В поисках приюта

В то время была очень суровая зима: мороз и метель – света Божьего не видно было. Мы, малые дети, падали в сугробы снежные. Сильный мороз с ветром пронизывал до костей. Мама несла маленького братика на руках, я держалась за маму с одной стороны, а мой брат с другой стороны держался. Но ветер всё время нас опрокидывал, отрывал нас от мамы. Мама ходила по улице с нами и часто заходила в какой-нибудь дом: просила, чтобы на короткое время оставить детей в тёплой квартире, а она пойдет быстро сама и поищет квартиру для нас. Мама говорила: — С детьми не могу ходить: они маленькие, позамерзали и всё время падают в снег. И я уже не имею больше силы тянуть их. Но люди не хотели принять нас, говорили маме: — Ты хочешь оставить нам этих детей! Мы знаем, какие вы, городские аферисты. Не надо нам такой хлопоты, чтобы мы понабирали ещё чужих детей себе. И так мы странствовали больше, чем полдня. Мы, малые, совершенно окоченели от этого ужасного холода: у нас уже не было силы ходить. Тогда мама остановилась среди улицы, крепко заплакала и громко прокричала: — Так, значит, вы такие христиане, которые оставляете моих детей, чтобы они замерзли! Так будьте вы все прокляты, такие христиане, которые оставляете моих детей, чтобы они замерзли! Так будьте вы все прокляты, такие христиане! Я оставляю вас навсегда и пойду ещё просить жидов о помощи!И мы поворотили на центральную улицу, где жили все евреи. Мама подошла к одному домику и постучала в дверь. И из дверей вышел еврей средних лет, слепой на один глаз. Его звали Олько. Он спрашивает: — Что вы хотите? Мама сказала: — Примите нас погреться. Нам нету, где деться. Наши православные христиане нас выгнали, все отворотились от нас. Пустите хоть погреться нас! Этот Олько говорит: — Зайдите, пожалуйста, и грейтесь. Мы все были в снегу, потому что всё время падали в снег. В этого еврея Олька была старенькая мать и молодая сестра. Они нас раздели, начали оттирать нам руки и ноги. Напоили нас всех чаем. Мама рассказала, что нас Александр выгнал, и мы не имеем, где деться. Она стала просить этих евреев, чтобы дети побыли у них пару часиков. Мама говорит: — Я быстро оббегаю кругом: может быть, найду квартиру. А с детьми я больше не могу ходить по морозу. Но эти евреи тоже сказали: — Мы боимся, что вы оставите нам ваших детей и убежите сами. А мы – люди бедные, что будем делать с детьми чужими. Мама стала плакать крепко и уверяла, что она нас не оставит. Но люди как люди – верить не хотели. Тогда мама стала говорить им: — Если вы не верите, я клятву вам дам на ваших мезизи, что детей моих я вам не оставлю. Мезизи – это в евреев заповеди из Закона Божьего – на дверной коробке прибиты. Мама знала еврейский закон. Она подошла, приложила два пальца к этим заповедям; и потом эти пальцы поцеловала и приложила их к своему сердцу. Это в евреев была такая клятва. Когда они увидали, что мать присягает на их мезизах, они так крепко начали плакать, что кричали на всю комнату, и сказали: — Теперь мы вам верим всё! Вы теперь считаетесь, как наш человек! Отдохните, покушайте. — У меня есть лошадь, – сказал Олько, – и телёга. Пока вы покушаете, я запрягу лошадь, и мы поедем вместе искать квартиру. После всего, как оставили нас православные христиане, евреи нас приняли. Когда уже была запряжена лошадь, мама оделась, и поехали искать квартиру, а мы сидели в тёплой комнате. Прошло часика полтора, как они возвратились. Олько нашёл квартиру в одной старушки – тоже через сени. Мама посадила нас на подводу, и эти две еврейки сели – поехали вместе с нами. Олько прихватил несколько полен дров, и когда мы приехали на квартиру, эти еврейки сразу затопили печь и нас посадили на печку. И эти еврейки были у нас целый вечер. На другой день Олько приехал, взял маму, и поехали за нашими вещами на старую нашу квартиру. Александра дома не было, поэтому благополучно удалось перевезти все остальные наши пожитки. С тех пор эти евреи стали для нас как родные. Привезли нам топлива, и уже у нас было хоть тепло.