Часть 24. Машина ехала в ночи

Лагерь. Ночь. Санчасть. Лазарет. От лица Юли.

Я уже заснула. Но сон был каким-то очень странным, я вроде и спала, но вместе с тем ярко ощущала всё происходящее вокруг. На улице было как-то шумно. Что-то шуршало, похрустывало. Окно немного приоткрыто, поэтому слышно было вполне хорошо. Потом некогда мягкий ветерок стал резче, грубее, дерзко обжёг лицо своим холодом. Ресницы затрепетали от ледяных порывов. Послышались шаги, неразборчивый шёпот, какие-то обрывистые фразы.

Вдруг, одеяло чуть сдвинулось в сторону в районе бедра. Койка скрипнула. Потом ещё раз, уже повыше, ближе к талии. Я напряглась. Затем что-то тяжелое легло на живот. Пусть над ним был щит из одеяла, боль пронзила такая, что аж до зубов прошибло. Резко открыв глаза я увидела руку на себе, которую мгновенно смахнула. Это был Кот, а сзади него виднелся силуэт Тяпы.

Голова немного кружилась, подбородок был влажным из-за слюны, а ещё я только сейчас ощутила как пропотела за это время и как дико воняю, кровью, спиртом и пóтом. Саму затошнило, никогда не хотелось помыться так сильно. Как-то странно, обычно в таком состоянии люди просыпаются после длительного и крепкого сна, а я после дрёмы. Ужасно!

—Привет. — Произнёс Тяпкин. Я его не видела, но если судить на слух, то он улыбался. Да уж, на месте парня я бы от такой красоты завизжала.

—Здорово, Рысь. — Кот попытался дотянуться до моих волос, чтобы потрепать по голове, но не смог и вздохнул. —Как ты?

—Это неважно. — Пробормотала я, всё ещё пребывая где-то очень далеко от этой планеты. —Вы как? Где были? Какие новости?

Они переглянулись, задержали взгляд друг на друге.

—Что-то случилось? — Резко стало плохо.

—Всё хорошо. — Тяпа положил ладонь мне на колено.

—Не верю. Говорите сейчас. — Я настаивала, становилось всё страшнее и страшнее.

—Мы не хотим тебя расстраивать... — Пробрмотал Кот.

Кровь резко отлила куда-то в ноги, в глазах всё поплыло. Что могло случиться такого?!

—Мы руки замарали, в общем... — Тяпа шумно сглотнул.

—Кого вы убили?.. — Всё внутри замёрзло. Не потому что это страшно, нет, убийства для нас значат очень мало, дело в том, что тут за такое расстреляют без разбирательств.

—Не убили, так, просто потрепали. — Костин силуэт во мраке дёрнулся, видимо, плечами пожал. Лиц было не видно совсем.

—Кого?..

—Второй отряд.

—Сука... — Я положила руки на лицо. —Нам же, блять, жизни не дадут в этом лагере, вы что творите? Нас всех здесь положат! Они же животные, пацаны!

—Всё будет нормально. Ладно, Юль, отдыхай... Спокойной ночи. — Кот медленно встал.

—Я задержусь. — Бросил вслед уже вылезающему в окно другу Валя.

Я тяжело вздохнула, когда он подсел ближе.

—Зачем, Тяп? Ладно брат мой, ему сапогами голову отбили ещё в детстве, но ты-то куда? Ты же нормальный, рассуждать умеешь... — Стало, конечно, лучше, но я была крайне расстроена.

—Мы не могли иначе, ты ведь прекрасно знаешь, понятия, все дела, да и за тебя в любом случае нужно было впрячься... — Он понуро опустил голову.

—А если попробовать выйти за грань понятий? — Я положила руку в его ладонь, Тяпкин слабо сжал мои пальцы.

—Не получится. Не могу. Он не может, они не могут, ты всё это понимаешь, Юль. Ты в этом росла, тебя воспитали в этом сверстники. Я не вижу смысла что-то объяснять сейчас... — Пацан склонился чуть ближе.

—Расстроен? — Спросила я осторожно.

—Не расстроен и не горд. Было и было, мне плевать. Уже на всё похрену. — Вдруг, поцелуй от него.

Резко во рту появился металлический вкус крови, резкое тепло и приятная тяжесть на губах — первое, что ощутила. Запылали щёки, голова снова закружилась, в горле стоял ком, состоящий из смущения, непонимания и смятения. Но мне не было страшно, мне было удивительно спокойно и приятно. Я не ответила, просто не умела. Чтобы не скатиться с койки прямо сейчас и вообще напомнить себе что это не сон, а реальность и окружающее материально, я положила руки ему на спину, сжав ткань.

—Я устал... — В перерыве между поцелуями прошептал он.

—Здесь мне так больно... — Ответила ему я.

—Больше не могу. — Синхронно произнесли мы, оторвавшись друг от друга, а потом вновь поцелуй, снова, снова, снова...

***

За лазаретом. У Кота. Авторская речь.

Кот стоял за лазаретом, чуть отойдя от окна, у которого была койка сестры, и неторопливо покуривал папиросу. Глядел далеко-далеко, туда, где горы. Высокие, мощные, заключённые в объятия ночи, облачённые в чёрную рясу мрака, укутанные в плотное одеяло облаков. Могущественные стражи здешних мест, жестокие и непредсказуемые.

Светом фар фургон бесцеремонно разрывал занавес тьмы, пробираясь по горной дороге. Ехал медленно, полз, словно по тонкому льду. Осторожно, будто каждый сантиметр требовал немого разрешения скал.

Кот затянулся, смотря на далёкие огоньки, выглядевшие жалко на чёрном фоне. Едва-едва проглядывался силуэт фургона. «Ларёк-15!», казалось, будто он расплывается в волнах опасной темени, но на деле местный транспорт остаётся материальным. Это глаза обманывают Чернова, усталые, болящие, пытающиеся привыкнуть ко тьме.

Он знал, что везли второй отряд. Раным-рано поставят к стенке. Выпустят пулю в затылок. Сбросят куда-нибудь трупы. Пацаны ехали туда с синяками, ссадинами, уже подготовленные, это он тоже прекрасно знал. Скорее помнил. Не забыть такого. И засохшая кровь под ногтями об этом напоминала, её не удалось вычистить.

Внутри всё болело. Лёгкие обжигал дым, будто в первый раз, сердце ныло. Нет, не хочется видеть сестру там, лазарете, на больничной койке. Больше не хочется приходить. Но приоритеты нужно расставлять правильно, что важнее: его глупое волнение, или её желание увидеть последнего, кто остался из родных по крови? Конечно же второе.

Глупым волнением Кот обычно называл любовь. Ту, что сейчас пылала за стенкой, ту, какая у него к Юле, просто он противился её. Да и чувств в общем.

После того, как он убил отца, Чернов сам отказался чувствовать. Выключился, погасил чувства, затушил спиртом и папиросами. Его можно понять. Почему? Потому что он не мог выбирать. В тот день, в жизни в общем. Судьбой был дан выбор без выбора: либо отец-пьяница, либо мать и сестра. А потом... Да что потом? Выживание, не жизнь, а выживание самому по себе, ответственность за сестру, задача подарить ей хоть немного воспитания. Пусть даже уличного, но воспитания. Эмоции были ни к чему, они мешали думать, рвали, губили, два раза доводили до обмороков от страха за будущее и младшую. Костя, тогда ещё Костя, сделал так, как было легче. Стёр своё имя, фамилию, и превратился в Кота. Ледяного, опасного, хладнокровного, но с такой болью на душе, что по ночам иногда до сих пор ломает, заставляет задыхаться. Душит.

В лазарете звучали поцелуи, машина по горным дорогам ехала в глубокой ночи, папиросу на улице потушили о стену, и пепел улетел, словно песок в пустынях, поднятый вихрями...