Часть 36. Сиротам нельзя радоваться

Когда я приземлилась на твёрдую, рельефную поверхность — выдохнула с облегчением. Всё успешно, ещё жива. В темпе сняв парашют, я подползла к ребятам, которые укрылись за камнями.

Нервно облизав губы, я устремила взгляд в небо. Там наши ребята! Одуванчики, беленькие, светленькие, такие  родные, метр за метром, всё ближе к нам, к земле!

—Наши летят... — Прошептала я с улыбкой.

Костя тоже улыбался, и Тяпа. Всё начинается замечательно.

Но вдруг, из ниоткуда появился свет. Прожекторы. Большие, яркие лампы ослепили парней резким, белым светом, освещая их лица. Я с ужасом осознала, что это — немецкая артиллерия.

Всё внутри скрутило, сжалось, тугим комом застыло внутри меня. Они щурились, закрывались ладонями, отстреливались... Было слишком поздно. Очереди, одна за одной, обрывали из жизни, останавливали пульс, лишали будущего. Громкие, длинные, свистящие. Тела дёргались, а после безжизненно опускали головы. Калуга, Принц, Окунь, Заяц, да все, абсолютно все были убиты. Стрельба прекратилась.

Мне не хотелось смотреть, как опускаются на землю трупы с простреленными глазами, ногами, сердцами. Я отвернулась и зажмурилась.

—Это закономерность... — Сорвалось с губ сиплое.

—Ч-что? — Спросил Тяпа, заикнувшись. Он всё ещё смотрел в ту сторону.

—Нельзя радоваться. Сиротам нельзя радоваться. После каждой радости... — Я выдохнула, открывая глаза. —Беда. Сиротам нельзя обретать, всё отбирают. — В горле встал ком, и я уже не могла говорить.

—Выдвигаться надо... — Пробормотал Кот, и мы начали ползти...

***

Румыния, Трансильвания. Спустя 2 часа. От лица Рыси.

Наступил рассвет, и день вступил в свои права. Было уже совсем светло, солнце оставляло блики на огромных сугробах, заставляло снег переливаться и блестеть. Оно не жгло и не грело, оно просто зачем-то было. За пацанов грызла обида. В свои последние минуты они натерпелись такого страху, что даже представить невозможно. Страстно хотелось мести. Кровавой, равносильной тому, что совершили мерзкие гитлеровцы.

—Нет, никакого побега! Эти гады за корешков наших ответят! — Кричал Тяпа. —Видите, как они, паскуды, расчитали — фрицев отвлечь на приманку! Вернусь — замочу всех! Как пацанов жалко...

—Заложили, суки... Засадили по самое не хочу! — Отвечал Кот.

Ноги тонули в снегу, идти получалось с усилием. Конечности начинали потихоньку мёрзнуть, снег пробирался через шнуровку и заставлял портянки мокнуть. По карте база должна была быть уже совсем рядом. Я вспоминала летящие вниз трупы, окровавленные костюмы, их крики, как они были беспомощны... Всплывшие картинки заставили дрогнуть нутро, воздух вышел из лёгких облаком пара и хрипом, будто кто-то ударил в грудь. Лучше не вспоминать.

Мы дошли и легли на снег животом вниз. Поодаль показалась база. Неприметная, разумно спрятанная в горе, хорошо присыпанная снегом. Беглым взглядом «Птичий двор» заметить вряд-ли можно, разве что в том случае, что этот беглый взгляд бросят глаза снайпера.

—Отлично... — Костя смотрел на базу, думал.

—Если козырёк обрушим — считай за всех пацанов отработали. — Произнёс Тяпа.

—Не обрушим. — Ответил ему мой брат.

—Почему? — Я посмотрела на Кота.

—Взрывчатки не хватит. — Коротко констатировал он.

И в правду. Я прикусила губу, давя зубами достаточно сильно для того, чтобы ощутить металлический привкус крови.

—Ладно, вниз спустимся — там решим. — Кивнул Костя.

Мы молча согласились. Быстро достали верёвки, вставили в снег штыки, как следует их закрепили. Затем повязали узлы, нацепили их на вставленные колышки, и начали осторожно спускаться вниз. Пусть склон не был слишком уж высоким, опасных участков на нём было предостаточно. Постоянно проскальзывали вниз по льду, снег был рыхлым, поэтому от каждого движения ноги или руки обваливался, лишая опоры.

Тяпа и Кот спустились быстрее, и помогли мне. Я коротко отблагодарила. Сердце забилось быстрее, когда база предстала передо мной: страшная, холодная, чужая. Что ждало нас в ней — можно только догадываться. Но хорошая порция страха — однозначно.

Мы нашли потайной вход. Небольшой люк, малозаметный. Он легко поддался, когда Кот стал его открывать. Запах бензина, топлива, угля ударил в нос и вскружил голову. Резкий, перемешанный.

Я сглотнула. Назад дороги уже нет. Вход представлял из себя небольшой, очень узкий тоннель, в который мы едва помещались по одному. Первым заполз Кот, за ним я, и замыкающим был Валя.

Дальше была лесенка из тонких железных прутов. Внизу что-то тихо хлопнуло, это Костя слез. Я начала аккуратно спускаться, бесконечно оглядываясь. Было страшно сорваться, но это вряд-ли случилось бы после стольких тренировок.

Адреналин подскочил в крови, когда я увидела длинные коридоры базы, и все чувства разом отключились. Она была гораздо больше чем я ожидала, масштаб осознала только сейчас.

Тяпа спустился, и мы начали двигаться вперед. Нужно было вести себя как можно тише, при этом делать всё как можно быстрее. Тело напряглось, каждая мышца сжалась. Я чувствовала, как прохладная фляга булькает в районе живота, она не придавала ни грамма уверенности, но заставляла думать, что возможно спасёт.

Прошли мимо какого-то помещения. Кот бегло заглянул, приоткрывая дверь, и в ту же секунду резко, как ошпаренный, отстранился от щели. Мимолётно пронёсся шлейф аромата, какого-то очень странного. Из комнаты пованивало, точно не только топливом.

—Что там? — Тихо спросил Тяпкин.

—Ничего, пошли...

Движение продолжалось не очень долго, снова остановились.

—Здесь по карте топливный коллектор. — Прошептал Валя у железной двери.

—Смотри-ка, запомнил, молодец... — С улыбкой ответил ему брат, и мы вошли.

Здесь было шумно. Шипели баки, стояла страшная, здесь особо сильная вонь топливом. Мы точно не ошиблись.

—Давайте. — Произнесла я, и вытащила из-за пазухи взрывчатку.

Работа началась. Комплекты быстро расположили в разных местах, прямо на баках, вставили фитили. Одновременно чиркнули спичками, и...

Теперь уже плевать, фитили начали трещать, приближаясь к взрывчатке, и мы бежали вон.

—Быстрее! — Кричал мне Тяпа, оборачиваясь на бегущую сзади меня.

Сзади слышалась немецкая речь, крики, страх накрыл с головой, но остановиться уже нельзя. Вот они, прутья! Близка свобода!.. Грохот взрыва, сильный жар в ногах, руки парней, которые вытаскивают меня из тоннеля и бросают на снег, прикрывая собой от огня... Всё.

—Давай, ползи... — Костя тащил меня за шиворот.

—Давай же, давай, Юленька... — Ему помогал Тяпа.

А я не могла. Дрожала крупной дрожью, и двигаться было невозможно. Адреналин отключился, всё пережитое обвалилось на меня тучей. Когда мы отошли на безопасное расстояние, пацаны отпустили меня и рухнули рядом.

—Да... — Прошептала я, глядя на слепящее солнце. —Да... Да... Да! — И вдруг искренне рассмеялась. Радость, какая же радость накрыла меня!

—Ура! — Прокричал Тяпа в ответ. —Ура!

Вместе с ним мы скатились в сугроб и стали кататься там, смеясь и крича, эмоции были уже неконтролируемыми.

Костя смотрел в стороне, улыбался. Весь в снегу, такой счастливый, такой родной...

—Да, да, ура! — Смеялся Валя.

—Ур-р-ра!!! — Подбрасывая вверх снег поддерживала я.

И вдруг...

—Юля, мина!

***

Лагерь. Лазарет. Авторская речь.

Один шаг. Второй. Третий. Она присела у койки. Вытащила из-под неё верёвку. Взяла в другую руку табурет. Поставила его под крюком на потолке, встала на него. Он пошатнулся. Сломанная ножка треснула, но табурет не упал. Узел зацепился за крюк. Тонкие пальцы вяжут удавку.

Льняное ожерелье на белоснежной шее. Потянули за один конец. Оно теперь давит. Вырывается выдох. Закрываются глаза. Медленно опускаются руки. Она готова выбить табуретку из собственных ног.

Скрип двери.

—Яблочкина!

Она вздрагивает. Ножка отломилась. Табурет упал. Хрипит беспомощно, дёргается в предсмертных конвульсиях.

—Яблочкина!.. — Кричит доктор, подбегает к задыхающемуся телу и подхватывает её, садит на своё плечо, заменяя табуретку и ослабляя давление верёвки. —Дура, что удумала?!.. — Развязывая удавку другой рукой спрашивает он.

—Я... — Сипит она.

—Дура! — Мужчина сорвал верёвку и бросил Надю на койку.

Блондинка села, положила руку на шею, сейчас она безумно болела, было тяжело дышать.

—По законам военного времени, блять!.. — Доктор встаёт над ней. Пытается успокоится, но ярость захлёстывает его. —По законам, сука, военного времени, самоубийство — равносильно предательству Родины!!! — Орал он, срывая голос.

—По законам военного времени, по законам военного времени!!! — Хрипло кричала Яблочкина в ответ. —По законам военного времени детей на фронт отправляют, да?!! Это где же такой закон, блять, писан?! Сволочи! Вы сволочи!!!

—Замолкни, Надя, хватит!!! Соберись!

—Не буду больше молчать, не соби...

Он не дал ей договорить, затыкая поцелуем, лишь бы больше не слышать её криков...

***

Румыния, Трансильвания. На склоне. От лица Юли.

Я ждала боли. Но она не приходила. Мне хотелось ощутить её не потому, что я её люблю. Есть внегласное правило: больно — значит жив. Я знала, что время идёт. Проходят секунды, минуты. Я была в состоянии думать. Но мне не было больно.

Тело находилось как-будто в вакууме.

Первые нотки боли прорезались в тот момент, когда я почувствовала на себе вес. Где-то в районе бёдер, в области паха — на меня как-будто положили мешок с чем-то. Стало больно в бёдрах, а потом в щеках.

—Подъём... Подъём, слышишь?.. — Звал голос сверху. Это был Тяпа.

Он шлёпал меня по щекам, пытался разбудить, но не мог. Я не могла проснуться.

—Юля, Юля, вставай... Надо встать, давай, ну же! Чего ты лежишь, Юль?..

Голос начинал дрожать.

—Юль, вставай, замёрзнешь же... Холодно на снегу лежать, Юль, давай, ну... — И вдруг на меня упала тёплая капелька.

Вес сверху исчез.

—Кот, Кот! Кот, Костя! Чернов, Чернов, подъём! Давайте, давайте! Почему вы лежите?!

Снова шлепки по щекам.

—Юля, Юля! П-почему вы лежите?!!

И наконец я смогла открыть глаза.

—Тяпа... — Я посмотрела на него, и боль пришла ко мне. Он плакал, сидел весь в крови. Напуганный, одинокий. Всё нутро сжалось. Но солнце слепило, и я снова закрыла глаза, не в силах бороться.

—Юля, ты не засыпай! Не спи! Я-я... Я тебя в Алма-Ату привезу! — Он начал умывать меня снегом. Я чувствовала капли, холод... —В Москву отвезу!.. В-в Одессу поедем... Конфетами тебя задарю, песни буду петь, стихи про тебя писать стану, ты т-только не засыпай, слышишь?! Говори со мной, общайся! Твой голос — моя песня! Скажи хоть что-нибудь, а?! Порадуй музыкой!

Я открыла глаза вновь, удалось посмотреть на него.

—Тяпа... Слушай меня внимательно, Валя... — Говорить было тяжело. —Рви форму в районе живота... — Кровь скопилась во рту, я закашлялась.

Послышался треск ткани, стало холоднее, он рвал.

—Ищи... Флягу...

Что-то блеснуло на солнце. Тяпкин нашёл, и она уцелела!

—Открывай... — Открыл. —Умойся и умой Кота... Лей везде, где раны, везде, где кровь, понял?..

—П-понял...

В эту же секунду он исчез.

Я медленно приподнялась на локтях. В глазах двоилось, кружилаось, будто на карусели. Боль расплывалась по телу, а холод заползал в дыры в форме. Не так далеко от меня, на снегу, валялся какой-то тёмный комок, не могла разглядеть нормально. Это был, кажется, Кот, а над ним возился Тяпа.

Страх за родного накрыл меня с головой. Я поняла, что как угодно, немедленно должна доползти и помочь. Но сделать это было почти невозможно. Тело не слушалось, отмороженные конечности отказывались двигаться, превращаясь в бесполезные отростки.

Непонятно как, но я смогла.

—Кот, К-Ко... — Во рту булькала кровь, я не смогла договорить, она начала литься. Густая, мерзкая, зловонная жижа, перемешанная со слюной падала на снег, я подставила руки, ловя гадость в свои ладони. Хоть какой-то источник тепла, нечто было горячим.

Тяпа промывал руки брата, пока я начинала его трясти как могла.

—Костя... Ко...т, Ко...тя... — Глаза его медленно открылись.

Голубые бездны уставились на меня.

—Костя проснулся... — Произнесла я, роняя на него каплю крови. —Нам сейчас главное до лесника дойти, а там...

—Я не дойду... — Прервал он хрипло.

—Только попробуй. — Отрезал Тяпа. —Доползёшь, докатишься, на руках понесём, но выберемся отсюда только втроём...

Мы начали потихоньку поднимать Костю, чтобы он сел, и сели рядом, образуя круг.

—Щас пару часов отсидимся, и можно в путь. — Я посмотрела вдаль, на бесконечный простор, а затем на флягу на красном снегу около Тяпы. —Осталось?

—Чуть-чуть. — Он протянул мне жестянку.

Я открыла её и набрала в рот, прополоскала и выплюнула вместе с остатками крови. Было страшно горько, но зато перекрывало вкус собственной начинки. Форма уже не грела, я сунула в дыры фляжку, потом верну Наде, а затем прилегла. Ясность сознания начала наступать...

***

Румыния, Трансильвания. Спустя два часа. От лица Юли.

Успело стемнеть. По заснеженной тропинке мы идем в хвойное «никуда», холодное, страшное, густое. Ночь надвигалась, и вряд-ли кто-то нас ждал. Окровавленные конечности посинели, мы двигались, как могли. Приходилось постоянно брать кого-то на руки, постоянно подтягивать, тащить за шиворот, а потом падали следом от бессилия.

Ещё одним убивающим фактором стал голод. Невозможное желание не просто есть, а жрать кружило голову. Карту, которую выдали Коту залило кровью, и она стала бесполезной, больше ничего не было видно. Мы её сожгли и немного погрелись, пока она горела, но огонь слишком быстро погас.

—Сколько идти ещё? — Спросил Тяпа.

—Недолго осталось. — Ответил Кот.

Силы покинули меня в самый неожиданный момент, ноги подогнулись, и я рухнула. Пацаны обернулись. Со вздохом они подняли меня под руки и стали волоча тащить своими силами.

Лес сгущался, темнело небо. Тропинка исчезла, мы попали в бурелом. Растительность была слишком густой, ветки драли глаза, лицо, боль усиливалась. Отчаяние накрыло с головой. Запах смолы, хвои — когда-то в детстве был любимым, но теперь вызывал только ненависть.

Вдруг: изба. Маленькая, сосновая, такая хрупкая и хлипкая, будто из сказки.

—Ребята, дошли... — Прошептала я.

Добирались до туда мы уже ползком, обессиленные, но радостные до безумия...