10

— Ну, как? Начнем с сегодняшнего дня? — спросил Рихтер.— Нет, — рассеянно ответила Лилиан, — теперь это уже не имеет смысла. Мне здесь осталось жить недолго.— Вы уезжаете?— Да, уезжаю.«Что я говорю?» — испуганно подумала она.— Вы выздоровели?Хриплый голос старика прозвучал сердито, как будто Лилиан обманула его и решила дезертировать.— Я не уезжаю насовсем, — поспешно сказала она. — Я уезжаю лишь на короткое время. Я вернусь обратно.— Все возвращаются обратно, — прохрипел Рихтер, успокоившись. — Все.— Передать ваш ход Ренье?— Бесполезно. Можно считать, что я уже сделал ему мат. Скажите Ренье, что лучше начать сначала.«Да, — подумала она, — начать сначала».После обеда Лилиан уговорила молоденькую сестру показать ей последние рентгеновские снимки. Не успев как следует закрыть дверь, Лилиан вытащила из конверта темные снимки и принялась разглядывать их против света. Она не очень-то разбиралась в них, но помнила, как Далай-Лама несколько раз показывал ей затемнения и темные пятна. В последнее время он этого больше не делал.Лилиан смотрела на снимки, на их блестящую серо-черную поверхность; от них зависела ее жизнь.Вот ее плечевая кость, вот позвонки, ребра, весь ее скелет, а в промежутках то зловещее и неясное нечто, что зовется здоровьем или болезнью. Она вспомнила свои прежние снимки, вспомнила расплывчатые серые пятна на них и попыталась найти их вновь. Она разыскала эти пятна, и ей показалось, что они увеличились.Лилиан резко обернулась. Теплый свет мирно струился из-под золотистого абажура. В комнате было тихо, но Лилиан почудилось, что тишина ждет ответа на вопрос, неведомый ей. Она повернулась к зеркалу.— Ну, так что же? — раздался за ее спиной голос молоденькой сестры. Неслышно ступая на резиновых подошвах, сестра вошла, чтобы забрать снимки.— В последние два месяца я потеряла два кило, — сказала Лилиан.— Нельзя быть такой беспокойной. И надо есть побольше. Вы ведь уже очень неплохо поправились.— Скажите, а вы когда-нибудь болели?— Нет, никогда, если не считать кори и скарлатины. Ну, да и вы скоро поправитесь, — по привычке затараторила девушка. — Небольшие рецидивы всегда возможны. Особенно зимой.— И весной, — с горечью сказала Лилиан. — И летом. И осенью.— Надо быть поспокойнее. И выполнять предписания профессора!— Да, я так и сделаю, — сказала Лилиан, вдруг потеряв терпение.— Вам надо побольше есть. Тогда вы быстро наберете эти несколько кило. — Сестра уже стояла в дверях. — Начните с сегодняшнего вечера. На ужин у нас шоколадное суфле с ванильным соусом.* * *Сестра ушла, а Лилиан все еще стояла неподвижно. Неужели это та же самая комната, какой она была минуту назад?В дверь постучали. Вошел Хольман.— Клерфэ завтра уезжает. Сегодня ночью — полнолуние. Поэтому в «Горной хижине», как обычно, будет праздник. Давайте удерем и отправимся с ним наверх? Ведь это последний вечер с Клерфэ. Будет очень грустно провести его здесь. Пойдете с нами?Лилиан не ответила.— Долорес Пальмер и Шарль Ней тоже хотят идти, — сказал Хольман. — Если мы улизнем отсюда часов в десять, то как раз поспеем к фуникулеру. Он работает сегодня до часу ночи.— Вы изменились, — с неприязнью сказала Лилиан. — Раньше вы были так осторожны.Хольман засмеялся.— И опять буду! Начиная с завтрашнего вечера. Клерфэ уедет, и снова наступит тишь и гладь. С завтрашнего вечера я стану самым послушным, самым осторожным пациентом. А вы нет? Ну, так как же, зайти за вами в десять?— Да.— Хорошо. Значит, мы сегодня празднуем.— Что именно? — спросила Лилиан.Хольман оторопел.— Каждый что-нибудь свое, — сказал он затем. — Что мы еще живы. Что приехал «Джузеппе». Что наступило полнолуние.— И что завтра мы опять станем идеальными пациентами.— Ну что ж, я согласен и на это!Хольман ушел.«Завтра, — думала Лилиан. — Завтра привычная санаторная рутина бесшумно поглотит все, как мокрый снег, который безостановочно падает в эту гнилую зиму, мягкий и тихий, засыпающий и заглушающий все живое… Только не меня, — думала она. — Только не меня!»* * *«Горная хижина» ярко светилась. Она была расположена высоко над деревней; раз в месяц, в полнолуние, ее не закрывали всю ночь, и посетители разъезжались с факелами.Для больных санатория праздники в «Горной хижине» были своего рода маскарадами. Шарль Ней и Хольман наклеили себе усики, чтобы их нельзя было узнать. Красавица Долорес Пальмер накинула на волосы кружевной шарф и прикрыла лицо вуалеткой.Лилиан не захотела надеть ни шарфа, ни вуали. Она была в своих обычных синих брюках и меховом жакете.Лилиан выглядела очень взволнованной. В ночи было что-то драматичное: луна то выплывала из-за рваных облаков, то снова скрывалась за ними, тени от облаков ложились на белые склоны, и склоны оживали — казалось, гигантские фламинго с мощными крыльями летают над землей.— Когда вы уезжаете? — спросила Лилиан Клерфэ.— Завтра после обеда. Хочу до наступления темноты проехать перевал. — Он посмотрел на нее. — Поедете со мной?— Да, — ответила она.Клерфэ засмеялся; он ей не поверил.— Хорошо, — сказал он. — Только не берите много вещей.— Мне много не нужно. Куда мы поедем?— Прежде всего мы избавимся от снега, который вы так ненавидите. Проще всего поехать в Тессин на Лаго Маджиоре. Весна идет оттуда. Сейчас там уже все в цвету.— А потом куда?— В Париж.— Хорошо, — серьезно сказала Лилиан.— Боже мой, — прошептал Хольман. — Пришел Далай-Лама! Вот он, стоит в дверях.Все четверо поглядели на профессора, бледного, с лысиной во всю голову, в сером костюме. Он обозревал веселую суматоху, царившую в «Горной хижине». Потом повернулся и направился к столику, стоявшему слева, неподалеку от двери.— Может, нам лучше исчезнуть? — с беспокойством спросил Хольман.— Он вас не узнает, — сказала Лилиан. — Из-за усов.— А вас? И Долорес?— Мы можем сесть так, что он будет видеть Лилиан и Долорес только со спины, — сказал Шарль Ней. — Тогда он и их не узнает.— Все равно узнает. У него не глаза, а рентгеновский аппарат. Но попробовать можно. Сядьте на мое место, Лилиан.