда приземлялись, уходили кончиками в грязь. И Мерлин, хоть это и раздражало, но я чувствовал себя лучше, чем за весь гребаный день.

К счастью, это веселье подошло к концу быстрее, чем я успел бы отморозить себе жопу. Слизеринцы, конечно, строили из себя королей поля, задирая подбородки выше, чем уровень их игры. Гриффиндорцы переговаривались, кто-то стучал перчатками друг о друга, кто-то тряс руками, разгоняя кровь.

Фред медленно спустился на землю. Плечи у него чуть опустились, дыхание выровнялось, но улыбка с лица не сползала вообще.

Он снял защитные очки — на лице остались белые круги вокруг глаз, а все остальное было покрыто смесью пыли и капель пота. Он удовлетворенно фыркнул, откидывая волосы со лба.

— Ли, — начал Фред, — ну что, подумал над моим вчерашним предложением?

Ли закатил глаза так, что я почти услышал скрежет.

— Нет. И давай без твоих больных приколов.

Фред склонил голову набок, прищурился. На его лице появилась полуулыбка.

— То есть ты... все еще не решил? Тебя терзают чувства и общественное одобрение? Понимаю. Это бывает.

Ли приподнял бровь.

— Меня терзает разве что то, что ты существуешь.

Фред сделал шаг ближе. Он чуть вытянул шею вперед, сложил руки за спиной, будто собирался признаться в любви. Его голос стал мягким, обволакивающим:

— И что же ты решил, Ли? Что ты будешь делать со мной?

Я стоял рядом и видел, как у Ли дернулся глаз. Это всегда было его слабым местом: нервный тик, который вылезал, когда Фред начинал свое цирковое представление.

Я бы, может, на секунду и купился на эту пантомиму, подумал, что мой брат и впрямь пытается залезть к Ли в трусы, если бы не знал одного железобетонного факта: Фреду нравятся сиськи.

И не просто «нравятся», как всем нормальным пацанам в семнадцать лет, а нравятся до уровня маниакального коллекционирования, до фанатизма, до священного трепета.

У Фреда дома, под кроватью, в самом дальнем углу стоит коробка. Большая коробка. Таких размеров, что мама наверняка решила бы, что там зимние вещи или старые учебники.

Хуй там (практически буквально) плавал.

Там журналы.

Горы журналов.

Настоящий стратегический запас порнухи на случай внезапного зомби-апокалипсиса.

И это не те дурацкие политкорректные брошюрки, где полуодетые ведьмы томно наливают эль при лунном свете. Это нормальные журналы, от которых несет дешевыми духами, типографской краской и откровенной, неприкрытой похотью. С плотными шуршащими страницами, жирным глянцем и разворотами в стиле «Тридцать способов повеселиться на уик-энде» или «А ты пробовал это в Запретном лесу?».

И Фред эту коробку бережет, как семейную реликвию. Он ее от пыли вытирает, журналы по датам выпуска раскладывает, один раз я даже застал его за «инвентаризацией». Он со сосредоточенным видом и блокнотом в руках сидел, сверял номера, что-то помечал. Я тогда просто развернулся и ушел, потому что некоторые вещи мозг отказывается обрабатывать без стакана чего-то крепкого.

Так что нет, Ли мог не волноваться. Его жопа была в полной безопасности. Пока в мире существовали эти зачитанные до дыр журналы с зализанными уголками, Фреду было абсолютно похуй на все остальное.

— Да пошел ты, — выдохнул Ли, моргнув резко. — Я не собираюсь ни бить, ни ебать тебя. Смирись уже.

Фред вдохнул коротко, резко, будто Ли сказал ему, что их общие дети не от него. Лицо исказилось трагедией на пару секунд. Он приложил ладонь к груди, чуть выгнувшись назад.

— Ли Джордан... как ты мог. Я думал, что мы были чем-то большим друг для друга.

Я не выдержал и фыркнул. Ли просто выдохнул, провел рукой по волосам, явно собираясь уйти отсюда.

Но Фред выпрямился. Он склонил голову, словно признавая поражение:

— Ну что ж... предлагать дважды я не буду.

Его улыбка стала шире.

— А раз ты не намерен...

Ли уже понял. Я видел это по тому, как он слегка отшатнулся, как плечи его дернулись вверх.

— ...тогда я сделаю это сам.

Ли среагировал раньше, чем Фред успел рвануть. Он сделал полшага назад, пятка одного ботинка проскользнула по влажной земле, носок второго зацепился за какой-то камень.

— Фред, не смей! — выкрикнул он высоким, ломающимся голосом.

— Уже поздно, Ли! — победно заявил Фред.

И сорвался с места.

Не побежал — понесся, как бешеный гиппогриф. Мантия у него взвилась, голова наклонилась вперед, плечи поджались. Ли взвизгнул, тонко, по-девичьи, прыгнул в сторону и рванул по полю прочь от него.

Ну началось.

Джордан бежал, размахивая руками, матерясь так, что у ближайшего слизеринца челюсть отвисла. Куртка сковывала движений, сапоги вязли в мокрой земле — и все равно Ли рвал так, будто от этого зависела его жизнь.

— Отстань от меня, больной ты ублюдок! — орал он, оглянувшись через плечо.

— Ли-и-и-и! — ревел Фред, театрально протягивая руку вперед. — Куда ты бежишь, любимый!

Я согнулся пополам от смеха. Сначала тихо. Потом громче. Потом уже не мог остановиться. В груди хрустело от напряжения, живот сводило — я оперся на метлу, потому что ноги дрожали от смеха.

Ближе к центру поля кто-то из новичков отпрыгнул в сторону, едва избежав столкновения с этой гонкой века.

Ветер подхватывал их крики, мотал волосы, бил по щекам. И я вдруг понял: чувствую себя живым. Настоящим. Как будто весь вчерашний вечер, все утро с его похмельем было в другой жизни.

Мой смех чуть стих, когда я увидел движение краем глаза.

Гарри.

Малфой.

Я выпрямился, все еще дыша неровно после приступа хохота, и прищурился.

Они только что столкнулись в воздухе — жестко, по-своему эффектно. Каждый, видимо, решил, что снитч принадлежит именно ему, и приземлился так резко, будто кто-то швырнул вниз.

Гарри стоял, удерживая метлу одной рукой, плечи напряженные, грудь вздымается. Щеки красные, волосы взъерошены еще сильнее, чем обычно.

Малфой в паре шагов напротив — белые волосы растрепаны, пара прядей прилипла ко лбу; он резко их отбросил назад движением, которое, честно говоря, было слишком нервным, чтобы выглядеть высокомерным. Пальцы у него были сжаты в кулак, а подбородок вздернут — классический малфоевский жест «я выше этого».

Они и без того почти соприкасались плечами, но Малфой шагнул ближе, ткнул Гарри в грудь двумя пальцами — коротко, резко.

— Вечно ты, Поттер, лезешь туда, куда тебя никто не звал, — процедил он.

Гарри не отступил. Только хмыкнул, приподнял подбородок.

— А ты бы предпочел, чтобы я тебя игнорировал?

Малфой слегка наклонился вперед.

— Ты думаешь, что можешь все? Что тебе все сойдет с рук?

— А что, мне стоит бояться тебя? Что ты мне сделаешь? — Гарри сказал это тихо, слишком тихо. Его голос просел на полтона. — Папочке пожалуешься?

Секунда паузы. И еще одна. Вот сейчас они должны были начать орать друг на друга, как всегда. Ну или хотя бы швырнуть метлы и попытаться избить друг друга.

Но нет.

Они стояли, дышали одинаково тяжело, одинаково быстро, одинаково злобно. Смотрели друг другу прямо в лицо — слишком прямо. Я невольно хмыкнул, качнув головой.

— Охуеть... — пробормотал себе под нос. — Враги, блять. Коты мартовские.

С поля донесся крик Ли:

— Фре-ед, отста-а-а-ань! Я не хочу ничего делать с тобой или твоим предложением!

А потом ржание Фреда:

— Поздно, Ли! Я уже все решил!

Ну да. Тренировка, мать ее, удалась.

· · • • • ✤ • • • · ·

Поздний вечер в Бюро всегда наступал резко — будто кто-то сверху хлопал в ладоши и выключал остатки суеты по всему Хогвартсу. Снаружи было черно и сыро: ветер гонял по каменной кладке холодные порывы, от которых стены едва слышно стонали. Свет из окон дрожал на мокром дворе, расплываясь неровными бликами по округе. Внутри — тепло, тускло и тихо.

Фред сидел за столом, наклонившись так низко, что челка почти касалась бумаги. Он чертил что-то с бешеной концентрацией: язык высунут, губы поджаты, плечи чуть подняты — значит, дело серьезное. Лопатки под рубашкой дергались всякий раз, когда линия выходила неровной. Он уже третий раз тихо ругался себе под нос, и каждый раз это звучало одинаково устало. В какой-то момент мне стало интересно, что за план капитуляции магической Британии он там вырисовывает, но лезть с расспросами я не стал. Сам покажет.

Я сидел рядом, развалившись, будто мои кости частично расплавились после тренировки. Спина скользила по спинке стула, и он скрипел каждый раз, когда я хоть немного менял позу. Ноги вытянуты, руки болтаются, взгляд упирается куда-то в стену. Я ничего не делал, даже думать не хотел — просто позволял телу быть мертвым грузом. Приятная, честная усталость расползлась по всем мышцам. После утреннего кошмара это было почти блаженство.

Фред молча листал свои заметки, периодически сверяясь с чем-то на другом листке. Локтем он толкал коробку с перьями, и они чуть дребезжали. Его глаза, обычно живые и наглые, сейчас были узкими, сосредоточенными, тяжелыми.

В Бюро пахло чернилами, сухой бумагой и чуть-чуть ментоловой мазью, которой Фред натирал плечо. Тепло от лампы бледно ложилось на его волосы, делая их почти золотыми. Тени от движения руки прыгали по столу.

— Если ты еще раз так громко выдохнешь, — буркнул Фред, не поднимая головы, — я в тебя перо запущу.

— Я вообще дышать хотел перестать, чтобы не мешать, — лениво отозвался я.

— Вот и прекрати. Будет продуктивнее для общества.

Он говорил это на автомате, без злости. Усталость в голосе была такая же настоящая, как усталость в моих руках. Мы оба сегодня вымотались, просто каждый по-своему.

Тишина вытянулась. Я закрыл глаза и почти почувствовал, как начинаю проваливаться в приятное состояние «ничего». Внутри было удивительно спокойно. Настолько, что это само по себе было подозрительным.

И, конечно же — как будто мир ждал именно этого момента. Телефон взвыл. Резко. Звонко.

Я дернулся, ударившись коленом о стол. Фред подпрыгнул, черкнув линию поперек всего чертежа.

— Да твою ж мать, — выдохнул он, глядя на испорченный лист.

— И твою тогда тоже.

Телефон продолжал орать.

Фред скосил на него взгляд, полный ярости и обреченности, а потом, не меняя выражения, взглянул на меня.

— Возьми, — выдохнул Фред, вытягивая шею, — а то я его сейчас выброшу в окно и скажу, что так и было.

— Да-да, конечно, — проворчал я и, не вставая, потянулся к телефону.

Холодный металл неприятно прилип к пальцам.

— Специальное Бюро Решения Нестандартных Ситуаций имени самих себя, Джордж Уизли. Кто мучается на той стороне?

Пару секунд густой тишины. И потом — голос:

— О, конечно! Ну конечно, это опять ты! Ну кто же еще может отвечать таким ужасным самодовольным снисходительным тоном?! Ты хоть когда-нибудь говоришь нормально?!

Я узнал ее мгновенно. Это «опять» было сказано так, будто мы женаты триста лет, и я снова забыл вынести мусор.

— А-а... — Я ухмыльнулся в трубку. — Ну привет, нервная отличница. Не думал, что так быстро соскучишься.

— Я не скучала! Я в твоем смысле вообще не... — она осеклась, запнувшись о собственную гордость. — Просто не хотела оставлять так, как...

— Как ты бросила трубку? — подсказал я сладко. — Ага, прям классно получилось. Мне понравилось.

— Я не бросала! Это было... необходимостью!

— Конечно. Необходимость. Как и позвонить мне снова, — я хмыкнул. — Ты знаешь, это все выглядит как фетиш — назвала меня долбоебом, сбежала, а теперь вернулась на второй раунд.

— Я не так говорила! — она вскрикнула так, что телефон пискнул. — Это были Совершенно другие слова!

— Ага. — Я усмехнулся. — «Безмозглый паяц». — Это не то же самое! — Конечно, не то же. Это еще хуже.

Я наклонился ближе, будто она могла это почувствовать.

— Так вот вопрос: зачем ты снова звонишь тому, кого терпеть не можешь?

Пауза.

— Слушай, если тебе нравится на грабли наступать — я не против. Просто скажи честно: ты мазохистка или что?

— Я не, фу, какой ужас. У меня такого нет! И я вовсе не собиралась разговаривать с тобой. Просто... просто вышло.

— Конечно вышло, — хмыкнул я. — Мазохизм — штука такая. Захочешь — не позвонишь, не захочешь — вот ты здесь.

Фред сбоку фыркнул, но делал вид, что не слушает. Я видел краем глаза, как дернулась у него щека.

— Ты... — она сглотнула. — Ты говоришь так, будто я должна была терпеть твой тон. Твои издевки. В прошлый раз ты вел себя как... как...

— Давай, скажи, — я ухмыльнулся, чувствуя, как в груди поднимается знакомое тепло драки. — Но, чур, что-то новое. Или у тебя запас оскорблений закончился?

Она выдохнула резко, дергано, как будто я ударил ее словом в солнечное сплетение.

— Не смей припоминать это! Ты... ты сам вынудил. Ты издеваешься над людьми, когда они ждут от тебя нормального ответа. Я думала, вы — Бюро. Я думала, вы... что-то делаете.

— Мы и делаем, — я криво улыбнулся. — Задаем вопросы. Типа «чего ты хочешь?». На которые ты, как оказалось, не имеешь ответа.

Тишина на том конце стала ледяной. Я слышал, как она пытается что-то сказать — и замолкает. Воздух трется о мембрану трубки, как ткань о кожу.

— Ты меня не слушал. Ни секунды. Ты все превратил в шутку. Как будто я... развлечение.

— А никто не набирает наш номер с целью поплакать в жилетку. Но ты решила попробовать. Я бы с радостью помог, если бы ты знала, чего хочешь.

— Я не плакала! — это сорвалось у нее слишком быстро. — И если тебе так хочется выставить меня глупой — удачи.

— Никем я не хочу тебя выставлять! Это ты начала, напомню. Позвонила, вывалила на меня свое «я устала быть идеальной», а потом сбежала, как только я спросил, чего ты хочешь. Какая ирония — идеальная девочка не справилась с простым вопросом.

— Ты... ты понятия не имеешь, что значит каждый день жить так, чтобы не разочаровать никого. Ни себя, ни... — она запнулась, будто едва удержала что-то опасное. — Ни тех, кто верит в тебя. И ты... ты смеешься. Издеваешься. Говоришь, что я ма... больная! Что мне нравится это. Ты ничего не понимаешь.

— А ты думаешь, что понимаешь меня? — я скрестил руки на груди. — Ты называешь меня безмозглым только потому, что я не живу в твоем мирке? Потому что я не ломаюсь, когда на меня кто-то давит? Серьезно? Тебе не кажется, что с твоим снобизмом надо к врачу?

— Это не снобизм, а нормальные требования к себе! — она почти сорвалась. — И это тебе стоит лечиться! У меня все нормально!

— Очень похоже на нормально, — я кивнул в воздух, хотя она этого не видела. — Орать на человека по телефону — классика эмоционально стабильных.

Она вздохнула резко, коротко, как будто в меня плюнула.

— Ты невозможный. Просто невозможный. Почему ты все выворачиваешь?!

— Потому что кто-то должен тебя уравновешивать, — ухмыльнулся я.

— Да не надо меня уравновешивать! — возмущенный шепот. — Просто...

— Просто? — я наклонился вперед, локоть с глухим стуком уперся в стол. — Давай, удиви меня.

И вот здесь она сорвалась. Голос вдруг стал тише, но злее, как будто она швырнула нож под дых.

— Я хотя бы признала, что была не права, — процедила она. — А ты? Ты хоть раз был не таким вот... козлом?

Я моргнул. Медленно. Очень медленно.

— Стоп. — Я поднял бровь, хотя она не видела. — Это когда ты признала, что была не права?

— Я... я сказала! — но голос уже дрогнул. — Ну я ведь...

— Ты ничего такого не говорила. — Я усмехнулся. — Ни. Одного. Слова.

Ни «извини». Ни «я была неправа». Даже жалкого «ладно».

— Да сказала я!

— Нет, — я растянул слово. — Не сказала. А теперь пытаешься переписать все, чтобы выглядеть лучше.

— Ты... ты невыносимый идиот!

— Вот! — я щелкнул пальцами. — Это сказала. А вот то, что ты была неправа — нет.

Давай, скажи это сейчас. Всего одно слово. Сможешь?

На том конце было дыхание — короткое, рваное, злое. Я чувствовал, как она закатывает глаза. Как стискивает зубы так, что скулы сводит.

— Это было... низко, ладно?! — выплюнула она наконец. — Я извиняюсь. За «паяца». Прости.

Пару секунд — глухой, рваный воздух.

— Я... — она выдохнула медленно, будто давила на горло рукой. — Я не умею... не умею нормально... — голос дрогнул. Она стиснула зубы. Я слышал. — Я позвонила, потому что думала... что ты поймешь. Что за твоими шутками есть хоть что-то. И знаешь, что? — ее голос стал резким, как хлыст. — Ошиблась.

И — щелк.

Глухой удар трубки о рычаг резанул по нервам как ножом.

Я остался с пустым злым гулом в ухе и собственным дыханием, сбившимся, будто после драки.

Фред медленно поднял глаза от своих чертежей. Ленивая ухмылка растянулась на лице.

— Ну что, — протянул он, — примадонна снова хлопнула дверью? Или это у вас прелюдия такая была?

Я не ответил.

Трубка в руке была теплой. А внутри все еще кипело.

Фред откинулся на спинку стула, вытянул ноги и с самым довольным видом в мире почесал шею.

— Ты прям магнит для плакальщиц, Джордж. Поздравляю.

— Пошел ты, — буркнул я, но без злости. Мне просто было... странно.

Внутри все звучало гулко, как в ведре: раздражение, злость, какое-то тугое непонимание.

Фред скосил взгляд на мои пальцы — я сжимал трубку слишком сильно, костяшки побелели. Он хмыкнул.

— Ты еще ее защищать начни, — сказал он и поднялся, потягиваясь. Позвонки хрустнули.

— Хотя нет, погоди, это уже происходит. Ужас.

Я поднял голову и уставился на него. Он лишь расцвел еще шире.

— Ладно, все-все, не смотри на меня как на жабу в подземелье, — он поднял ладони в притворной сдаче. — Я понял. Вам надо пространство. Ты, телефон и твоя звонящая истеричка.

— Она не...

— Не истеричка? — он чуть склонил голову. — А кто? Девушка, которая рычит на тебя, потом ревет, потом бросает трубку, потом снова звонит, потому что, цитирую тебя, «мазохистка»?

Звучало крайне херово, когда он это все произносил.

Фред словно прочитал мою реакцию, прикусил щеку, сдерживая смешок, и продолжил уже с другим оттенком — шелковым, фальшиво невинным:

— Кстати, Анджелина звала... хм, позаниматься.

Он сделал губами движение, как будто собирался свистнуть, но удержался.

— Так что я пойду. Ты тут... страдай. Жди. Думай о ней. Что вы там делаете, я не лезу.

— Сдохни, — сказал я, не поднимая глаз.

— Целую! — кинул он и выскользнул за дверь, не забыв хлопнуть ею чуть громче, чем нужно.

Тишина опустилась резко, как занавес. Сначала она давила на уши, потом стало чуть легче. Точно тот момент, когда визг прекращается, и ты еще чувствуешь его звоном в голове.

Я положил трубку на место. Посмотрел на нее. Пальцы все еще были напряженными, готовыми снова вцепиться.

Честно — я злиться уже не мог.

Раздражение рассыпалось как пепел. Остался только странный тянущий комок под ребрами. Что-то вроде... ожидания? Интереса? Непонятной пустоты, которую очень хотелось снова заполнить голосом.

«Она же не перезвонит», — сказал себе.

Конечно, не перезвонит.

Гордая. Упрямая. Укусила себя за язык, выдала извинение и убежала.

Не должна позвонить.

Но я все равно сидел, чуть наклонившись вперед, локтем упершись в стол, взгляд — на телефон.

Минуты тянулись. Воздух в комнате был теплым, стул поскрипывал, а за окном ветер бился в стекло.

Прошла минута.

Вторая.

Третья.

Тишина давила.

Я даже поймал себя на том, что дышу осторожно — чтобы не спугнуть то самое если вдруг.

И как только я сказал себе: «Хватит. Это глупо», — телефон взвыл. Так, будто смеялся с меня.

Я подался вперед, быстрее, чем стоило, и схватил трубку так резко, что чуть не опрокинул телефон.

Гудение мембраны дрогнуло — и там, на том конце, я услышал дыхание. Неровное. Осторожное. Почти испуганное. Как будто она стояла, уткнувшись лбом в стену, и решала: говорить или бежать снова.

Я медленно откинулся назад, прижал трубку плечом и устало провел ладонью по лицу.

— Ну? — тихо сказал я. — Ты либо дышать позвонила, либо все-таки что-то хочешь сказать.

Она фыркнула.

— Я... не хотела, чтобы все так закончилось, — начала она, и голос дрогнул. — Снова...

— Да ну? — я скривил губы. — А я думал, финальное «ошиблась» было вполне убедительным.

— Хватит, — резко перебила она. — Не надо... вот этого.

— Чего именно? Моего существования?

— Твоей интонации! — взвилась она. — Ты специально... специально все так говоришь, будто я маленькая и глупая!

— Ты сама сказала, что ошиблась, — напомнил я. — Я вообще сидел молча. Ты ушла от разговора, как обычно.

На том конце кто-то зло втянул воздух.

— Я не ухожу от разговора.

— Да? — я поднял бровь. — А как это называется? Арт-перформанс?

— Это не... — она закашлялась от злости, — это была эмоциональная перегрузка!

Я хмыкнул.

— Удобная штука. Надо будет попробовать. Как только Фред меня бесить начнет — дам ему между глаз и скажу, что «перегрузка».

— Ты издеваешься?

— Возможно.

Она замолчала. Несколько секунд — только дыхание, чуть гортанное, нервное, будто она ходит туда-сюда, наступая на собственную злость.

И потом совершенно тихо:

— Я... извинилась. Значит, я стараюсь. А ты... ты хотя бы мог перестать вести себя как...

— Осторожно, — перебил я. — Ты уже выбрасывала боезапас сегодня.

— Как... как козел, — выдавила она.

Я усмехнулся.

— Вот. Это уже ближе к нормальному общению.

Она ткнула в меня голосом, колко:

— Нормальному для кого? Для тебя?

— Ну уж точно не для тебя, мисс идеальная-до-скрежета-зубами.

— Замолчи.

— Да я со всей лаской, — я развел свободной рукой в воздухе. — Ты когда не орешь, я аж теряюсь.

Она сдавленно выдохнула.

— Почему... почему мы вообще так разговариваем? — спросила она внезапно. — Почему все превращаем в ругань?

Я поймал себя на том, что тоже чуть сжимаю челюсть.

— Потому что ты приходишь уже взорванная, — ответил я. — А я... не умею молчать в ответ.

— Ты никогда не молчишь, — пробормотала она.

— И слава Мерлину, — я откинул голову. — Иначе умер бы от скуки с тобой.

Ее тихий смешок сорвался неожиданно — короткий, нервный, но настоящий.

— Ты — ужас, — сказала она.

— Да, — согласился я. — Но ты же все равно позвонила.

Еще пауза. Уже не колючая. Уже не такая ледяная.

— Потому что я не все сказала, — наконец призналась она. — И я не люблю заканчивать на плохом.

— Странно, — я стукнул пальцем по корпусу телефона. — По первому звонку так не скажешь.

— Замолчи, Уизли.

Но сказала она это мягко.

Я чуть подался вперед, локтем упираясь в стол, пальцами играя шнуром, который уже начинал греться от моих рук.

— Ну ладно, — протянул я лениво. — Тогда раз ты вернулась досказать... говори. Что там у тебя еще осталось?

— Это глупость.

— Люблю глупости.

— Мой... друг. — Она споткнулась о слово. — Когтевранец. Он сказал, что у меня нет... нормальных эмоций. Что я все время веду себя как... будто я не человек.

— А он что, идеальный пример человечности? — фыркнул я. — Когтевранец же. У них там факультетская болезнь — все знать и всех учить.

Она неожиданно рассмеялась:

— Это почти правда.

— Это чистая правда. — Я хмыкнул. — Они такие: либо гениальные ублюдки, либо ублюдки, считающие себя гениальными.

Она опять рассмеялась — чуть громче, чуть свободнее. И потом сказала почти автоматически:

— Я тоже когтевранка, если что.

Я поднял брови.

— Вот оно как, — протянул я. — Значит, ты — из касты умников?

— Не называй нас так.

— Конечно, конечно, — ухмыльнулся я. — Из касты гениальных ублюдков.

— Уизли!

— Что? Это комплимент.

Она что-то проворчала неразборчиво, но по тону я понял — улыбается.

— И вообще, я не считаю тебя безэмоциональной. Как раз таки наоборот.

Несколько секунд тишины. На этот раз — теплой, как одеяло.

— Знаешь... — она тихонько выдохнула. — Он говорил, что я слишком много на себя беру. Что устаю, а делаю вид, будто нет. Что я не даю себе права быть обычной.

— А ты? — я осторожно откинул голову на спинку стула. — Даешь?

Она молчала. Долго.

— ...иногда, — прошептала она едва слышно. — Только иногда.

И это признание — почему-то — ударило сильнее, чем крики. Чтобы не дать моменту стать слишком хрупким, я поддел:

— Значит, ты не робот. Поздравляю.

— Иди к черту.

— Уже был, понравилось.

Она засмеялась снова. На этот раз — ровно, глубоко.

— И все равно, — сказала она тише, — я позвонила не только из-за... этого. Я сегодня... просто сорвалась, — призналась она, выдавливая слова медленно, как если бы они застревали где-то под ребрами. — На тебя. На всех. На себя. Я ненавижу, когда я... такая.

Пауза.

— И мне стыдно.

Меня будто ударили мягким мешком с чем-то тяжелым. Не больно, но ощутимо.

— За что? — спросил я, удивляясь, что голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовал.

— За... — она фыркнула с досадой. — За все. За то, что я не смогла нормально объяснить, за то, что бросила трубку. За то, что назвала тебя так... гадко. И за то, что ожидала от тебя больше, чем имела право.

Вот это уже было честнее, чем извинение.

— Ого, — я хмыкнул. — Ты когда так говоришь... почти кажется, что ты нормальная.

Она фыркнула. Но не зло. Явно поняла, что я шучу.

— Не привыкай.

— Да ладно, мы отлично сработались, даже когда ты почти ненормальная.

— Мы? — она повторила со смешком. — Уизли, не наглей.

— Что? — я обиженно вскинул брови, хотя она не видела. — Мы уже провели с тобой больше времени, чем с половиной наших клиентов. Это почти... дружба.

— О, Мерлин. Нет. Нет. Даже не думай.

— Ладно, ладно. Оставим это как... вынужденное сотрудничество эмоционально нестабильных лиц.

Она рассмеялась.

— Знаешь... — сказала она спустя несколько секунд. — Ты не такой тупой, как делаешь вид.

— Спасибо, — протянул я. — А ты не такая ледышка, как хочешь казаться.

— Я не ледышка.

— А ты не знаешь, как это звучит, когда человек говорит «я не ледышка» ледяным тоном.

Она тихо хмыкнула.

— Ты — кошмар.

— Да. Но смешной.

— Иногда, — она сделала паузу. — Иногда даже... терпимый.

Сердце почему-то подпрыгнуло. Я сделал вид, что это — от усталости.

— Ого, — сказал я тихо. — Высшая похвала от когтевранки.

— Не заигрывай.

— Даже не думал.

— Лжец.

Снова тишина. И тут я понял — если сейчас не спросить, потом вообще не решусь. Я медленно провел пальцем по шнуру телефона и спросил:

— Слушай... одна мелочь.

— Какая?

— Как тебя зовут?

Она мгновенно напряглась. Я услышал — прямо услышал, — как у нее изменилось дыхание.

— Я... — короткая пауза. — Я не скажу.

— Почему?

— Просто... не скажу. Не сегодня. Не сейчас.

— Я же все равно узнаю.

— Может быть. Когда-нибудь.

— Ты боишься?

— Я... — она выдохнула. — Не спрашивай так.

Я замолчал. И впервые не для того, чтобы поддеть, а чтобы дать ей пространство. С той стороны послышался тихий дрожащий выдох. Потом еще один, глубже.

— Извини, не хотел тебя смутить. Ты же знаешь. Я — кошмар.

— Да, — она почти улыбнулась голосом. — Но сегодня ты не такой уж...

— Кошмарный? — уточнил я.

— Возможно, — она смягчилась. — Но не обольщайся.

— Даже не собирался, — я пожал плечами. — Моего эго на двоих хватит.

Она тихо фыркнула. На секунду мне показалось, что мы сидим где-то рядом, плечом к плечу, в коридоре Хогвартса после слишком долгого дня.

— Мне пора.

— Ага... — протянул я. — Конечно. Бегите по делам, мисс Анонимность.

— Не начинай.

— А я и не начинаю, — я улыбнулся. — Просто констатирую факт: тот, кто бросает трубку — ты.

Она издала то ли смешок, то ли возмущенный вздох.

— Это было один раз.

— Дважды, — поправил я. — Если учитывать сегодняшний.

— Ладно... дважды. И... — она замялась, голос стал мягким, опасно мягким. — Сегодня я не хочу вот так заканчивать.

Это прозвучало так, что у меня внутри что-то хрустнуло и сместилось.

— Тогда заканчивай по-другому, — тихо сказал я.

Она медлила.

— Спасибо, — сказала она наконец. — За то, что... не добил меня сегодня.

— Еще добью, не переживай, — я хмыкнул. — Я просто даю фору.

Она рассмеялась — тихо, искренне, нежно. Та-а-ак, Джордж, тормози.

— Спокойной ночи, Уизли, — сказала она неожиданно мягко.

Я хотел сказать что-то колкое. Ерунду какую-нибудь. Но слова застряли. И вышло совсем не то, что я планировал:

— Спокойной ночи... мисс-инкогнито.

— Я перезвоню. Когда захочу, — добавила она.

— А я же все равно узнаю твое имя, — напомнил я.

— Угу, — ответила она. — Попробуй.

Щелчок.

Примечания:

Простите, что главы не было так долго — жизнь внезапно решила выдать мне побочный квест, и до клавиатуры удавалось добраться реже, чем хотелось. Спасибо, что дождались.

Судя по прошлой активности в комментариях, Анонимка вас заинтересовала куда сильнее, чем я ожидала — и это приятно удивляет. Могу сказать лишь три вещи:

— это не Гермиона;

— она уже мелькала в тексте;

— и ее роль в тексте будет уж точно не последней.

Ну и, наконец, СБРНС впервые по-настоящему «вышло на дело» в самом прямом смысле. У Фреда и Джорджа скучных дней не бывает.

И вот что мне самой интересно — как вы думаете:

что попросит домовик в ответ на свою «услугу»?

и куда могут зайти отношения Ли и Фреда? (шутка, вот правда шутка)

Ну и по классике: кто позвонит в Бюро следующим? Какая новая нелепая или безумная проблема попадёт в руки Фреду и Джорджу?

Люблю читать ваши версии — иногда они попадают так близко, что становится страшно. А если будут какие-то сверх необычные, я бы с радостью обсудила их в тг.

Ссылка на тг: https://t.me/we_a_slay

С нетерпением жду всех там!