Том 2. Глава 31. Луань и феникс

В городе Наньбао, где жизнь бурлила и кипела, как в огромном котле, на центральном рынке каждый день происходило настоящее волшебство. Люди приходили сюда не только за товарами, но и чтобы окунуться в мир ярких красок, музыки и удивительных историй.Бродячие артисты показывали здесь красочные представления. Их трюки, танцы и песни были подобны искрам, которые разлетались по площади, притягивая взгляды всех, кто проходил мимо. Уличное искусство было настолько захватывающим, что зрители замирали в восторге, словно завороженные.Каждый день на площади оживали удивительные истории, рассказанные в пьесах. Мелодии песен, льющиеся из уст артистов, трогали самое сердце, заставляя людей чувствовать одно и то же — радость, грусть или восхищение.Со временем, проникнувшись деятельностью творцов, местные жители решили сделать что-то большее для них. На рыночной площади, где раньше царила только суета и шум, возникла скромная деревянная сцена. Она была простой, но в её грубых досках скрывалась целая история, созданная с любовью и старанием. Каждый вечер площадь становилась центром притяжения, где артисты продолжали творить свои чудеса, а зрители — наслаждаться этим удивительным зрелищем.

В тот солнечный весенний день на сцене выступала семья бродячих артистов. Их номера были яркими и занимательными, но особое внимание привлекал сын, виртуозно игравший на баньху.— Он снова здесь, — прошептал молодой человек, с тревогой оглядывая толпу.Музыкант был одет в яркие цвета, словно птица в брачный период. Трудно подобрать более красочную метафору, ведь его наряд, сшитый из разноцветных лоскутов, которые его мать достала невесть где, представлял собой воплощение звенящей пошлости, в отличие от дорогих и изящных костюмов актеров императорской оперы. Но что можно ожидать от бродячих артистов? Ничто так не привлекает местных зевак, как яркая одежда и грим.Сегодня молодой человек выступал только с игрой на баньху, поэтому его наряд был более сдержанным, чем у его товарищей по сцене, которые щеголяли в пёстром тряпье и самодельных масках зверей и не только.— Это богатый господин, он щедро платит. Ему нравится твоя игра, — с улыбкой ответила женщина в одеянии, похожем на облачение жрицы.— Меня смущает его присутствие. Боюсь, что скоро моя игра станет хуже, ведь струны совсем истончились, — с этими словами молодой человек, взяв в руки свой старенький инструмент, поморщился.Под аплодисменты публики музыкант вышел на сцену. Сегодня здесь было меньше людей: мужчины, лениво развалившиеся в тени, женщины с мешками риса, мяса и овощей и чумазые дети, вихрем бегающие вокруг. Рынок привлекал самую разную публику, но среди серых лиц сверкали янтарные глаза молодого человека, полные любви к окружающим.— Приветствую вас! — воскликнул артист, обращаясь к зрителям. — Прекрасная погода, не правда ли?Толпа отозвалась громкими возгласами. Лишь богатый господин стоял в стороне, наблюдая за происходящим с легкой улыбкой.— Сегодняшняя песня была написана в такой же весенний день, когда закат окрасился малиновыми красками, наполняя меня удивительным чувством радости и тоски одновременно, — сказал музыкант, присаживаясь на табурет и касаясь смычком струн. — Надеюсь, вы разделите со мной это настроение!Баньху подхватил слова хозяина, словно бабочка, порхающая над цветочной поляной. Мелодия плавно переходила из легкой и радостной в плаксивую и грустную, как будто юная дева скорбела по ушедшему возлюбленному. Зрители, затаив дыхание, слушали, вспоминая свои горькие моменты жизни. У кого-то даже выступили слезы на глазах.Неизвестный господин стоял в толпе, рисуя в воздухе фигуры в такт мелодии. Порой он закрывал глаза, расплываясь в улыбке, погружаясь в свои мысли.Так, под звуки баньху, в сердце каждого зрителя просыпались самые глубокие чувства. Музыка, будто древнее заклинание, объединяла в этот момент всех — молодых и старых, женщин и мужчин, бедняков и знатных господ.Выступление подошло к концу, и на сцену вновь вышли актёры, изображающие богов и демонов, чтобы разыграть новое представление. Толпа зрителей поредела, и господин исчез из виду.Ближе к ночи бродячие артисты радостно делились заработком. Хотя сумма была невелика, её хватало, чтобы в ближайшие дни устроить сытую жизнь. Музыкант, покинув шумное застолье, направился в небольшой лес за городской чертой.

***

В густом тумане, который окутывал лес, недалеко от дороги, ведущей в город, находилась поляна, чья тайна с каждым годом всё труднее вспоминалась. Давным-давно, в полдень, когда солнце касалось верхушек сосен, на эту поляну приходили три красавицы. Их голоса, подобно звону колокольчиков, наполняли воздух мелодиями, а от их танцев среди пионов и хризантем, казалось, сама природа замирала, любуясь этим зрелищем.Но однажды вечером, когда звезды только начали зажигаться на небе, девушки не вернулись домой. С тех пор поляна изменилась. Цветы уступили место дурманным деревьям, чьи тусклые мерцающие лепестки словно хранили в себе отголоски ушедшей радости.Дурманные деревья на этой поляне появились не просто так — они стали её настоящими хранителями. Их цветы, хоть и не такие яркие, как пионы или хризантемы, обладали поистине удивительной красотой. Они излучали таинственный свет, который не просто украшал ночь, а, казалось, был живым, словно напоминание о присутствии душ погибших девушек. Этот свет то едва мерцал, то сиял ярче, то совсем угасал. Сорванные цветы помогали заплутавшим людям не заблудиться и найти верный путь.Но если человек, пришедший в лес, был не чист душой, соцветия дурмана могли обречь его на вечное блуждание во тьме, пока он не найдёт вековой покой. Вскоре об этом месте начала ходить и другая легенда.Если храбрец стоял среди трех деревьев и пел песню, лепестки начинали излучать алый свет. Красные цветы ценились на местном рынке как амулеты против злых духов. Их раскупали с жадностью, веря, что они способны защитить от бед и несчастий.Но даже в этом волшебном свете была скрыта грусть. История о трех красавицах, чья песня когда-то наполняла лес радостью, теперь напоминала о том, что счастье хрупко и недолговечно. Поляна хранила память о них, и каждый, кто приходил сюда, мог коснуться истории места, хотя и не знал имен несчастных.Устроившись на поваленном дереве, молодой человек достал из корзины баньху и начал играть на нём. Его тихий голос, отражаясь от стволов деревьев, наполнил окрестности тоской и скорбью.

«Как тает снег после долгой зимы,Так и память о трех девах небесХранят лишь леса и холмы,Не пишут о них ни строф, ни пьес.Поляна была уделом богинь,Звучали их песни и смех,Когда обращала Чанъэ небо в синь,Девицы скрывались в домах ото всех». Ветер подхватил лепестки и закружил их в хороводе. И тут зазвучали женские голоса, которые вторили тоскливой песне.«А-а-а-а-а-а».Музыкант улыбнулся.«А-а-а-а-а-а».Нежные лепестки дурманных деревьев засияли алым, тонкие стебельки налились золотом, а вокруг них пустились в танец светлячки. Молодой человек продолжал петь, оставив баньху на поваленном дереве, казалось, сам лес подхватил мелодию, исполняя природным оркестром. Музыкант сорвал десяток цветков и положил в корзину, накрыв куском циновки. «В одну из ночей тревожные дзямиЗавыли средь лесной тишины,Слёзы росы под ветвямиСкорбели с весны до весны.Семьи красавиц похоронили,Однако поляна вдруг заросла,Три древа дурманных корни пустили,Защищая сельчан ото зла». Внезапно за спиной музыканта послышались тихие шаги, кто-то осторожно ступал по мягкому ковру из опавших листьев. Обернувшись, он увидел высокую фигуру в красных одеяниях, которая, словно тень, замерла у старого дуба. Мужчина переминался с ноги на ногу, казалось, не решаясь нарушить тишину этого уединенного уголка. Лишь ножны на его поясе поблескивали от света дурманных цветов.— Господин? — голос музыканта дрогнул, выдавая его волнение.Мужчина поднял голову, и его янтарные, словно утренний свет, глаза встретились с глазами музыканта.— Прекрасный вечер, мой друг, — произнес он мягко, словно не желая нарушать волшебство момента. — Не возражаете, если составлю Вам компанию?Молодой человек крепко сжал свой баньху, как будто боялся, что он может выдать его волнение.— Не смею возражать, — ответил он, склонив голову в глубоком поклоне. — Господину негоже обращаться на «Вы» к простолюдину. Я даже в подметки Вам не гожусь.Мужчина неспешно подошёл к поваленному дереву. Его движения были грациозными и уверенными, как у кота, крадущегося по лесной тропинке. И тут артист осознал, что почти на голову выше своего нового знакомого.Высокий рост всегда был отличительной чертой молодого человека, но в присутствии знатного господина ему стало неловко за свою особенность. Он будто сжался, стараясь стать незаметнее. Однако спустя мгновение музыкант снова выпрямился, ведь сидеть с сутулой спиной казалось ему ещё более неуважительным, чем смотреть на мужчину сверху вниз.— Ваш талант, мой дорогой друг, заслуживает гораздо большего уважения, чем добрая половина знати, — ласково сказал господин. — Они лишь открывают рот, когда нужно есть, и молчат, когда это необходимо.Он улыбнулся, и в его глазах мелькнула искорка тепла.— Я не хотел показаться бестактным, но не представился. Меня зовут Мяо Хаоюй. Я служу при императоре и являюсь наследником семьи Мяо.— Хуа Яньфань, — ответил молодой человек, слегка смутившись. — Бродячий музыкант. Если желаете, я могу сыграть для Вас. Вы ведь никогда не пропускаете наши выступления.— Вы заметили? — Мяо Хаоюй поднял брови, искренне удивившись. — Я так сильно выделяюсь в толпе?Хуа Яньфань не смог сдержать смешок.— Ваше одеяние стоит больше, чем весь товар на рынке! — ответил он, всплеснув руками.Мяо Хаоюй сел на поваленное дерево, и его фигура словно слилась с вечерним полумраком. Хуа Яньфань поднял свой баньху и коснулся струн. Звук, который вырвался из инструмента, был подобен тихому вздоху ветра, содрогаясь вместе с ветвями деревьев.Небо потемнело, и только нежные бутоны дурманных деревьев, как маленькие звезды, освещали поляну. Их аромат наполнял воздух, создавая ощущение безмятежности и таинственности. Хуа Яньфань играл, и его музыка, словно поток реки, уносила все тревоги и печали, оставляя лишь спокойствие и умиротворение. Мяо Хаоюй сидел, погруженный в свои мысли, и его глаза, казалось, видели нечто большее.Внезапно лес ожил, наполнившись зловещим рычанием, от которого кровь стыла в жилах. Мяо Хаоюй огляделся, и на его лице отразилась задумчивость. — Это дзями, — произнес он через мгновение с такой уверенностью, словно встречи с нечистью были для него обыденностью. — Лесные духи, которые охраняют этот лес.Хуа Яньфань побледнел и в ужасе схватился за голову. Его глаза, полные тревоги, метались по сторонам. Местные жители предупреждали его не ходить в лес после полуночи, когда на охоту выходят духи рек и гор. Но он так увлекся игрой, что потерял счёт времени. Господин Мяо же оставался невозмутимым, крепко сжимая ножны на поясе.— Нам следует вернуться в город, — прошептал музыкант, судорожно засовывая баньху в корзину.— Мы не сможем просто так уйти, — произнес Мяо Хаоюй, поднимаясь с поваленного дерева, а меч, который он уже держал в руках, блестел в свете луны. — Они не отпустят нас.Господин медленно двинулся вперед. Молодой человек, стиснув зубы, последовал за ним. Но едва они пересекли раскидистую арку из ив, как сзади на Хуа Яньфаня набросился дух, подстегнув и других тварей.Мяо Хаоюй молниеносно начал рубить нечисть своим заговоренным клинком, ловко расправляясь с дзями. Духи таяли, словно туман под первыми лучами солнца.Когда опасность миновала, господин увидел, что музыкант лежит без сознания на земле. Он подхватил его на руки и поспешил увести из зловещего леса.Возле городских ворот Мяо Хаоюй остановился и начал снимать одежду с Хуа Яньфаня. На его груди паутиной расползалась черная скверна. Когда он развязал пояс, запястье господина резко сжала холодная рука. Музыкант очнулся, и его глаза горели безумным огнем.Мяо Хаоюй отпрыгнул, как испуганный зверь, но не потерял самообладания. Сложив руки в печати, он прошептал заклинание, и золотые нити оплели тело одержимого. Хуа Яньфань бился в конвульсиях, словно его разрывало изнутри.Не теряя времени, господин начертил на земле клетку и подошел к музыканту. Острый клинок вонзился в грудь Хуа Яньфаня, и стальное лезвие окрасилось в багровый.— Вместе с кровью уходит скверна, хозяин леса возвращается домой, да будет этот дом его тюрьмой, — отчетливо произнес Мяо Хаоюй и еще глубже вонзил меч. Внутри Хуа Яньфаня что-то зашевелилось, и черное облако стремительно вырвалось из его рта, угодив в нарисованную на песке клетку. Музыкант вскочил, хватая ртом воздух, а по его груди потекла струйка черной крови.— Что произошло? — воскликнул он, тяжело дыша.— В Вас, мой дорогой друг, вселился дзями, но страшное уже позади, — улыбнулся Мяо Хаоюй, указывая мечом на магическую клетку.Среди нарисованных жердей метался дракончик, и это зрелище было одновременно пугающим и завораживающим. Хуа Яньфань только подошёл ближе, чтобы рассмотреть духа, как Мяо Хаоюй лёгким движением сапога стёр клетку с песка и добавил:— Он отправился обратно в леса.— Вы следуете пути Дао? — изумился музыкант, держась за грудь.— Верно подметили, — господин окинул молодого человека взглядом янтарных глаз. — Дзями полны энергии инь, приходите завтра ко двору Мяо, мне нужно Вас осмотреть.— Если желаете, могу проводить, — пробормотал Хуа Яньфань, хотя самочувствие говорило об обратном.— Лучше идите и отдыхайте, — махнул рукой Мяо Хаоюй и убрал меч в ножны.Хуа Яньфань некоторое время смотрел в спину уходящему господину, гадая, зачем тот возвращается в лес. Затем он развернулся и направился в город, пытаясь придумать правдоподобную историю о случившемся, при этом не напугав ею родителей.