ЧАСТЬ II. Глава 19

24 дня до твоего возвращения

ШОН: Сколько себя помню, слухи в прессе всегда вспыхивали и угасали, как неоновая реклама в Лас-Вегасе, но после них всегда остается горький осадок.

Я не мог понять, как ты ежедневно выдерживаешь: видеть его улыбку на первых полосах, читать о «творческом сотрудничестве», «искре на экране» с каждой новой партнершей, наблюдать, как он непринужденно позирует камерам, будто в вашей жизни ничего не изменилось после того снимка.

Тебе ли, с твоей пронзительной интуицией, не различить фальшивые ноты в этой отрепетированной симфонии? Тебе ли не чувствовать тяжелый смрад лжи, пропитывающий стены вашего дома?

Каждый раз, случайно натыкаясь на его лицо на афишах и глянцевых обложках, я ощущал приступ глухого раздражения – направленного не на него и не на тебя, а на этот театр абсурда, где подмену искренности показной идиллией принимают за норму.

В день, когда от тебя пришло сообщение с просьбой о встрече, я как раз собирался сбежать из квартиры, ставшей неестественно просторной после расставания с Фэллон. Когда экран вспыхнул твоим именем, я долго не решался открыть переписку. Сердце будто узнало раньше, чем разум – этот короткий толчок, который не спутать ни с чем. Впрочем, я уже знал, что пойду. Слова на экране поплыли перед глазами, пока я перечитывал их снова и снова. Я забыл обо всех планах, стремительно поднялся в спальню, сменил одежду, и уже через полчаса шагал по раскаленному асфальту, вливаясь в ритм изнывающего от жары города.

Приближающийся августовский зной плавил теперь и лондонские улицы, перебравшись через Тихий океан и растопив туманы. Жара выбелила небо до бледно-голубого оттенка, мостовые дышали раскаленным полуденным воздухом. Я шел, не замечая ни пути, ни времени, отдаваясь лишь четкому ритму своего сердца.

В кафе витал липкий аромат свежей выпечки и кофе, смешиваясь с духотой улицы. Я занял столик у окна – по своей вечной привычке приходить раньше – и теперь сидел над почти пустой чашкой приемлемого эспрессо, то и дело бросая взгляд на стеклянную дверь, за которой снаружи жизнь текла старой кинолентой без звука.

Когда дверной звоночек звякнул в очередной раз, я узнал тебя мгновенно. Ты шла медленно, с той острожной выверенностью, которую обретают люди, вынужденные жить под прицелом объективов. Пряди волос мягко скользнули по щеке, и солнечные лучи заиграли в них переливающимся золотом.

Ты задержалась у стойки, сделала заказ, на мгновение обернулась к входу – отработанный жест проверки. Лишь убедившись в безопасности, скользнула между столиков ко мне. Мое импульсивное движение навстречу ты остановила почти невидимым для посторонних покачиванием головы: не надо.

Сняв темные очки, осталась без своей привычной защиты, и я вдруг осознал, что практически всегда ты скрывалась за ними, как за персональным щитом. Как я мог не замечать? Наверное, суета ослепляющей близости тех редких часов стирала детали.

– Привет, – сказала ты, присаживаясь напротив.

– Привет.

Повеяло твоим парфюмом, и я сразу понял, что обречен. Все, что я пытался похоронить в себе, снова подняло голову, словно воздух между нашими телами вспомнил прежнее тепло. Я улыбнулся, стараясь не выдать волнения – боялся спугнуть мимолетное чудо, доверившееся мне, подобно редкой птице, севшей на ладонь.

– Я не знала, что ответить, – произнесла ты, пока официант ставил чай и маленький кувшин со сливками на столик. – На твое сообщение.

– И не нужно было. Молчание звучит честнее любого ответа.

– Но ты все же написал. – Ты отвела взгляд. – Выглядишь уставшим.

– Это потому, что я практически живу в театре. Репетирую даже во сне.

Уголки твоих губ дрогнули в слабой улыбке.

– Как идет спектакль?

– Публика рукоплещет. Ложь всегда нравилась зрителю.

Опустив глаза, ты принимаясь теребить салфетку. Знакомый нервный жест – кончики пальцев сминали и рвали бумагу на мелкие части, выдавая безмолвную внутреннюю бурю. Тишину заполняли приглушенные звуки кафе пополудни: легкий звон посуды и бормотание чужих разговоров.

Я заговорил об аномальной чикагской жаре, о которой недавно узнал от Томаса. Просто хотел, чтобы ты перестала теребить салфетку и посмотрела на меня. Хоть на секунду. Но взгляд твой был прикован к кусочкам сахара на блюдце. Мыслями ты была очень далеко, и слова мои тонули в этой дистанции, не долетая.

– Не думала, что ты решишься написать, – произнесла ты сорвавшимся голосом, будто поймала воздух ртом.

– Я и сам не был уверен. Но когда увидел заголовки... не смог молчать.

– Я не знала, что ответить.

– И все же ты здесь.

– Здесь, – кивнула, и мы оба замолчали.

В шуме кофемашины за стойкой было что-то странно умиротворяющее, как будто время решило дать нам фору – еще пару вдохов до правды.

– Не вини себя за случившееся, – произнесла ты тверже, чем я ожидал. – Я виновата не меньше.

– Ты ничего не сделала.

– Сделала, – упрямо зашептала ты. – Позволила тебе подумать, что это возможно. Я виновата. И перед Фэллон тоже. Все это неправильно, даже если никто не пострадал.

Я неотрывно следил за тобой. Ее имя прозвучало как трещина в стекле – тонко, болезненно, с тем едва уловимым звуком, который не спутать ни с чем. Ты будто сама услышала и испугалась этого звона.

– Мы расстались, – выдохнул я.

Ты неожиданно резко подалась вперед, глаза изумленно расширились:

– Когда?

– Недели две назад. Может, чуть больше.

Слова упали между нами, как тяжелые капли. Слишком долгая, неуместная пауза для обычного разговора. Ты опустила взгляд на чашку, будто пыталась сосчитать, сколько глотков осталось, чтобы не смотреть на меня.

– Господи, если это из-за меня... Я никогда себе не прощу.

Я потянулся к пачке сигарет, лежащей на столике. Ты проследила за каждым моим движением – пристально, без осуждения. Я взглянул на тебя в немом вопросе, а ты ответила едва заметным кивком.

Огонек вспыхнул с сухим щелчком. Дым тонкой нитью пополз вверх, смешиваясь с ароматами кофе и свежей выпечки. Между нами запахло табаком и чем-то слишком личным.

Я затянулся, отпуская дым медленно, давая себе время не сорваться в пропасть.

– Это не из-за тебя, – произнес наконец. – Мы все равно бы пришли к этому.

– Но ты ничего не говорил...

– А должен был?

Ты слегка отпрянула от резкой прямолинейности моих слов.

– Шон...

– Ты не виновата, – перебил я, глядя на запыленное окно. – Очевидно я исчерпал лимит честности. И с ней, и с самим собой.

Ты сжала кулаки на коленях:

– Не нужно было мне приходить в гримерку тогда после спектакля. И всего этого не произошло бы!

– Мы бы все равно встретились. Такова наша география.

– Но теперь тебе больно, – прошептала ты.

– И что с того? – я горько усмехнулся. – Не впервой.

Ты сидела, вцепившись в собственные пальцы, столь уязвимая и невыносимо прекрасная. Я уловил неровность твоего дыхания, и оно отзывалось во мне сбитым ритмом. Дым все еще танцевал над тлеющим огоньком сигареты.

– Ты ведь знал, к чему все это приведет, – голос твой прозвучал почти беззвучно.

– Конечно, знал, – признался я. – Но человек – существо ритуальное. Всегда возвращается к огню, чтобы проверить, жжется ли он по-прежнему.

Чуть заметно вздрогнув, ты обхватила чашку руками, дабы унять предательскую дрожь.

– Шон... я не хотела, чтобы все было так.

– Я тоже. И все равно не изменил бы ничего.

Дым все также вился призрачной завесой над разделявшим нас узким столом – тонкая граница между можно и уже нельзя. Я следил, как табачные кольца от очередной закуренной сигареты поднимаются вверх, растворяясь в жужжащем свете ламп под потолком.

– Знаешь, иногда мне кажется, – слова медленно проходили сквозь дымность, – что вся наша жизнь – это бесконечный черновик. Мы что-то пишем, переписываем, вычеркиваем, оставляем на потом...

Ты подняла свой усталый взгляд, и в нем сквозь усталость проступала тихая, не отпускающая нежность.

– А потом оказывается, что черновик и был финальной версией. – Я сделал новую затяжку, не отрываясь от твоего лица.

– В черновиках тоже есть своя прелесть, – тихо возразила ты. – Мы всегда можем переписать неудачные страницы.

– Да, но именно ошибки определяют наш почерк, Калери. Может, в этом и заключен смысл.

– В ошибках?

– В праве оставаться собой.

Твои губы тронуло подобие улыбки. На миг время потеряло власть над нами – исчезли звуки кафе, движение за окном, весь мир. Мы остались в зыбком пузыре, где два человека, которые однажды перестали быть чужими, теперь не знают, как вернуться обратно.

– Ошибки делают нас сильнее, – продолжил я, ловя отблеск в твоих глазах. – Они учат ценить те редкие мгновения, когда все складывается правильно. Тебе, как творцу, это должно быть близко.

– Да, – ты отпила глоток, опустив ресницы. – Вот только эти моменты чертовски редки.

Твоя рука непроизвольно сдвинулась по столешнице. Желание коснуться стало почти физическим – но я лишь сжал собственную ладонь. Несколько секунд мы просто слушали гул кофемашины и приглушенный смех за соседними столиками.

– Как ты? – спросил я наконец.

Ты посмотрела на меня с легкой, беззащитной улыбкой, прежде чем отвела глаза. Чашка звякнула о блюдце. Рыжеватые пряди упали на лицо, скрывая дрожь губ и внезапно потухший взгляд. Я едва удержался, чтобы не отвести эти волосы – вместо этого просто накрыл твою ладонь своей. Легкое прикосновение, едва уловимая дрожь, но ты не отняла руку.

– В этот раз оказалось сложнее, чем я думала.

– Что ты имеешь в виду?

– Не впервые таблоиды врываются в нашу жизнь со своими грязными догадками. – Ты выдохнула. Каждое слово царапало горло. – Но теперь все иначе. – Пальцы бессознательно скользнули по моей руке, будто в поисках равновесия. – Все... гораздо сложнее.

– Ты куда сильнее, чем думаешь.

– Не говори так. Сейчас я едва держусь. – Ты поднесла чашку, и глоток прозвучал как точка в слишком долгом предложении. – Все видели фотографию. Иногда мне кажется... может, это все, что я заслуживаю.

Я молчал, сжимая твою ладонь на исцарапанной столешнице, не опасаясь того, что наши пальцы оказались слишком открытыми для остальных.

– Я верила. Или убеждала себя, что верю. Его «ничего», «это не то, что ты думаешь», «монтаж, случайный кадр, неверный ракурс», а я... – Слова скатывались как тяжелые бусины, и ты с трудом проглатывала каждую. – Я верила. Понимаешь? А еще... нашла рукопись. Ту самую, что подарила ему, когда решила остаться в Лондоне. – Ты резко, почти незаметно, вдохнула, будто споткнувшись о собственное дыхание. – Четыре года. Он даже не открывал конверт до недавних событий.

Я смотрел на тебя, на эту дрожь в пальцах, и понял, что могу либо закричать, либо сломать первое, что попадется мне под руку. Ничего из этого не помогло бы, оттого я просто выдохнул сигаретный дым в сторону окна, чтобы не задохнуться от злости.

– Он даже не читал. Все на месте, даже тот дурацкий стикер... – Ты замолчала, глотая воздух. – Боже, а ведь я все эти годы корила себя! Думала, пишу недостаточно хорошо, что это просто баловство... А он... он даже не удосужился посмотреть на текст!

Я вдохнул слишком резко, насупив брови, чувствуя, как внутри меня сводит от желания встать, обнять, закрыть тебя от этого гулкого мира. В висках клокотало от ярости – невыносимой и бесполезной.

– Ты не виновата в том, что верила. Это не твое предательство, а его, – прозвучало тверже, чем я планировал. И твои пальцы ответили на мое пожатие.

– Мне страшно, – прошептала. – Я не знаю, что будет дальше.

– Ты не должна проходить через это в одиночку. Слышишь?

Плечи вздрогнули. Ты кивнула, медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление.

– Когда я увидела ту фотографию... – голос твой окреп, даже проявились стальные нотки. – Все будто обрушилось сразу. Не сам факт... не то, что он был замечен с кем-то... Это вполне предсказуемо в мире кино. Я давно научилась не реагировать... Но то, как это было выставлено прессой. Какой шум поднялся вокруг него из-за этих заголовков.

Ты обхватила чашку, будто это был единственный оплот в рушащемся за твоей спиной мире.

– Я не рассказывала ему о наших встречах, прекрасно зная, как он отреагирует. Не из страха, а потому что хотела сохранить эту часть жизни только для себя. Понимаешь? Ненадолго вернуться к той Джейн, которой была до...

Ты не договорила, но я все понял.

– Самое чудовищное – он даже не пытался отрицать. Просто отмахнулся, мол, ничего не было, все вырвано из контекста. – Горькая усмешка скользнула по губам. – Я готова была поверить. Готова. Но эта рукопись...

Ты подняла на меня пылающий внутренним огнем взгляд.

– Мой подарок ему. Мое символичное заявление о решении остаться с ним. Он таскал ее по всему свету, даже не прикоснувшись. А я все эти годы думала, что просто бездарность...

Твой палец скользнул по краю чашки, вырисовывая на глянцевой поверхности воображаемую трещину. Я наклонился ближе, но ты покачала головой:

– Нет, я не нуждаюсь в жалости. Просто... после той обиды что-то перегорело. Как будто во мне выключили свет. – Ты подняла взгляд, глаза блестели, но голос все еще держался ровно: – В тот день мы почти не разговаривали. Журналисты звонили без остановки. С нами всегда был кто-то из его команды. А утром он просто уехал – взял сумку и весь этот цирк с собой, на промо-тур. Скандальные заголовки нужно было затмить громкими новостями о предстоящей премьере. – Ты сделала паузу, собрираясь с мыслями. – И вот... с момента их отъезда у меня появилось немного тишины. Такой невыразимо оглушительной, что я не знала, куда себя деть. Он лишь сказал: «Обсудим все, когда вернусь».

– И ты должна ждать, пока он...

– Господи... Я так устала от этого вечного ожидания, от пауз, которые кто-то заполняет за меня! – Ты провела рукой по волосам, и в этом жесте внезапно проступила та девчонка, которую я знал с колледжа. – Все время кажется, что я какая-то марионетка в чужом спектакле!

Я молча достал еще сигарету, позволив щелчку зажигалки нарушить тишину, наблюдая, как ты замираешь на середине фразы.

– Порой мне кажется, – продолжила ты, – что, если перестану стараться, все просто рухнет. Не останется ничего.

Тихо улыбнулась, будто пытаясь осмеять свою собственную откровенность, но смех вышел нервным.

– А ведь я когда-то верила, что пишу свою историю сама.

– Ты и сейчас ее пишешь, – отрезал я спокойно.

Внимательно смотря на меня, ты прищурилась, нащупывая в моих глазах тень сомнения или фальши.

– Спасибо, что пришел.

– Ты позвала. Разве когда-то было иначе?

Ты слабо улыбнулась.

– Калери... – и вновь имя звучало как заклинание, – я бесконечно рад этой встрече.

– Правда?

– Каждой нашей встрече. Любой.

– Ты все такой же, – в голосе смешались укор и нежность, присущие только моей Калери.

– Да. И если он снова сделает тебе больно... – я не стал договаривать, позволив недосказанному повиснуть в воздухе над нами, как обещание, которое не нуждается в словах.

– Нет. Не нужно. Я знаю, что онлюбит меня. Просто... – ты обвела взглядом кафе, подбирая нужные слова. – Невероятно сложно жить в тени его славы, подчиняться течению его жизни.

Я медленно выдохнул табачный дым.

– Понимаю. Тишина ранит больнее лжи.

– И я поняла это слишком поздно... Я не знаю, что будет, когда он вернется...

Я искал слова поддержки, но в этот момент ты прикрыла ладонью рот, и по пальцам скатились первые слезы. Я застыл, не решаясь ни вдохнуть, ни двинуться. Вокруг гремела посуда, кто-то смелся у стойки, официанты разносили заказы на подносах. Мир продолжал существовать – и только мы одни вывалились из него.

Я видел, как ты задрожала от прерывистого беззвучного дыхания. Хотел протянуть руку и не смог. Слишком знакомое движение. Слишком много в нем тайн из прошлого.

Ты попыталась что-то сказать, но слова захлебнулись в потоке беззвучных слез. Опустила голову, и каскад волос скрыл твое лицо – последнее укрытие. И тогда я просто оказался рядом, резко потушив окурок в пепельнице.

Объятие случилось само. Ты прижалась ко мне, словно ища защиты от всего мира. Тонкие и горячие плечи. Я гладил твои волосы, закрывая собой от любопытных взглядов, создавая кокон из прикосновений и утешения. Они пахли тем же дождем, что и тогда, в тот вечер, который я прокручивал в памяти бесчисленное количество раз за прошедшие дни.

Разговоры и смех в кафе стали фоном, не имеющим к нам отношения. Я прижал тебя крепче, чем следовало бы в моем положении. Ты всхлипнула еще раз, и ком в горле сдавил мне дыхание. Губы непроизвольно коснулись твоей головы, когда ты инстинктивно крепче вжалась в меня.

Мы оставались так неопределенно долго – два корабля, нашедшие временное пристанище в бушующем океане чужой радости. Твои пальцы вцепились в рубашку у меня на груди, и я понял, что снова переступил черту. Но, черт возьми, ни о чем не жалел!

Когда ты наконец отстранилась, красные заплаканные глаза и дрожащие губы выдавали пережитый шторм. Я поднял руку к твоей щеке и большим пальцем стер слезы.

– Ты в порядке?

– Прости... Мне нужно было просто кому-то сказать.

– Тише. Я здесь. Ты можешь говорить мне все, что накопилось.

Ты послушно кивнула, пытаясь совладать с дыханием. Я снова привлек тебя к себе, чувствуя под подбородком шелк твоих волос.

– Тебе не обязательно быть моим спасателем, Шон.

– А тебе, Калери, пора перестать быть сильной рядом со мной.

Молчание повисло ощутимой теплотой. На секунду взгляды встретились – в них вспыхнуло что-то старое, опасное и до боли знакомое. Я закрыл глаза, внезапно осознавая, насколько мы уязвимы здесь, на виду у всех. Острая потребность укрыть тебя от посторонних глаз пересилила все остальное.

– Пойдем. Тебе нужно выйти отсюда, – прошептал я, все еще чувствуя твое дыхание на своей шее. – Не могу смотреть, как ты плачешь под чужими взглядами.

Ты подняла глаза, понимая, что говорил я про защиту, признание и страх.

– Я провожу тебя. И, пожалуйста, не спорь.