12

— Прощай, Лилиан, — сказал он.— Прости меня, Борис.— В любви нечего прощать.Он улыбался.* * *У Лилиан не было времени собраться с мыслями; явилась сестра и позвала ее к Далай-Ламе.От профессора пахло хорошим мылом и специальным антисептическим бельем.— Я видел вас вчера вечером в «Горной хижине», — начал он холодно.Лилиан молча кивнула.— Вы знаете, что вам запрещено выходить?— Конечно, знаю.Бледное лицо Далай-Ламы приобрело на секунду розоватый оттенок.— Значит, по-вашему, все равно, подчиняетесь вы этому или нет. В таком случае мне придется просить вас оставить санаторий. Быть может, вы подыщете себе другое место, которое будет больше соответствовать вашим вкусам.Лилиан ничего не ответила; ирония Далай-Ламы обезоружила ее.— Я говорил со старшей сестрой, — продолжал профессор, который воспринял ее молчание как выражение испуга. — Она мне сказала, что это уже не в первый раз. Она вас неоднократно предупреждала. Но вы не обращали внимания. Подобные вещи подрывают нравственные устои санатория…— Понимаю, — прервала его Лилиан, — я покину санаторий сегодня же вечером.Далай-Лама был ошарашен.— Это не так уж спешно, — ответил он, помедлив. — Вы можете обождать, пока не подыщете себе что-нибудь другое. А может, вы уже подыскали?— Нет.Профессор был несколько сбит с толку. Он ожидал слез и просьб еще раз попытаться простить ее.— Почему вы сами разрушаете свое здоровье, фрейлейн Дюнкерк? — спросил он наконец.— Когда я выполняла все предписания, мне тоже не становилось лучше.— Разве можно не слушаться только потому, что вам вдруг стало хуже? — сердито воскликнул профессор. — Это глупость, гибельная для вас! — продолжал бушевать Далай-Лама, считавший, что, несмотря на суровую внешность, у него золотое сердце. — Выбросьте эту чепуху из вашей хорошенькой головки!Он взял ее за плечи и тихонько встряхнул.— А теперь идите к себе в комнату и с нынешнего дня точно выполняйте все предписания.Движением плеч Лилиан освободилась от его рук.— Я все равно нарушала бы предписания, — сказала она спокойно. — Поэтому я считаю, что мне лучше уехать из санатория.Разговор с Далай-Ламой не только не испугал ее, но, наоборот, укрепил ее решимость. Он, как ни странно, уменьшил ее боль за Бориса, потому что у нее вдруг не оказалось выбора. Она почувствовала себя так, как чувствует себя солдат, который после долгого ожидания получил наконец приказ идти в наступление. Пути назад не существовало. Неотвратимое уже стало частью ее самой, подобно тому, как приказ о наступлении уже содержит в себе и солдатскую форму, и грядущую битву, и, быть может, даже смерть.— Не создавайте лишних хлопот, — бушевал Далай-Лама, — ведь здесь нет другого санатория, куда же вы денетесь?..Он стоял перед ней, этот большой и добрый бог санатория, становясь все нетерпеливей: он предложил ей уехать, а эта упрямая кошка поймала его на слове и ждет, чтобы он взял его обратно.— Наши правила — а их совсем немного — установлены в ваших же интересах, — горячился он. — До чего бы мы докатились, если бы в санатории царила анархия?! А как же иначе? Ведь здесь не тюрьма, или вы другого мнения?Лилиан улыбнулась.— Я согласна с вами, — сказала она. — Теперь я уже не ваша пациентка. Вы можете опять говорить со мной как с человеком. А не как с ребенком или с арестантом.

Чемоданы были упакованы. «Уже сегодня вечером, — думала Лилиан, — горы будут далеко позади». Впервые за много лет ее охватило чувство безмерного, смутного ожидания — она ждала не чего-то несбыточного, не чуда, которого надо дожидаться годами, она ждала того, что произойдет с ней в ближайшие несколько часов, Прошлое и будущее пришли в неустойчивое равновесие; Лилиан чувствовала не одиночество, а отрешенность от всего. Она ничего не брала с собой и не знала, куда едет.Она боялась, что Волков придет опять, и в то же время желала увидеть его еще раз. Вдруг за дверью послышались царапанье и тихий лай. Лилиан открыла. В комнату вбежала овчарка Волкова. Собака любила ее и часто приходила без хозяина, но сейчас Лилиан решила, что Борис с умыслом послал к ней собаку. Однако Волков не появлялся.Закрыв дверь, она кралась по белому коридору, как вор, пытающийся скрыться. Она надеялась незаметно прошмыгнуть через холл, но старшая сестра поджидала ее у лифта.— Профессор велел еще раз передать вам, что вы можете остаться.— Спасибо, — сказала Лилиан и пошла дальше.— Будьте благоразумны, мисс Дюнкерк. Вы не знаете, в каком вы состоянии. Сейчас вам нельзя менять климат. Летом — может быть…Лилиан продолжала идти.Несколько человек, сидевших за столиками для игры в бридж, подняли головы; больше в холле никого не оказалось — в санатории был мертвый час.Борис не пришел. Хольман стоял у выхода.— Если уж вы непременно решили ехать, то поезжайте хотя бы по железной дороге, — сказала старшая сестра.Лилиан молча показала ей на шубу и шерстяные платки. Крокодилица сделала презрительный жест.— Не спасет! Вы что же, стараетесь нарочно погубить себя?— А кто этого не делает? Мы поедем медленно. Да и ехать не так уж далеко.Ей оставалось сделать еще шаг.— Вас предостерегли, — произнес ровный голос рядом с ней. — Мы не виноваты, и мы умываем руки.И хотя Лилиан было не до смеха, она все же не могла не улыбнуться. Последняя штампованная фраза Крокодилицы спасла положение.— Зачем вам мыть руки, они у вас и так стерильные. Прощайте! Благодарю вас за все.Она вышла. Снег так сильно искрился, что слепил глаза.— До свиданья, Хольман!— До свиданья, Лилиан. Я скоро последую за вами.Она взглянула на него. Хольман смеялся. «Слава богу, — подумала она, — наконец-то мне не читают нравоучений». Хольман закутал ее в шубу и в шерстяные платки.— Мы поедем медленно, — сказал Клерфэ. — Когда солнце сядет, опустим верх. А от ветра вы пока защищены с боков.— Хорошо, — ответила она. — Можно уже ехать?— Вы ничего не забыли?— Нет.— Впрочем, если и забыли, вам пришлют.Эта мысль не приходила раньше в голову Лилиан, и она утешила ее. Ведь Лилиан считала, что с отъездом оборвутся все нити, связывающие ее с санаторием.— Да, в самом деле, можно попросить, чтобы прислали, — сказала Лилиан.