Странность

Я показала свою слабость. Свои слезы. Их кто-то видел. Это тревожит меня сильнее любого хоррора. Руки трясутся, а к горлу слабо но рвется тошнота. Но ведь не сразу понять, из-за чего они именно? Никто ведь не будет использовать это против меня? Так ведь?

Бешеный комок вертится вокруг не давая мне погрузится в мысли полностью. Не знаю даже хвалить его или ругать. Мне даже учительница написала, что мне ничего не будет. Безнаказанность пьянит. Так говорила бабушка. Наверное это правда. Или нет. Я мотаю головой. Это правда. Я хочу еще раз избить Кирилла, только сильнее. Он не должен знать о моих слабостях. Не должен!

Я глубоко вздыхаю и встаю. Морщусь. Я слишком долго плакала, и теперь болит голова. Очередной минус слез. Их много, я уверена. Просто я не все знаю.

Иду в спальню, где переодеваюсь в джинсы и толстовку.

Я не знаю куда меня ведут ноги. Надеюсь туда где хорошо. Всю дорогу мерещится что кто-то наблюдает за мной. Но я отбрасываю эту мысль. Это глупо. Кто будет за мной следить? У меня нет ни супер наследства, ни богатенького папочки. Выдыхаю. Боже, я никогда не была тревожней, почему вдруг стала? Качаю головой, и поворачиваю за угол. Передо мной картина, встречи с которой я очень давно и долго избегала. Кладбище. Где похоронен дедушка и бабушка. Глаза щиплет от воспоминаний.

На улице светит солнце, но рядом мало людей. Я думала, что когда солнечно, все должны быть вместе, чтобы провести время вместе. Но тут никто не кажется веселым. Все мрачные. А мамы и папы и вовсе нет, рядом только тетя, и друзья бабули и дедули. Кто-то из них плачет, а кто-то что-то желает. Я ничего не понимаю.

– Кристина, любимая, иди положи в ту яму игрушку, – шепчет тетя. Я киваю. Тетя для меня всегда казалось чем-то авторитетным. Она всегда вкусно пахнет, и красиво выглядит. И она никогда не кричала на меня. Не то что мама с папой.

Я беру со стола зайчика. Он выглядит не очень опрятно, весь поношенный, дырявый местами, а местами эти дырки залатали другой тканью. Подхожу к яме, и вижу внизу огромную длинную коробку, которая светит от солнца. Я кидаю игрушку и плачи со спины усиливаются.

Морщусь, но все же иду к ним. Тут жутко, еще и тучи заглянули. А тут земля везде, и если польет дождь – прощайте мои любимые конверсы. Я стараюсь идти по траве, чтобы не испачкаться заранее. Вижу множество надгробий, множество имен и дат. И в груди становится тесно. А ведь все эти люди когда-то дышали свежим воздухом, радовались и смеялись. Да и просто жили. А теперь они гниют под двумя метрами.

Меня никак не смущают надгробья где дата между рождением и смертью большая. Но ужасают те, кто и года не прожил. А кто-то и дня.

Ноги принесли меня к бабушке с дедушкой. Их же надгробья уже не ухоженные. Трава вокруг заросла, сорняки, да и их имена уже в грязи. Так и есть. Только от этой грязи отмыться можно. Закрываю глаза от этой мысли, и сажусь на корточки. И начинаю сдирать сорняки, но глаза почему то накрывает пелена слез. Я правда не понимаю почему. Но я стараюсь продолжать и не останавливаться. Они заслуживают, чтобы их уважали.

Вздрагиваю, когда слышу сзади шаги, и быстро вытерев слезы о кофту, оборачиваюсь. Кирилл. Он в той же школьной одежде, но местами она помята, и где-то видно еле видимые капли крови. Ну все. Прощай нормальная школа. Наверняка расскажет всем, что у меня родители умерли. Отворачиваюсь, стараясь сделать вид, что встречи и в помине не было, продолжая рвать траву. Это как-то успокаивает – дает агрессий уйти в нужное русло.

– Эй, с тобой все нормально? – Его голос слишком мягкий.

– Не твое дело, – говорю не поворачиваясь. Надеюсь, что у него дырка во лбу.

Он молчит, но подходит ближе. Стоит прямо сзади меня, пока заканчиваю землю над бабушкой, и начинаю чистить над дедушкой.

– Это твои родители? – спрашивает он. Боже, и что ему нужно!

– Я не попугай, чтобы повторять. Иди к черту, – шиплю я.

Он усмехается, и садится рядом.

– А вот мои, – он указывает на соседнее надгробие и я смотрю на него. Имя тоже в грязи, но тут и дата смерти рождения в ней.

– Мне плевать, – отворачиваюсь я.

– Неужели не хочешь извинится за сегоднешнее?

– Заслужил, – я поворачиваюсь к нему, и в груди растет гордость за себя. Его лоб забинтован, и нехило так. Не зря дядя учил. Против воли хмыкаю.

– Ты еще насмехаешься надо мной, перед моими родителями, – нарочито строго говорит он.

– Наш директор удивится, увидев, что его родной сын, уже похоронил его.

– Это мой дедушка.

– Я не спрашивала.

Он хмыкает.

– Ты не думала быть повежливее?

– Если ты продолжишь в том же темпе, то скоро станешь соседом своего дедушки. – Возможно это перебор, может он ему дорог. Но я хочу, чтобы он ушел.

– Жду не дождусь, – вдруг говорит он, а я усмехаюсь.

– Не-а, руки марать я не собираюсь.

Мы молчим, но мне не нравится его взгляд, который буквально прожигает меня.

– Не планируешь уйти? – спрашиваю я, поворачиваясь к нему. Он улыбается, словно кот Чеширский, качает головой, и подползает ближе.

– Я хотел спросить о твоем шраме, – шепчет он прямо мне в ухо. Меня аж передергивает. Я сразу отталкиваю его, и чуть не падает на землю. Дергаюсь от резкого грома.

– Тебе не нужно знать обо мне все, – резко говорю я, вставая. Колени затекли, так что приходится их массажировать. Но происходит то чего я точно не ожидала. Кирилл сам встает, и начинает разминать колено. У него большие руки, но сквозь ткань я не могу узнать его текстуру. Я не понимаю почему, но сердце начинает бится быстрее. Мне это точно не нравится. Так ведь?

– Ты придурок, отпусти меня, – только через пару минут произношу я, не очень то желая, чтобы он убирал руку.

– А-а, – он очень глупо улыбается, и чешет голову.

– Еще и блохастый, – качаю я головой, и иду от него подальше. Но приходится бежать, так как резко начался дождь. Я бегу под дерево, которое тут почему то. Листва у дерева густая, так что он дождя защищает прекрасно. Но к моему сожалению, рядом уже стоит Кирилл.

– Привет, – и опять эта глупая улыбка. Я закатываю глаза и ищу какие-то способы дойти до дома. Даже нету с собой сумки, чтобы прикрыть голову. Ни зонтика, ни капюшона.

– Побежали! – кричит голос, и голову чем-то прикрывает одеждой, и этот человек толкает меня в дождь. Чья-то рука ложится на спину, и мы бежим на дорогу, к остановке. До меня доходит все происходящее доходит только на остановке, когда Кирилл убирает джинсовку, и пытается встряхнуть ее от дождя. А у самого рубашка промокла. Мой взгляд опускается к его груди, но я сразу отворачиваюсь, радуясь, что он не замечает этого. У меня самой мелкие капли на толстовке, это не критично, особенно если сравнивать с Кириллом.

– Ты придурок, – качаю головой, и иду автобусной карте. Отсюда до дома едет только один автобус, а он едет раз в час. Прекрасно. Выдыхаю и сажусь на лавочку под навесом. Вид хотя бы красивый. Дождь сильный, и кладбище уже словно одно большое болото. Ладно, преувеличиваю. Но сухо там будет нескоро. Слышно как в решетки у тротуара заливается вода. Я прикрываю глаза. Звуки дождя меня всегда быстро усыпляли. Но почему-то я ощущаю вес на плече.

– Ты такой надоедливый, – ворчу я, дернув плечом и смотрю на него.

– Прости, ты просто... теплая, а мне холодно, – он кусает губы и садится чуть дальше. Я щурюсь. Либо давит на жалость, либо реально холодно.

– Я не буду против, если ты заболеешь. Пореже буду видеть тебя, – улыбаюсь я, расправляя плечи, полностью облокачиваясь о лавочку.

– Ну спасибо, добрыня, – хмыкает он, и я понимаю, что этот придурок притворялся.

Мы снова молчим, но к счастью я не ощущаю на себе взгляда. Оглядываюсь, так как навесная остановка из стекла.

– Ты чего-то ждешь? – спрашивает Кирилл.

– Ну да, автобус. А ты? Или у тебя каждый день в планах идти на кладбище, воровать людей в горе, и убивать?

– Я думал вызвать такси, просто не думаю, прямо к кладбищу как-то... правильно вызывать.

– Вау, у тебя есть мораль и логика, – я хлопаю в ладоши.

Он усмехается.

– Я вообще-то думал подвести тебя.

– Спасибо, откажусь. Не хочу, чтобы ты знал о моем адресе.

Он кивает, но почему то становится мрачнее. К нам подъезжает машина, вся такая черная, лакшери.

– Может все таки сядешь? – шепчет он. встав с лавочки, и натягивает мокрый капюшон на голову.

Я мотаю головой.

– Я хочу спать спокойно, езжай.

Он ворчит себе под нос, бежит к машине, залетая в нее. Открывает окно, и когда машина уезжает, машет мне рукой. И я остаюсь тут одна.

От нашей встречи у меня двоякое чувство. Он кажется милым, но разве может он быть таким, после того как его избила девочка перед почти всей школы? Разве у таких как он не чувство гордости больше чем сами они?