Пролог. "Прошлое"

Багряный свет заката медленно угасал в хрустальных бокалах, окрашивая столовую в цвет старого вина. Воздух был густым и тягучим, словно пропитанным ядом невысказанных слов. Я сидела, глядя на изысканную сервировку — столовое серебро холодно поблескивало, а на фарфоровой тарелке застыло безвкусное для меня теперь блюдо. Каждый проглоченный кусок вставал в горле колючим комом, вызывая спазм. Было ли это просто отсутствием голода — или леденящим душу ужасом перед этим первым ужином с отцом после той ночи? После того вечера я стала тенью в собственном доме, замирая при звуке его шагов, боясь снова услышать те обвинения, что впились в душу зазубренными крючьями. Я твердила себе заклинание: «Ты не виновата», — но эти слова разбивались о набат собственного сердца, отдававшегося в висках. Тишину разрезал его голос — холодный, отточенный, без единой ноты тепла. — Ты должна выйдешь замуж за Уильяма Картера. Слова упали между нами, как забракованный приговор. Мои пальцы судорожно вцепились в столовые приборы, и я почувствовала, как тонкая гравировка на ручках впивается в ладонь. Под столом колени задрожали. Поднимая взгляд, я заметила, как последний луч солнца играет в его запонках — холодных, как его глаза. Эти синие, бездонные омуты смотрели на меня без капли отеческой нежности, а с тем самым знакомым до оскомины отвращением, от которого когда-то плакала мама. Я не могла повторить ее судьбу — не могла позволить, чтобы мое отражение в зеркалах со временем тоже стало потухшим и пустым. — Я... не могу... — вырвалось у меня сдавленно, голос сорвался на шепот, полный не пролитых слез. Звук собственной слабости парализовал меня. Я отложила вилку и нож, и их тихий стук о хрустальную подставку прозвучал как выстрел в гробовой тишине. Внутри все кричало, рвалось наружу — вся боль, все унижения, вся горечь, что копилась годами. Сказать ему, как его слова той ночью прожигали душу, как каждый его взгляд отнимал частичку достоинства... Но слова застревали в горле, превращаясь в безмолвный крик, что разрывал грудь изнутри. Как? — металась во мне мысль, и в ушах зазвенело от ужаса. Как я могу выйти замуж за Уильяма Картера? За человека, чья власть незримой саваном накрыла половину Лас-Вегаса. Того, чье имя в нашем мире произносили шепотом, с почтительным страхом. Для отца он был Капо — неприкасаемый босс, а для меня — воплощение кошмара. Я помнила, как однажды его перчаточная рука коснулась моей — кожа была сухой и холодной, как у змеи, и тогда по спине пробежали мурашки. Он был человеком, в чьих жилах, казалось, текла не кровь, а ледяная вода, чья душа давно превратилась в осколок черного алмаза. Тот, кто мог уничтожить жизнь по одной лишь прихоти, из-за дурного настроения. Я боялась даже случайно встретиться с ним взглядом в те редкие моменты, когда он посещал наш дом. От него веяло бездонной, первозданной тьмой, и казалось, что за его маской скрывается сама тень, отбрасываемая миром. Он ломал людей, словно игрушки, находя в их страданиях извращённое удовольствие. Он был воплощением зла, и брак с ним стал бы для меня не союзом, а пожизненным приговором, медленной смертью при жизни. Мой отец был ужасным человеком. Но Уильям... Уильям был самим дьяволом. И для моего отца, его верного консильеру, эта свадьба была не судьбой дочери, а всего лишь блестящей сделкой. Моя жизнь — разменной монетой в его большой игре, а мое сердце — пешкой на шахматной доске, где я даже не была игроком. — Папа... — имя сорвалось с моих губ шершавым шепотом, в котором дрожала последняя, отчаянная надежда. Надежда, что за маской Консильери хоть на миг проглянет отец. Но когда мой взгляд столкнулся с его синими, бездонными глазами, слова застряли в горле, словно осколки стекла. Я узнала этот взгляд с тех самых пор, когда в детстве упала с лошади — не боль, а холодное раздражение от неудобства читалось в них. Он отложил нож с такой точностью, будто проводил хирургическую операцию. — Я, кажется, достаточно ясно тебе всё объяснил, Кэролайн.— Его голос был тихим, отточенным лезвием, и каждый слог впивался в кожу. — Доешь этот чёртов ужин и уберись с моих глаз. Ты невыносимо похожа на свою мать. Которая, как сумасшедшая, решила свести счеты с жизнью. Он вернулся к своей трапезе, перерезая мясо с невозмутимой элегантностью. Затем, словно мимоходом, бросил в пространство: — Блядь... Яблоко от яблони. Две истерички, не способные выполнить простой приказ. Меня буквально тошнит от вас обеих. Эти слова вонзились в самое сердце, как раскаленный нож. Воздух вокруг загустел, запах дорогого соуса и жареного мяса внезапно стал тошнотворным, вызывая спазм в горле. Я сидела, глядя на свою тарелку — изысканный ужин теперь напоминал помои. Мама... Её поступок был ужасен, но теперь, сидя на её месте, я понимала — для неё это был единственный выход из ада. Единственный способ вырваться из золотой клетки, двери которой заперты навсегда. И я бы, наверное, последовала за ней, если бы во мне не клокотал животный, всепоглощающий страх. — Я... не могу больше. — мой голос прозвучал хрипло и разбито. Я отодвинула тарелку, и фарфор издал пронзительный скрежет о полированное дерево. Поднимаясь со стула, я позволила себе бросить на него последний взгляд — в нём была мольба, отчаяние, детская вера в чудо. Но он не поднял глаз. Он медленно, смакуя, подносил ко рту кусок мяса, и в этом жесте было больше презрения, чем в любых словах. Его вилка блеснула в свете люстры, холодным серебряным отсветом. И я поняла — это конец. Сжав губы до боли, чтобы сдержать рыдание, я с такой силой вцепилась ногтями в ладони, что на коже проступили багровые полумесяцы. Я вышла из столовой, не оглядываясь, и каждая ступенька лестницы на второй этаж отдавалась в висках тяжелым стуком, словно я поднималась на эшафот. Я захлопнула дубовую дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол, словно у меня подкосились ноги. Платье из дорогого шелка безжизненно распласталось вокруг, как лепестки увядшего цветка. «Бесполезная...» — прошептал в голове знакомый голос, звучавший точно как отец. «Ни на что не способна, даже замуж выйти не можешь как положено» Я обхватила колени, уткнулась в них лицом, и меня захлестнула волна горьких, безысходных слез. Они текли по моему лицу, оставляя на ткани соленые следы, но облегчения не приносили — лишь глубже вгоняли в отчаяние. «Ты сама этого заслужила» — нашептывал другой голос, тонкий и ядовитый. «Слишком слабая. Слишком чувствительная. Настоящая дочь отца была бы сильнее»и Я не хотела этого брака. Не хотела отдавать свою жизнь человеку, в чьих глазах я разглядела не будущего мужа, а палача. «А кто ты вообще такая, чтобы хотеть или не хотеть?» — издевался первый голос. «Просто вещь. Красивая кукла в коллекции твоего отца» Уильям Картер не станет мне мужем — он станет моим тюремщиком, моим убийцей, медленно и методично забирающим мою душу. В воображении всплыли его руки — ухоженные, с идеально обработанными ногтями, которые могли с одинаковой легкостью подписать смертный приговор и провести по моей щеке в жесте ложной нежности. «Может, это и к лучшему?» — вдруг прошептала какая-то часть моего сознания. «Такая никчемная создание как ты — разве заслуживает лучшей участи?» Что мне делать? Я была всего лишь пешкой в этом жестоком мире, где достоинство и желания ничего не значат. «Ничего. Ты ничего не можешь сделать. Смирись, как всегда» — звучало в такт стуку сердца. Мир, построенном на власти, страхе и крови. Я так мечтала о свободе — чтобы самой выбирать, где жить, кого любить, как дышать.

«Смешная мечта для такой жалкой девчонки» — язвил голос. «Ты думала, сможешь убежать? От себя? От своей крови?» А

вместо этого меня ждала позолоченная клетка и лапы чудовища. В ноздри ударил запах его одеколона — холодный, как сам Уильям, с нотами бергамота и сандала, который я теперь буду чувствовать на своей коже каждый день. «Мама сбежала. А ты осталась. Потому что ты даже на это не способна» — этот шепот ранил больнее всего. Мама была права. Это и впрямь наша судьба — рождаться в аду, притворяясь, что не чувствуем жара. Но она оказалась сильнее меня — она нашла в себе смелость сбежать. Единственным доступным для нее способом. А я... я была слишком слаба даже для этого. «Ты заслуживаешь этот ад. Родилась для него. Умрешь в нем» — заключили хор голосов в моей голове, и я бессильно закрыла глаза, пытаясь заглушить их хоть в темноте.

Ледяная сырость бетона въедалась в обнажённую кожу, сливаясь с огненными полосами свежих ран. Каждый синяк, каждый рваный кровоподтёк пульсировал собственной, неистовой болью — ещё одним автографом моего отца на теле его сына. Я привык к этому. Привык, как привыкают к хронической болезни. Но сегодня, в кромешной тишине подвала, накатило особое, тошнотворное опустошение. Сквозь туман в сознании пробивался один и тот же, изматывающий вопрос: как я ещё дышу? Как моё изуродованное сердце продолжает биться в такт этой пытке? С губ сорвалась хриплая, неуместная усмешка — горькая, как полынь. Абсурд моего существования здесь и сейчас был настолько невыносим, что защищалась лишь истерикой. И, как всегда, он это заметил. Он видел всё. — Что, щенок! Тебе смешно? — его голос, низкий и густой, как дёготь, заполнил подвал. Он стоял над моей распластанной фигурой, заслоняя тусклый свет лампочки. В его руке изящно покачивался хлыст — отполированный, гибкий, живой. Но хуже всего были его глаза. Чёрные, бездонные, точь-в-точь как мои. Как у Кары... В них я видел наше общее проклятие, и ненавидел их всеми фибрами души. — Над чем именно ты смеёшься? Поделись с нами! — он растянул слова, наслаждаясь моментом. Адреналин горькой волной подкатил к горлу. —Почему бы... и нет, — выдохнул я, и ухмылка растянула мои окровавленные губы. Я поймал крошечный, но такой знакомый признак — нервный тик в уголке его левого глаза. Его скулы напряглись, челюсть сощёлкнулась. — Отец, мне безумно интересно... как такой, как ты... — я сглотнул ком кровавой слюны, — не смог стать Капо? Почему ты до сих пор всего лишь младший босс? Хотя... чего уж тут... — я позволил себе усмехнуться снова, глядя прямо в его чёрные, как смоль, зрачки. Они вспыхнули, и в их глубине заплясали демоны ярости и глубочайшего, давнего отвращения. Я попал в цель. В самую суть его незаживающей раны — в тень его старшего брата, который навсегда остался между ним и заветным титулом Капо. Воздух свистнул, рассечённый ударом. Кожа на спине вспыхнула ослепительным пожаром. Я вжался в пол, до хруста впиваясь зубами в собственную губу, чтобы не издать ни звука. Удар хлыста отозвался в тишине не просто звуком — он был похож на удар грома в безветренный день, эхом покатившийся по каменным стенам. Боль, острая и унизительно знакомая, прожигла тело от шеи до копчика. Я знал её наизусть, эту «ритуальную» боль. Но сегодня она была иной — не просто физической, а проникающей в самую душу, выжигающей её дотла. — Нацепите на этого ублюдка кандалы! — хладнокровно бросил отец, и в его голосе звенела отточенная годами жестокость. Каждое слово было похоже на удар кинжалом. Его взгляд — тот самый, что преследовал меня в кошмарах с детства — был полон леденящего душу презрения. Я видел эти глаза каждое утро в зеркале, ненавидел их за сходство, за ту семейную черту, что стала нашим общим проклятием. — Кажется, наш щенок совсем забыл, кто он такой и с кем разговаривает. Двое его людей двинулись ко мне безмолвными тенями. Их руки, покрытые шрамами и татуировками, грубо впились в мои плечи. Пахло от них дешевым одеколоном и потом — запах, который всегда витал в этом подвале. Они подняли меня так резко, что в висках потемнело от боли. Холодный металл кандалов с щелчком сомкнулся на запястьях, и я оказался на коленях, вынужденный смотреть снизу вверх на человека, чье лицо было искажено гримасой ненависти. И тогда пришел удар. Хлыст со свистом рассек воздух и впился в грудь. Белая, ослепляющая боль пронзила тело, заставив сжаться все мышцы. Я почувствовал, как теплая жидкость наполнила рот, и через мгновение алая струйка потекла по подбородку, капая на бетон мелкими красными точками. В нашей семье это было нормой — боль, унижение, презрение. Я давно привык к этому горькому вкусу, но сегодня он был особенно горек. — Что, Леонардо? Тебе все еще смешно? — саркастически протянул отец, проводя кончиком хлыста по моему окровавленному лицу. В его глазах плясали черти — те самые, что годами терзали нашу семью. Я молчал, глядя куда-то сквозь него. Молчал, потому что не мог назвать этого человека отцом. Молчал, вспоминая испуганные глаза братьев, дрожащие руки младшей сестры. Каждый проклятый день этой жизни я терпел ради них. Пока его гнев был направлен на меня, они могли дышать немного свободнее. — Бейте его по голове, — ледяным тоном приказал отец, и его головорезы молча кивнули. — У этого ублюдка явно проблемы с рассудком. Они приблизились, и в их глазах не было ни капли сочувствия. Только пустота и готовность подчиниться приказу. Последнее, что я увидел перед ударом — это довольную ухмылку отца. Он наконец-то добился того, чего хотел — сломал меня. Я медленно поднял на них взгляд — пустой, бездонный, словно ночное небо без звезд. В его глубине не было ни страха, ни покорности, лишь ледяная, всепоглощающая пустота, которую не смогли бы нарушить даже их самые жестокие удары. Но это их не остановило. Первый удар обрушился на подбородок — резкий, оглушающий, заставивший мир поплыть перед глазами. Второй — в висок, рассыпавшийся искрами боли по всему телу. Теплая, медная влага хлынула из разбитых губ, добавляя новые багровые узоры к уже засохшей мозаике на бетонном полу. Они не просто избивали меня — они исполняли какой-то странный, жестокий ритуал. Минуты растягивались в часы, время теряло всякий смысл, превращаясь в бесконечную череду боли и унижений. Сознание уплывало куда-то далеко, пока окончательно не погасло, не дождавшись окончания их "работы". Я очнулся в гробовой тишине. Холод цемента проникал глубоко в кости, смешиваясь с лихорадочным жаром бесчисленных ран. Все мое тело представляло собой один сплошной, пульсирующий кровоподтек. Кандалов не было — лишь рваные, воспаленные полосы на запястьях, кровоточащие при малейшем движении. Воздух был густым и спертым, с отчетливым, тошнотворным запахом свежей и запеченной крови — аромат, который, казалось, навсегда въелся в стены этого места. Похоже, на сегодня с меня было достаточно. Попытка сесть вызвала новый шквал боли — острой, всепроникающей, знакомой до слез. Каждый мускул, каждая кость кричали о перенесенных мучениях. Когда я попытался встать, резкая, сверлящая боль в ногах заставила рухнуть обратно. Они не просто избили меня — они систематически ломали. Снова. Горькая усмешка застряла в горле — в этом не было ничего нового. Мой взгляд упал на тяжелую металлическую дверь, очертания которой терялись в полумраке. Часть меня умоляла остаться — завтра все повторится снова, зачем бороться? Но другая, более глубокая часть, шептала, что даже в этом аду есть грань, за которой начинается отчаянное, яростное желание жить. Собрав всю свою волю в кулак, я поднялся. Прислонился к холодной, шершавой стене, пытаясь перевести дух. Каждый вдох обжигал легкие, словно дышал раскаленным воздухом. Сделав первый шаг, я понял, что лестница превратилась в неприступную гору, а каждое движение требовало нечеловеческих усилий. Я не помнил, как поднялся. Память сохранила лишь калейдоскоп боли: хруст ребер при каждом шаге, разодранная кожа, прилипающая к мокрой от крови одежде, и хриплое, прерывистое дыхание, вырывающееся из пересохшего горла. Лестница казалась бесконечной, каждый пролет — новой пыткой. Но я полз. Цеплялся. Поднимался.

И где-то в глубине души, под слоями боли и отчаяния, теплилась крошечная искра — та самая, что когда-нибудь разгорится в пламя мести. Наконец, поднявшись наверх, я толкнул тяжелую дверь подвала и очутился в тихом коридоре. Замок щёлкнул за спиной — звук, похожий на захлопнувшуюся клетку. Я прислонился к прохладной стене, пытаясь перевести дыхание. Каждый мускул горел огнём, а рёбра ныли при малейшем движении. Я поплёлся по спящему дому, ступая как тень — мягко, неслышно, прижимаясь к стенам. Спите, — мысленно молил я, глядя в темноту, где находились комнаты братьев и сестёр. Пусть ваши сны будут единственным местом, где нет боли. Сама мысль о том, что они увидят меня таким — избитым, униженным, с запёкшейся кровью на губах, — заставляла сжиматься желудок. Им и так приходилось жить в этом аду каждый день; я не мог показать им, что их старший брат тоже сломлен. Приближаясь к лестнице, за которой начинались комнаты родителей, я почувствовал, как сердце забилось чаще. Ноги стали тяжёлыми, будно налитыми свинцом. Проходя мимо их двери, я внезапно замер, словно корнями врос в паркет. Мой взгляд упирался в массивную дубовую дверь, за которой скрывался источник всех наших страданий. Несколько минут я стоял не двигаясь, сжимая и разжимая кулаки, ведя безмолвную войну с самим собой. Но правая рука, будто жившая своей собственной волей, медленно потянулась к блестящей латунной ручке. Разум пересилил — я медленно, почти беззвучно повернул ручку и вошёл внутрь. Готовился к худшему, но увидел нечто иное: они спали. Отец лежал на спине, раскинувшись, как будто его измотали тяжёлые трудовые будни, его шёлковая подушка белела на тёмном паркете. К его спине прижалась мать — я видел лишь её хрупкую согнутую спину и распущенные волосы, разметавшиеся по подушке. Они спали так мирно, так невинно, словно не были палачами собственных детей. В душе что-то перевернулось — холодная ярость поднялась из самой глубины, смешавшись с горькой обидой. Это была жажда мести — не только за себя, но и за тех, кого я любил больше жизни. Я смотрел на их лица, которые когда-то должны были стать для нас защитой и опорой, а вместо этого превратили наше детство в кошмар. Сделав бесшумный шаг вперёд, я оказался у их кровати. Пахло дорогим одеколоном отца и лавандовым саше матери — знакомый запах, который когда-то ассоциировался с уютом. Несколько секунд я смотрел на их спящие лица, пытаясь найти в себе хоть каплю сомнения, но вся моя израненная душа кричала: это единственный путь к свободе. Моя рука сама потянулась к отцовской подушке, лежавшей на полу. Шёлк был прохладным и гладким под пальцами. Я сжал его, чувствуя, как напряжение нарастает во мне с каждой секундой. Это было то, чего я жаждал все эти годы. Возмездие — за каждый подзатыльник, за каждый унизительный комментарий, за каждую ночь, когда я утешал плачущих братьев и сестёр. Когда моя рука потянулась к спящему отцу, его веки дрогнули. Он открыл глаза — чёрные, как смоль, такие же, как у меня. В них мелькнуло осознание, затем удивление, и тут же — животный страх. Но было уже поздно. Я накрыл его лицо шёлковой подушкой, и мир замер. Под моими ладонями всё ожило — я чувствовал каждое движение, каждую судорогу. Его тело вздыбилось, мощные руки впились в мои запястья, оставляя кровавые полосы. Но боль была далёкой, чужой. Я видел лишь бледные пальцы, сжимающие шёлк, и своё отражение в тёмном окне — бледное лицо с горящими глазами. Он боролся отчаянно, по-звериному. Ноги били по простыням, сбивая одеяло на пол. Из-под подушки доносились приглушённые звуки — хрип, клокотание, безмолвный крик. Пахло лавандой и страхом. А я думал: вот так же он стоял над нами, слушая наши мольбы. Вот так же смотрел на сёстру, когда она плакала от боли. Воспоминания лились рекой, подпитывая мои силы. Постепенно его хватка ослабла. Пальцы разжались, оставив на моих руках багровые следы. Ноги дёрнулись в последний раз и замерли. Я всё ещё давил, пока не услышал тот звук — влажный, окончательный выдох, после которого наступила тишина. Когда я отпустил подушку, время снова потекло обычно. Шёлк бесшумно соскользнул на персидский ковёр. Я опустился на колени, и только тогда понял, что дрожу всем телом. Ладони горели, в ушах стучала кровь. И тогда пришло оно — чувство, которого я ждал всю жизнь. Не радость, не торжество. Пустота. Тишина. Бремя, которое я таскал на плечах с детства, вдруг исчезло. Я смотрел на его неподвижную руку, свесившуюся с кровати, и думал: мы свободны. Сестра больше не будет плакать по ночам. Братьям не придётся прятать синяки. Почему я ждал так долго? Почему не нашёл в себе силы раньше? Это было... просто. Как сделать глубокий вдох после долгого удушья. Спустя несколько минут, когда сознание постепенно вернулось ко мне, я поднялся с колен. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, будто насыщенным свинцом. Каждое движение отзывалось пронзительной болью в избитом теле, но теперь это была иная боль — не унизительная, а очищающая. Я протянул руку к отцовской полке. Пальцы нащупали холодный металл пистолета — тот самый, что всегда висел здесь как символ его власти. Орудие смерти оказалось на удивление лёгким в моей руке. Подходя к материнской стороне кровати, я заметил, как лунный свет выхватывал из темноты детали: серебряную рамку с нашей старой фотографией, её шёлковую ночную рубашку, беззаботно распущенные волосы. Она спала с лёгкой улыбкой на губах — как могла улыбаться женщина, знавшая о наших кошмарах? Прикосновение дула к её виску было ледяным. Её веки дрогнули, и синие глаза — те самые, что когда-то должны были дарить утешение — распахнулись, наполняясь сначала недоумением, затем ужасом. Она попыталась вскрикнуть, но моя ладонь, испещрённая свежими царапинами от отца, плотно прижалась к её рту. — Сыночек... что ты делаешь? — прошептала она, и в её голосе заплясали знакомые нотки — ложной нежности, за которой всегда скрывалось равнодушие. Мой палец на спусковом крючке дрогнул. На мгновение перед глазами промелькнули картины: она стоит в дверном проёме, отворачиваясь, когда отец поднимал на меня руку; она молча подавала нам завтрак по утрам после особенно тяжёлых ночей; её ледяное "потерпи" вместо объятий. Глухой хлопок прозвучал как точка в долгом предложении. Её тело вздрогнуло и обмякло. Я отступил на шаг, наблюдая, как алая роза расцветает на белоснежной наволочке, как первые капли падают на персидский ковёр, образуя тёмное зеркало у подножия кровати. В этот момент я понял: та женщина, что лежала передо мной, перестала быть матерью много лет назад. Её бездействие было таким же преступлением, как и действия отца. И странное, почти кощунственное спокойствие охватило меня — наконец-то закончился этот бесконечный спектакль, где мы играли роли счастливой семьи. Я несколько минут стоял в оцепенении, вдыхая запах крови и пороха, смешавшийся с ароматом дорогих духов матери. Воздух был густым и тяжёлым, словно сама атмосфера не желала отпускать то, что только что произошло. Я убийца. Эти слова эхом отдавались в пустоте, образовавшейся в моей груди, но вместо ожидаемого ужаса пришло странное, леденящее спокойствие. Резко встряхнув головой, я заставил себя двигаться. Каждый шаг отзывался огненной болью в рёбрах, но я почти не обращал на неё внимания — адреналин заглушал всё. Я взлетел по лестнице, хватаясь за перила, на которых оставались следы моих окровавленных пальцев. Распахнув дверь в комнату братьев, я увидел, как они привстали на кроватях. Лунный свет, пробивавшийся сквозь шторы, выхватывал из темноты их широко раскрытые глаза — в них читался не сон, а привычный, выученный за годы страх. — Вставайте! Собираем самое необходимое! Мы уезжаем! — мой голос прозвучал хрипло, но властно, совсем по-отцовски, что заставило меня внутренне содрогнуться. Они молча, с поразительной покорностью, начали двигаться. Валерио, младший, дрожащими руками стал сгребать в рюкзак свои вещи. Лука, всегда более практичный, уже засовывал в сумку документы и тёплые вещи. — Только самое нужное! — бросил я, на ходу запихивая в свой рюкзак паспорт и пачку денег. — Я за Карой! Ждите у лестницы через пять минут! Выскочив в коридор, я подбежал к двери сестры. Распахнув её, я увидел, как она сидит на кровати, обхватив колени руками. При моём появлении она вздрогнула, и в её огромных чёрных глазах — наших с отцом глазах — вспыхнул такой животный страх, что у меня перехватило дыхание. — Кара, родная, мы уезжаем. Одевайся быстро, я соберу твои вещи, — сказал я, стараясь говорить мягче, и бросился к шкафу. Она молча подчинилась, её пальцы дрожали, когда она натягивала джинсы. Я сгребал в её розовый рюкзак тёплые вещи, лекарства, её заветную шкатулку с безделушками. — Брат, куда? Как мы... — её голосок дрожал, словно у испуганного ребёнка. — Потом всё объясню! Сейчас просто слушайся меня! — резко оборвал я, застёгивая сумку. Схватив её за холодную руку, я поволок её к двери. — Ты... у тебя кровь... — она попыталась вырваться, её взгляд прилип к красным пятнам на моей рубашке. Я сделал вид, что не слышу. Мы выбежали в коридор, где у лестницы уже стояли братья с рюкзаками. Лука молча протянул мне влажное полотенце — я автоматически вытер лицо и руки, оставив на белой ткани багровые разводы. Я крепче сжал руку Каролины, чувствуя, как она при каждом шаге слегка прихрамывает. Её прерывистое дыхание было единственным звуком, нарушавшим гробовую тишину спящего дома. Мы спускались вниз, в неизвестность, но прочь от кошмара, который навсегда остался позади в той роскошной спальне. Мы стремительно спустились по мраморной лестнице, и наши шаги эхом отдавались в пустом холле, словно убегавшие от нас призраки прошлого. Я распахнул тяжелую дубовую дверь, и мы выскользнули из особняка в холодную, объятую туманом ночь. Воздух пах свободой, дождем и бесконечными возможностями. Быстрым шагом мы направились к гаражу, прижимаясь к тенистым сторонам здания. Отелецкая черная "Ауди" стояла там, темная и молчаливая, как и сам ее владелец. Ключи, которые я стащил из спальни, холодно звенели в моей дрожащей руке. Каждый звон напоминал: это наш единственный шанс. Я открыл машину, и дверь издала тихий щелчок. Помог Каре сесть на заднее сиденье — ее пальцы были ледяными, а взгляд — потерянным. —Вал, садись к сестре, — скомандовал я, забирая у брата сумки. Мои пальцы сжали ручку чемодана так крепко, что костяшки побелели. — Быстрее! Он послушно кивнул и устроился рядом с Карой, обняв ее за плечи. Я швырнул вещи в багажник, громко захлопнув его. Лука молча занял место переднего пассажира, его лицо было напряженным и бледным, а глаза пристально следили за каждым моим движением. Я сел за руль, почувствовав, как кожаное сиденье поддается подо мной. Повернул ключ зажигания. Мотор заурчал послушно, и эта вибрация отозвалась во мне странным успокоением. Взглянув в зеркало заднего вида, я встретился взглядом с Валерио и Каролиной. В их глазах читался страх, но также и доверие — то, ради чего я все это затеял. Каралина рука легла мне на плечо, легкая, как перо. — Теперь все будет хорошо, — сказал я тихо, но так твердо, что даже сам в это поверил. — Обещаю вам. Я выжал сцепление и тронулся с места, направляясь к выезду из города. Фары прорезали туман, освещая путь к неизвестности. В этот момент я поклялся себе: я стану их щитом. Я получу власть, чтобы больше никто не мог причинить им вред. В этом жестоком мире, где боль стала нормой, я создам для них безопасное место, даже если ради этого мне придется сжечь дотла все, что мы оставляем позади. Мы ехали в ночь, оставляя позади дом, полный кошмаров. Но мы были вместе — и в этом была наша сила. И пока их доверчивые взгляды были обращены ко мне, я знал — я сверну горы, но не подведу их.