2

В комнате было душно и пахло яичницей. Я откинул одеяло, встал с постели, распахнул шторы и открыл окно настежь, чтобы избавиться от этого запаха, кажущегося теперь тошнотворным.

Сквозь открытое окно брызнул свет. Я сощурился. Хоть солнце и было заперто за тяжёлыми тучами, но для моих глаз всё равно слишком ярко. Холодный воздух немного взбодрил и успокоил меня. Только вот легче всё равно не становилось.

Я поднял с пола джинсы, футболку и носки. Оделся. Там же, под окном рядом с батареей, я увидел сковородку. Открыл крышку. Пустая. Блестит от масла. Внутри лишь плоская тарелка с хлебными крошками. Я закрыл крышку и отнёс сковородку в кухню, бросил в раковину к остальной грязной посуде. Вернулся в комнату. На кровати лежала девушка. Её не разбудил ни свет из окна, ни холодный, промозглый ветер. Теперь её вообще ничто не потревожит. Потому что она мертва.

Её звали Катя, но это часов как пять уже не имеет никакого значения. Одежда того-что-раньше-было-Катей аккуратно сложена на журнальном столике. Джинсы, тёмно-серая футболка, свитер, симпатичные белые носочки со спанч Бобом, лифчик — всё это ей больше не понадобится. И я не представляю, что мне с этим делать.

Чёрные волосы того-что-раньше-было-Катей, разбросанные по подушке, напоминали некую мифическую птицу, облик которой внушает страх, трепет и благоговение. Быть разорванным в клочья когтями такой птицы — это смерть преисполненная блаженства. Я бы хохотал, видя как разлетаются ошмётки моей плоти, и ревел от восторга. Такая смерть заслуживает того, чтобы быть запечатлённой на холсте величайшего художника всех времён и народов. Жаль только, что он наверняка давно уже мёртв. И потому хочется хотя бы заглянуть в глаза такой птице. Быть может в их бездонной глубине удастся отыскать ответы на извечные вопросы. И обрести наконец покой, установить гармонию в душе, усмирить мятежный дух что изводит себя вечными и бесполезными метаниями.

Как странно, что меня непреодолимо тянет к тому-что-раньше-было-Катей. Но несмотря на всю странность я всё же поддаюсь. Ложусь рядом, прижимаюсь к ней, обнимаю её и зарываюсь носом в волосы. Они по-прежнему пахнут столь же чудесно. Таинственный аромат, похожий на дурманящий напиток, мягкий и нежный, но терпкий в то же время. Он оставляет на языке вкус ягод, пряностей и трав, вкус свежих утренних лучей летнего солнца, вкус чистого ночного неба полного ярких звёзд; он обволакивает горло и падает дальше вниз, зажигает сердце, обжигает желудок. Смешивается с кровью. Разносится по всему телу. Расслабляет мышцы, облегчает голову. И вот ты уже паришь на мягком облаке, которое отнесёт тебя туда, где живут твои мечты.

Я вдыхал их аромат всё глубже, надеясь, что это меня спасёт, и рыдал. Нет, я не оплакивал смерть того-что-раньше-было-Катей, ибо смерть её была воистину прекрасной. Я рыдал, потому что чувствовал как с каждым вдохом этот аромат ускользает от меня, растворяясь в черноте жестокого небытия.

Тело её было холодным и каменистым, я словно обнимал груду кирпичей. И когда это ощущение стало сильнее аромата её волос, я встал, вытер слёзы, прокашлялся. Пошёл в ванную, умыл лицо. И стал думать, что мне делать с телом того-что-раньше-было-Катей.