1

Буэнос-Айрес, 2001 годДень, когда я принял свои первые роды

Кондиционер в клинической больнице вышел из строя уже в третий раз за неделю. Сто-яла такая духота, что в палатах интенсивной терапии медсестрам приходилось держать надпостелью самых тяжелых больных пластиковые вентиляторы на батарейках. Коробка с венти-ляторами, в количестве трехсот штук, прибыла в подарок от пережившего инсульт благодар-ного пациента, который занимался импортом-экспортом, а потому оказался в числе тех редкихпациентов местной больницы, кто еще имел на счету достаточно долларов, чтобы помогатьдругим.Однако синие пластиковые вентиляторы были столь же ненадежными, как и обещаниязакупить лекарства и медицинскую технику, и в больнице, окутанной жарким маревом шум-ного аргентинского лета, то тут, то там раздавалось «¡Hijo di puta!»1медсестер, даже самыхблагочестивых, вынужденных заниматься реанимацией вентиляторов.Но я не замечал жары. Я трясся от объявшего меня внутреннего холода, вполне есте-ственного для новоиспеченного акушера, которому объявили, что ему предстоит приниматьсвои первые роды. Беатрис, старшая акушерка, отвечавшая за мою подготовку, похлопав меняпо плечу пухлой темной рукой, сообщила об этом с обманчиво небрежным видом по дороге вгериатрическое отделение, куда она направлялась раздобыть немного еды для одной из своихрожениц.– Она во второй палате, – махнула Беатрис в сторону родильной палаты. – Уже рожав-шая. Трое детей. Но вот этот никак не хочет выходить. Хотя кто его за это осудит? – Беатрисбезрадостно рассмеялась и подтолкнула меня вперед. – Я скоро вернусь. – Однако, заметив,что я нерешительно топчусь под дверью, напуганный доносящимися из палаты стонами, онадобавила: – Давай, Турко. Ты ведь знаешь, что ребенок может вылезти только из одного места.Под дружный смех остальных акушерок я несмело вошел в палату.Я планировал войти и с уверенным видом представиться, скорее для самоуспокоения,нежели для того, чтобы произвести впечатление на рожениц. Однако женщина, стоявшая наколенях и вцепившаяся в лицо своего мужа ладонями с побелевшими костяшками пальцев,тупо мычала, точно корова, и я решил, что в данных обстоятельствах рукопожатие будет неслишком уместным.– Доктор, дайте ей, ради бога, обезболивающее! – проговорил будущий отец через при-жатую ко рту пятерню жены.В его голосе, как я успел заметить, слышалось такое же почтение, с каким я обращалсяк своему больничному начальству.– Ох, боже милостивый, почему так долго?! Ну почему так долго? – раскачиваясь напятках, рыдала женщина.На ее футболке темнели пятна пота, собранные в хвостик волосы взмокли, и сквозь нихпросвечивала бледная кожа головы.– Последних двоих ты родила очень быстро, – гладя несчастную роженицу по волосам,говорил ее муж. – Ума не приложу, почему этот никак не хочет вылезать.Я взял висевшую на спинке кровати историю болезни. Роды продолжались почти восем- надцать часов: слишком долго даже для первого ребенка, не говоря уже о четвертом. Моим первым порывом было позвать Беатрис, но я его поборол. Вместо этого я с умным видом уста- вился на историю болезни, пытаясь мысленно соотнести надрывные завывания роженицы с записями в истории болезни. Под окном, на улице, в какой-то машине орала музыка: навязчи- вый синтезированный ритм кумбии. Я хотел закрыть окно, но передумал. Было даже страшно представить, что в этой темной клетушке может стать еще жарче. – Вы не могли бы помочь мне положить ее на кровать? – попросил я мужа роженицы, когда стоять, вперившись в историю болезни, стало уже неприлично. Он с готовностью вскочил на ноги, явно довольный, что хоть кто-то наконец собирается что-то делать. Когда он перетащил жену на кровать, я измерил у нее давление, посчитал частоту схва- ток и пощупал живот. Кожа у нее была скользкой и горячей. Головка ребенка находилась еще высоко. Я поинтересовался у мужа историей предыдущих родов, но ключа к решению про- блемы не нашел. Я в отчаянии посмотрел на дверь, мысленно призывая на помощь Беатрис. – Ничего страшного, – вытерев лицо, сказал я в тщетной надежде, что так оно и есть. И вот именно тогда я заметил другую пару, неприкаянно стоявшую в углу возле окна. Они отнюдь не были похожи на обычных посетителей заштатной больницы для бедных; нет, в своей яркой дорогой одежде они смотрелись бы куда уместнее в шведской больнице по ту сто- рону площади. Волосы женщины, явно покрашенные у дорогого парикмахера, были собраны на затылке в элегантный узел, но вот макияж, не выдержав сорокаградусной жары, расплылся грязными лужицами под глазами и черными потеками на блестевшем от пота лице. Она крепко держала мужа за руку и не отрываясь смотрела на несчастную роженицу. – Может, ей нужны наркотические средства? – повернулась она ко мне. – Эрик мог бы достать. Мать, что ли? – рассеянно подумал я. Хотя для матери она слишком молодо выглядит. – Нет, с наркотиками мы уже опоздали. – Я попытался напустить на себя уверенный вид. Они выжидающе смотрели на меня. А Беатрис, как назло, словно сквозь землю прова- лилась. – Сейчас я ее осмотрю. – Поскольку меня никто не собирался останавливать, мне ничего не оставалось делать, как начать действовать. Я заставил роженицу подсунуть пятки под ягодицы и раздвинуть колени. Затем, дождав- шись начала очередных схваток, я осторожно проверил шейку матки. Обычно эта процедура весьма болезненная, но женщина была настолько измучена, что только слабо постанывала. Примерно с минуту я пытался хоть что-то нащупать. Шейка матки была полностью раскрыта, и все же мне никак не удавалось найти головку ребенка… А что, если это очередная проделка акушерок типа той куклы, которую они попросили меня подержать в инкубаторе? Неожиданно я почувствовал слабое шевеление. Обнадеживающе улыбнувшись, я направился к шкафчику с инструментами, в глубине души надеясь, что необходимую мне вещь не успели позаимство- вать медсестры из другого отделения. Но нет, вот она – похожая на вязальный крючок – моя волшебная палочка. Я зажал инструмент в руке, чувствуя некий прилив эйфории от предвку- шения того, что сейчас произойдет, и, более того, произойдет благодаря мне. Воздух пронзил очередной вопль лежавшей на кровати женщины. Конечно, мне было страшновато действовать самостоятельно, но в данной ситуации промедление смерти подобно. А поскольку монитор сердцебиения эмбриона вышел из строя, у меня не имелось ни малейшей возможности узнать, угрожает ли ребенку в утробе опасность. – Держите ее крепче, – велел я мужу роженицы. Затем, дождавшись перерыва между схватками, я завел в шейку матки крючок и проделал крошечную дырочку в околоплодном пузыре. Похоже, вовремя не отошедшие воды мешалипродвижению ребенка. Несмотря на стоны женщины и оглушающий шум транспорта за окном, я услышал слабый звук лопнувшей пленки, и неожиданно из роженицы мощным потоком хлы- нула жидкость, а сама роженица села на кровати и произнесла с ноткой удивления в голосе, хотя и без видимой паники: – У меня начались потуги. Именно в этот момент в палате появилась Беатрис. Увидев у меня в руке инструмент и заметив напряженное лицо роженицы, которой помогал муж, Беатрис кивком велела мне продолжать. Все дальнейшее происходило точно в тумане. Помню только, как я увидел потрясающе мягкие темные волосы, а также то, как направил руку женщины так, чтобы та почувствовала головку и поняла, что все будет хорошо. Помню, как велел ей тужиться и дышать, а еще как с радостью, восторгом и облегчением вопил во весь голос, когда появился ребенок. Пожалуй, последний раз я так громко орал на стадионе, куда ходил с отцом смотреть футбол. Помню, как выскользнула эта девочка, прямо мне на руки. Ее бледно-голубая, как мрамор, кожа момен- тально приобрела насыщенный розовый цвет, совсем как у хамелеона, после чего малышка издала долгожданный крик возмущения по поводу того, что появилась на этот свет с таким опозданием. И я поспешил отвернуться, потому что, когда я перерезал пуповину и положил ребенка матери на грудь, у меня на глазах появились слезы, а мне ужасно не хотелось давать Беатрис и другим акушеркам очередного повода для насмешек. Беатрис легонько тронула меня за плечо и, вытирая вспотевший лоб, сказала: – Когда закончишь, я сгоняю наверх, поищу доктора Карденаса. Она потеряла много крови, так что, пока ее не осмотрит доктор, пусть полежит спокойно. – Беатрис говорила так тихо, что я едва слышал ее, и она это знала. – Неплохо, неплохо, Ал. – Пожалуй, она впервые назвала меня по имени. – Надеюсь, в следующий раз ты даже не забудешь взвесить ребенка. Радостное возбуждение сделало меня смелее, и я решил проявить характер и ответить ей в том же духе, но осекся, неожиданно почувствовав, что, пока мы разговаривали, атмосфера в комнате неожиданно изменилась. Беатрис это тоже заметила и немного замедлила шаг. Вместо восторженного воркования новоиспеченной мамаши и шепотков восхищенных родственников мы услышали лишь жалобное: – Диего, не надо, не надо… Диего, ну пожалуйста!.. Элегантно одетая пара приблизилась к кровати. Женщина, блондинка, как я заметил только сейчас, дрожа всем телом, со странной полуулыбкой осторожно тянула руки к младенцу. Мать, крепко прижимая к себе ребенка, в отчаянии шептала мужу: – Диего, не надо, не надо… Я не могу этого сделать! Муж нежно гладил ее по лицу: – Луиза, мы же договорились. Ты ведь знаешь, что мы договорились. Нам и троих-то детей не прокормить, уж не говоря о четвертом. Она лежала с закрытыми глазами, вцепившись костлявыми руками в застиранную боль- ничную пеленку. – Диего, вот увидишь, все наладится. У тебя будет больше работы. Умоляю тебя, любовь моя, не надо… Лицо Диего исказилось. Склонившись над женой, он начал отрывать – палец за пальцем – ее руки от ребенка. – Нет! Нет, Диего! Умоляю! – заголосила несчастная женщина. Радость от появления на земле нового человека сразу испарилась, а когда я понял, что происходит, у меня противно заныло внизу живота. Я собрался было вмешаться, но Беатрис, с непривычно мрачным выражением лица, остановила меня, едва заметно покачав головой. – Уже третий случай за этот год, – пробормотала она.Диего удалось забрать ребенка. Не глядя на малышку, он крепко прижал ее к себе, а затем, зажмурившись, протянул блондинке. – Мы будем очень-очень ее любить, – сказала она дрожащим от слез голосом с явно выраженным аристократическим выговором. – Мы так долго ждали… Несчастная мать в диком приступе отчаяния попыталась встать с постели, однако Беатрис ее остановила. – Ей нельзя шевелиться, – отчеканила акушерка, не скрывая своего неудовольствия необ- ходимостью участвовать в этом деле. – Вы должны заставить ее лежать неподвижно до прихода врача. Диего обнял жену, то ли успокаивая, то ли удерживая ее на месте. – Луиза, они дадут ей все, что душе угодно, а мы получим деньги, чтобы прокормить детей. Ты должна подумать о наших детях, о Паоле, о Сальвадоре… Подумать, как туго нам пришлось… – Это мой ребенок! – Женщина, придавленная всей тяжестью тела Беатрис, в отчаянии вцепилась в лицо мужа. – Вы не можете ее у меня отнять! На лице у мужчины остались кровавые полосы от ее ногтей, но он, похоже, не чувствовал боли. Блондинка с мужем слегка попятились в сторону двери. У меня в ушах стояли душе- раздирающие крики роженицы, и я застыл возле раковины, не в силах даже посмотреть на ребенка, которому помог появиться на свет. И с этого дня я напрочь забыл о красоте первого принятого мной младенца. Я помнил только истошные вопли той матери, ее страдальческое лицо, отмеченное печатью горя, кото- рому, как я догадался, суждено навечно поселиться в ее душе. А еще я запомнил ту блондинку. Женщина была явно шокирована происходящим, но поступиться своим тоже не собиралась. Она воровато кралась к двери, приговаривая: – Ее будут очень любить. – Она повторяла свои слова, наверное, уже в сотый раз, хотя то был глас вопиющего в пустыне. – Ее будут очень любить.