1

Ещё до встречи вышла нам разлука,А всё же о тебе я вижу сны.Да разве мы прожили б друг без друга,Мой милый, если б не было войны,Мой милый, если б не было войны. (Песня В. Толкуновой)

— Мама рассердится, — прошептала она отчаянно. Калигенейя простерлась ниц, заглядывая в глаза — безысходно, просяще!— Но это же наши сестры! А они увели их в крепость, как служанок, как обычных служанок! Эти смертные! Знаешь, что они сделают с нашими сестрами?! Кора не была настолько невинной, чтобы не знать.— Но… — пальцы отчаянно комкали зеленую ткань хитона, — мать запретила мне покидать долину. Она сказала — там война. Опасность… рати Крона…— Но ведь это не рати Крона! — простонала Иахе. — Просто смертные, обнаглевшие люди из крепости! Левкиппа молчала, но глаза ее молили. Молили о снисхождении не подругу, с которой еще недавно собирала цветы на лугах Ниссейской долины, не девочку, беспечно игравшую с остальными нимфами. Богиню. Дочь Деметры Плодоносной. Дочь Деметры и Великого Зевса, — напомнила она себе, и это вдруг придало решимости. Мать, конечно, приказала никому не показываться, но это же только смертные, вреда не будет…— Пойдем, — сказала она, поднимаясь и отряхивая хитон от лепестков колокольчиков. Великая богиня не должна проявлять свой гнев, когда с ног до головы обсыпана голубыми лепестками. — Где эта крепость? Получилось даже принять величественную позу — как у матери. Что случилось — она уже знала, а пока они с подругами легким облачком неслись на запад — нимфы поведали в деталях. Не так давно десяток прекрасных родственниц Калигенейи, Левкиппы и Иахе угодили в плен к лапифам, сторонникам Крона. Но лапифы скоро схлестнулись с теми людьми из крепости, и тогда…— Они просто увели их к себе с другими невольницами! О, эти смертные! Если бы наша сила действовала там — они уже давно стали бы кривыми деревьями или кустами — на корм козам! Но сила лесных нимф не действует в горах, среди холодного камня. В то время как богиня сильна везде и всегда. Крепость воздвиглась на горном перевале — неказистая, еще не до конца построенная, похожая на лысую бугристую голову без челюсти. Через перевал проходила важная дорога — вот и поставили крепость, как щит от Кроновых ратей. Оказавшись у крепких дубовых врат, Кора тихонько осмотрелась: мать говорила, Кроновы рати могут откуда угодно выскочить…нет, пока не видать.— Ух ты! — стражники на воротах пересвистнулись, когда заметили их. — Какие красотулечки! Эй, подходи, девчата, у нас браслеты серебряные есть! Иахе тихо хихикнула, а Кора озадаченно сдвинула брови. Что нужно говорить? Мать изображала это так:— Жалкий смертный! Как смеешь ты оскорблять меня дерзновенным взглядом? Или не видишь, что великая богиня стоит пред тобою? С подобающим почтением отвори ворота, чтобы я могла войти в город! Меднорожий охранник вылупил глаза. Второй, с оттопыренными ушами и хрящеватым носом, почесал бровь и хмыкнул:— Дерзо… — чего?!— Гы-гы… — заржали остальные. — А рыженькая-то не в себе!— Богиня говорит! Афродита, не меньше, вахаха!— Афродита или нет, а формы неплохие, — отозвался меднорожий, подходя поближе. — А если я сейчас…— …никогда этого не делала, — по секрету призналась Кора, когда икающие от ужаса охранники открыли ворота, простерлись ниц и пригласили входить всеми жестами, что были у них в наличии. — По-моему, вышло коряво.— А по-моему, дуб из него вышел неплохой, — тоже шепотом откликнулась Левкиппа. — А что корявый — так это просто горный дуб. Порода такая… Внутри крепости царило оживление: волокли куда-то камни, кто-то заливисто ругался на приставучую козу: «Чтоб тебе повылазило, прирежьте ее, бодается!», важно расхаживали высокие воины в медных панцирях, бегали с корзинами под мышкой какие-то женщины… Кора открыла рот, невольно глотая запахи каменной пыли, масла, лепешек с сыром, нагретой меди… Уже хотела сказать: «Как интересно!», — потом вспомнила, что гневается.— Вот они, вот они! — захлебнулась Иахе, показывая на группку из десятка полуобнаженных заплаканных нимф. Их с похабными шуточками тащили куда-то воины: «делиться».— Успели, — выдохнула Калигенейя. «Мама рассердится», — подумала Кора, но тут же тряхнула головой, становясь на пути у процессии.— Стойте! Это мои подданные, моя свита! Я повелеваю вам отпустить их! Нимфы все до одной охнули и попадали на колени, в умилении простирая к ней руки: узнали дочь Деметры. Люди тоже охнули, но по другой причине:— Ребята! Тут еще четыре штуки, забирай их всех, лавагет* доволен будет! Кора взмахнула руками (спину прямо держать! Как матери это удается?!). Раскололись каменные плиты, и зеленая поросль оплела ноги людей: они попадали на землю, истошно воя.— Вы навлекли на себя гнев великой богини! — вовремя прокричала Иахе. Но в крепости водился народ неробкий.— Бей проклятых мормолик**! — долетело из-под одного крытого навеса. — Они на наших напали!— Бей лесное отродье! — донеслось из-за другого, и во двор крепости посыпались воины. Первый десяток унесся куда-то по воздуху, копья в руках еще дюжины обернулись цветами…— Чего ты возишься? — азартно крикнула Левкиппа. — В деревья их, да и все!— Не могу же я всех… в деревья…? Или могу? Еще двое особо ярых стали ящерицами: нечего было кидаться на богиню с мечом!— Глупые смертные! Я — великая богиня, и вас постигнет кара за вашу дерзость! Она и правда разгневалась. Похищать нимф, посягать на ее саму… нет, в этой крепости сейчас вырастет сад. Или два. Еще один воин стал горной яблоней. Остальные переглянулись.— Лавагета! — пронесся среди военной толпы согласный вопль. — Быстрее! Зовите-зовите, — мстительно подумала Кора, оплетая в плющ еще пятерых, которые загораживали выход. — Еще один горный дуб появится…— Лавагета! — отчаянно голосили храбрые воины, отступая от юной богини по неведомо откуда наросшей зеленой траве. Кто-то свистнул, и пронзительный свист откликнулся с недостроенной стены. Со стены же по камням соскользнул высокий воин в обтрепанном хламисе, со шрамами на загорелых ногах. Матово блеснули черные кудри. Воин — широкоплечий, весь в каменной пыли — без страха сделал шаг вперед, оказавшись перед Корой.— Значит, великая богиня пожаловала? — и ехидная улыбка искривила тонкие губы. — Назовись же нам, недостойным смертным, богиня! Воины за его спиной – те, что еще не стали деревьями — робко заржали.— Я — Кора, — задрать подбородок получилось очень внушительно. — И я пришла к тебе за моей свитой, которую твои люди забрали. Отпусти моих нимф!— Они — законный трофей, — спокойно возразил воин. — Отбиты в честном бою. Воины ржали одобрительно. Кора растерялась на миг, но тут же стиснула маленькие кулачки. Величие — вот что нужно. У матери бывает такое холодное выражение лица… Чернявый лавагет смотрел на нее сверху вниз, насмешливо.— Я повелеваю тебе! Он поднял бровь, с хищным интересом оценивая ее фигурку. Потом сделал к ней шаг.— А если я откажусь? И правда отказался. Превращаться в дерево. Наотрез. Хотя должен был превратиться! И взлететь в воздух тоже должен был! И в ящерицу — тоже… Только склонил голову, пристально рассматривая ее лицо.— Я слышал твое имя, о, — покосился на нимф, — великая богиня. Не припомню, правда, где… — воины уже корчились от смеха за надежными плечами своего странного начальника. — Не почтишь ли ты меня разговором в моем доме, подальше от посторонних ушей? Он кивнул на ближайшее жилище и добавил шепотом:— Может, там твоя сила подействует? Кора растерянно огляделась: нимфы смотрели с мольбой, воины — с насмешкой и выжиданием. Ящерицы, которые раньше были воинами, смотрели с удивлением, ну, это и понятно… Наверное, лучше принять приглашение. Мать всегда говорила, что боги сражаются с глазу на глаз…— Ты – бог? — выпалила она, едва переступив порог мегарона и готовясь сражаться.— Да.Комната была грубой, стылой… Очаг в земляном полу чадил. Неподалеку от кресла с прямой спинкой лежал панцирь и черный бронзовый щит.— У тебя не божественное жилище.— Это временно. Пока война. Искра зеленого торжества сверкнула в глазах дочери Деметры:, а у отца дом есть! Еще какой дом, целый дворец! Хотя отец и выглядит еще совсем юным, моложе даже этого…— Бог чего? Кто ты? Как твое имя? Он подошел к ней совсем близко, и она начала отступать, испуганная странным выражением в черных глазах.— На что тебе мое имя, красавица?— Отпусти мою свиту, — это уже звучало как просьба.— А взамен?— Взамен?— Что я получу взамен, маленькая богиня? Взамен твоих нимф? Взамен того, чтобы они смотрели на тебя с прежним обожанием? Отступать было некуда: спина коснулась холодной стены. Ростки плюща, поднятые гневом Коры, обвили лодыжки лавагета — и опали прахом на пол.— Ты не посмеешь, — прошептала она, когда он коснулся ее щеки. — Моя мать, Деметра…— То-то я смотрю — волосы рыжие, — шепнул он, обнимая ее. Она попыталась вырваться: все равно что пытаться разжать каменные тиски.— Мой отец — Зевс! — его губы приближались, и последнее средство она выкрикнула ему в лицо с отчаянием. Он остановился.— Предвечный Хаос, ну не Посейдон же! —, а потом накрыл ее губы своими. «Мамочки», — плеснулось жалобно в голове. Нимфы рассказывали ей о том, как это: целоваться. И мать говорила, что когда-нибудь такое будет у нее, и она представляла себя с Аполлоном – ну, иногда, но как-то не на самом деле… А сейчас это было на самом деле, и у нее кружилась голова, горели щеки, подгибались колени — она бы съехала по стене, если бы он не поддержал ее, но так вышло только хуже, потому что его рука скользнула по груди, потом по бедру…— Не надо, — прошептала она жалобно, когда он освободил ее губы. Только чтобы начать покрывать поцелуями ее щеки, подбородок, шею, перемежая это шекочущим шепотом:— Ты такая красивая… О Эреб, я и не знал, что у Деметры такая прекрасная дочка. Зевс постарался на славу…— Кто ты такой? — он опять прижался к ее губам, давая понять, что ответа не будет, а ей казалось очень важным узнать: кто… — Если ты Арес, то Зевс… мой отец… он не простит тебе… Он только хмыкнул, прокладывая дорожку поцелуев от ее губ к ключице.— Хорошо, что я не встречал тебя раньше. Покой бы потерял… Сил противиться становилось все меньше. Ее руки безвольно лежали у него на плечах: когда успели там оказаться? Губы покорно открывались навстречу поцелуям. По телу бродил жар прикосновений…— Кто ты? Гефест?— Разве я так страшен?— Да… то есть, нет… пожалуйста… Он остановился внезапно — словно определив для себя незримую черту. Взглянул на нее — растрепанную, измученную, зацелованную, уже смирившуюся с тем, что она принадлежит не себе, а ему. Заострились скулы. Она видела, как хочется ему пройти до конца: утонуть в огне страсти, насладиться полностью… Она уже сама не была уверена, что ей этого не хочется.— Будь проклята война, — прошептал он ей в волосы. — Если бы был мир — я женился бы на тебе. Может быть, завтра же. Но я сам не знаю, что с нами станет через день, через год, через век… Я женюсь на тебе, обязательно женюсь — после победы. Если будет победа. Если ты будешь свободна тогда…— А если моя мать откажет тебе в жениховстве?— Это я бы как-нибудь обошел, моя маленькая. Она слышала, как стучит его сердце — глухо, с болью. Вдруг подумалось, что в этом стуке больше звука войны, чем в любом свисте меча.— А если я пожалуюсь отцу, и он…— Не думаю, что Зевс осмелится. Он, конечно, велик, но не преградит дорогу своему старшему брату. Он опять смотрел на нее, и в черных глазах был тайный вызов — сумрачная гордость того, кто…— Ты… — она задохнулась, — Так ты тот самый…? В голове лихорадочно просеивалось все, что она слышала об этом своем дяде, хотя больше всего там было — тишины, полной ужаса тишины… Неуживчивый, мрачный, характер гадкий, «двух слов не допросишься», безжалостный, коварный… Он коснулся ее припухших губ — лавагет в запыленном хитоне. Выпутал из рыжих волос колокольчиковый лепесток.— Тот самый. Пойдем, моя царица, времени не так много. К вечеру здесь будут кроновы рати. Выходя за ним, она зажмурилась от солнца: совсем забыла, что там солнце… Разве уже не настала ночь? Нимфы и воины смотрели с равным изумлением: чего ждали?— Освободите пленниц! — зычно объявил лавагет. — И склонитесь перед великой богиней, чтобы она не гневалась на нас впредь! Он склонился первым, но она видела блеск в его глазах, и губы, которые шепнули: «Моя царица!» Их провожали из города с почестями, и нимфы ликовали: их подруга — богиня! Их девочка — великая! В своей радости они не замечали остатков слез на ее ресницах, горящих щек и пунцовых губ… А она старалась не оборачиваться. Йахе подошла к ней уже потом, когда освобожденные устроили веселый танец на лужайке Ниссейской долины.— Ты не танцуешь, Кора? — опасливо спросила она. — Ты устала? Испугалась того…лавагета? Меня целовал Аид, — пошевелились в ответ губы. Старший брат моего отца. Целовал — и проклинал эту войну, и я теперь знаю, что такое война, от которой меня так тщательно скрывали: я видела ее в его глазах, слышала в сердце…— Что ты говоришь? — Иахе смотрела удивленно. Она не умела читать по губам.— Не надо говорить маме, — попросила Кора тихо. — Ни о чем.

           * *  *

— Скоро ли кончится эта война, мама?— Зачем ты спрашиваешь, девочка? Разве там, где ты сейчас, есть война?— Но она есть для вас. Для отца. Для…остальных. Скоро ли она кончится для них?— Моя добрая девочка! Она скоро, скоро кончится. Крон отступает.— Ты говорила так век назад…— Теперь из Тартара подняли Циклопов. Они выковали молнии твоему отцу. Трезубец его брату Посейдону! Теперь придет победа.— Они выковали… молнии, трезубец… и все?— Что? Еще какой-то шлем — для этого… ох, не буду называть, чтобы не накликать. Носится в нем теперь невидимый…— Но ведь это хорошо? В невидимого не попадет стрела. Не прилетит копье…— А? Да-да, все правильно. Хоть бы он совсем пропал, честное слово… какие красивые цветки ты вырастила, доченька! А что за цвет? А запах!— Да-да, мамочка! Пусть все смотрят на эти цветы! И радуются! Потому что победа скоро!Поцелуи не желают исчезать с губ. Не смываются родниковой водой Ниссейской долины. Год за годом, день за днем — впечатаны накрепко…— Мама, что это гремит?— Иди в пещеру с нимфами, Кора! Быстрее!— Почему кричит земля?— Это Гекатонхейры, дочь. Это — последняя битва.— Если последняя битва — то скоро победа?— Ох, если бы, если бы…мне нужно быть там. Что у тебя губки дрожат, доченька? Не бойся за отца! Он с братьями сразится с Кроном… сразится…и победит… и ничего… ну-ну, доченька, беги-беги…— Ничего… ничего…Невидимых не берут стрелы. В невидимых не летят копья. Невидимые — они такие. И победа скоро.И она перестанет вздрагивать от воспоминаний, от будоражащих прикосновений, тянущего не пойми куда желания… Победа все исправит!— …а потом Зевс ударил его молнией, а Посейдон трезубцем. И началась битва — такая битва!— А…, а третий? Ну, этот, Аид?— А, этот? Он как всегда. Шлем свой на голову — и серп у отца утащил. Пока остальные дерутся — этот… над чем ты смеешься, доченька?! Смеется и хлопает в ладоши. И бежит танцевать к нимфам. Победа плеснула белыми крыльями в небесах. Сорвалась молнией с пальцев Зевса. Трезубцем ударила с руки Посейдона. Вкралась в душу мягким смехом невидимки — невредимого! не участвовавшего в бою! Теперь только пиры, только танцы, только счастье…— Отказать ему, дочка?!— Откажи.— Арес, конечно, охламон, но он сын Зевса. Великий бог. И ты была бы на Олимпе…— Откажи ему!— Ах, понимаю, деточка, эти его шашни с Афродитой. Я и сама не одобряю. Зачем ему жена, если есть такая любовница? Ничего. Теперь, когда победа — ты выберешь себе того, кто… Победа. Синеет небо. Зарастают рваные раны войны. Поцелуи уже почти смылись со щек, на губах вот только остались. И все чаще — смех, радостный, беспричинный…и все чаще — цветы из-под пальцев: победа…— Мамочка, кто такой Тифон?!— Дочь моя, не забивай свою милую головку такими глупостями…— Но горят небеса…— Громовержец победит и эту напасть!— Громовержец… один?— Что? Ну, и остальные там… да ты не бойся, маленькая, не бойся! Она смотрит на свое лицо в ручье — с побелевшими щеками. И ей чудится, что отражение шепчет: «Будь проклята война…»Невидимость не спасает от пламени.— Девочка моя, я не понимаю… чем тебе не по вкусу Аполлон?!— По вкусу… — усталым эхом.— Тогда почему ты отказываешь ему?! Неужели ты решила сделаться девственной богиней, как Афина или Артемида?— Нет, мама, я… я не знаю… Ты просто откажи ему, мамочка, хорошо?— Конечно, девочка, но я не понимаю…— Ты просто откажи ему… Пиры на Олимпе гремят каждый день. Танцы — обиженный Аполлон всю душу вкладывает в музыку. Радостный смех. Еще там шепотки. Приходили нимфы, рассказывали, что будет какой-то жребий…— Так и должно быть! Так и должно, доченька! Кому как не Громовержцу править на небесах! Так я и знала, так и знала! Ну, порадуйся за отца: сама Ананка путь указала…— Да… я, мама… я радуюсь…, а другие жребии?— Какие? Посейдону — море, Аиду — подземный мир. Но Зевс! А как он жребий брал! А как все его славили…— Подземный… мир?— А Амфитрита, жена Посейдона, чуть с досады не лопнула: небось, хотела сама на Олимпе с мужем воссесть. Нетушки! Что? Да он бы нигде и не ужился, этот чумной. Вот уж — перст Ананки. Будет теперь во мраке мертвыми править…— Подземный… мир…— Да, я там и не бывала. Мрак, огонь, растений почти нет… ну, а ему в самый раз, он и не спорил… что с тобой, доченька? Что ты побледнела? Голова болит? Обидел кто?— Нет. Кто меня обидит, я же великая богиня. Я просто сегодня… видела птичку, она в силки попалась… вспомнила, жалко…— Ну, что ты сделаешь с этими охотниками! Артемида с ног сбилась…— Артемида…да, мама. Я решила, я буду… как Артемида. Как Афина… Как… как Гестия…— Ты решила стать девственной богиней, доченька?!— Да! Да, мама! Да… Я решила охранять жизнь. Ты подготовишь церемонию?— Конечно! Конечно, милая! Это прекрасно! Я скоро, родная, я скоро, не скучай…— Нет, мама. Теперь я уже не буду скучать. Здесь мир солнца. Пусть скорби будут там — в… подземном мире. Поцелуи с губ смываются в родниковую воду — злыми слезами.

    * *  *— Ненавижу! Это, а вовсе не «мама!» она выкрикнула, когда воин в черном доспехе поднял ее на руки и вспрыгнул на золотую колесницу. Потом, когда ветер трепал волосы, молчала. Отбивалась, царапалась, ревела —но молчала. И когда он нес ее по коридорам черного дворца — отбивалась и царапалась. И когда опустил ее на кровать: так и застыла, сжав кулаки: готовая драться дальше. Он снял шлем и повернулся к ней от двери, распрямив плечи. В кудрях — седина. В осанке откуда-то взялось величие, и за плечами — царственный пурпур, а не обтрепанный хламис. На руках рубцов прибавилось. Постарел. Только взгляд тот же — чернявого лавагета из крепости.— Ненавижу! Ты… мерзавец. Почему так долго?! Я ждала, ждала! Всю войну! Последнюю битву! Тифон…! А ты…— Я шел быстро, как мог, царица моя. Я подгонял войну. Подгонял победу — чтобы наступила быстрее. Потому что думал о тебе.— Д-дурак, — выдавила, шмыгая распухшим носом. — Почему не пришел? Он сел рядом на ложе и вдруг от души запустил шлемом в угол: больше никакой невидимости…— Потому что не мог себе позволить это. Увидеть тебя. В первый раз я потерял покой. Во второй я не смог бы тебя отпустить.— Ну и… не отпускал бы…— Не мог, — он уткнулся ей в волосы как тогда, а она не могла даже поднять руку, обнять его, самой себе сказать — что теперь уже все… Не верилось. Не все. — Я не смог бы воевать. Не смог бы… ты и так все время преследовала меня: в снах, в виденьях. Наваждение мое… я же не знал, что ты меня ждешь. Хотелось свернуться комочком и нареветься от души. Но она же великая богиня, ей нельзя… Пальцы зарылись в его кудри, битые инеем седины.— Ну, зачем ты… зачем ты взял этот жребий? Почему не пришел раньше? Может, раньше бы мать еще согласилась бы, а теперь, когда подземный мир…— На мое жениховство? Она в лицо мне отказ бросила. И я же говорил, что смогу обойтись без ее согласия. То ли смех, то ли всхлип — ему в плечо. Обошелся, как же. Невесту на руки — и в подземный мир.— Царица моя, ну что ты? Брат согласен на нашу свадьбу. Я спрашивал.— Поцелуй меня, пожалуйста… пока у нас есть время.— У нас теперь века времени. Ты — моя царица.— Ты не понимаешь. Мать не отступится. Она не отпустит меня. Она заберет меня… Улыбка — насмешливая. Эхо из прошлого. Площадь, нимфы, трава на камнях, чернявый лавагет в запыленном плаще…— Ну, царица моя, я думаю, с этим мы тоже что-нибудь сделаем. Возле ложа терпеливо ждет, пока на него обратят внимание, разломанный спелый гранат. Наверное, потом обращу, — думает Кора, когда ее царь наконец целует ее. Когда время будет. Попозже – ну, ладно, очень попозже… А мама, конечно, рассердится. Ну и пусть.

Примечания:

* лавагет — командующий войсками, военачальник** мормолики — подземные чудовища, пьющие кровь. Состояли в свите богини Гекаты. Здесь — ругательство.