Шанс

Утро начиналось медленно. Тусклый свет только начинал пробираться сквозь ветви, окрашивая землю в холодные серые тона. Воздух был влажным — казалось, будто ночь ещё не отпустила лагерь из своих рук. Всё вокруг дышало тишиной: не слышно было ни привычного гула голосов, ни смеха, ни звонких шагов по утрам. Только один человек двигался между тенями.

Джессика.

Она шла по пустой площади, держа руки в карманах, сутулясь от утреннего холода. Волосы выбивались из небрежной косы, прилипали к лицу, но ей было всё равно. Уже неделю каждое её утро выглядело одинаково — короткий путь до столовой, короткий разговор, и обратно в хижину. Она не ждала ничего нового. Да и ни от кого уже ничего не ждала.

Когда она пришла, то почувствовала как пахло дымом и чем-то подгоревшим. В полутьме у длинного стола стоял Фрай, привычно ворча себе под нос, перекладывая еду по мискам. Услышав шаги, он обернулся, и его плечи сразу опустились.

– Опять ты рано, — сказал он негромко, почти с усталой улыбкой.– Можно... порцию? — Джессика остановилась, не поднимая глаз. Голос её прозвучал тихо, будто боялась нарушить утреннюю тишину.

Фрай нахмурился. В её голосе не было ни просьбы, ни упрёка — просто усталость, ровная, как линия горизонта.

– Джесс, — начал он, — Ты хоть когда-нибудь поешь тут, с остальными? Нормально, по-человечески?– Просто... — девушка не знала как можно оправдать свое поведение, да и если честно, она и не хотела оправдываться, — Пожалуйста, дай порцию.

На секунду между ними повисло молчание. Только потрескивание кастрюли где-то сзади.Фрай выдохнул, прикрыв глаза. Он видел, что она еле держится — под глазами тени, плечи опущены, движения медленные, как будто каждое давалось с усилием.Он помнил, как несколько дней назад она вовсе не выходила из хижины. Как Ньют и Галли стучались к ней, а та даже не открыла им.

Парень хотел что-то сказать — утешить, подбодрить, хоть что-то, — но не нашёл слов.Просто взял миску, положил туда кашу, хлеб.

– Держи. И не вздумай опять выбрасывать, ясно?

Джессика молча кивнула. Её пальцы, тонкие и холодные, чуть дрожали, когда она взяла миску. На мгновение задержала взгляд на Фрае.

– Спасибо.

Фрай кивнул, будто это был ответ на что-то большее. И смотрел, как она уходит, опуская взгляд в пол, словно тень скользит по залу.Когда за ней закрылась дверь, он тихо сказал самому себе.

— Ну хоть ест. Хоть чуть-чуть.

На улице солнце уже пробивалось сквозь облака, и мягкий свет лег на землю. Джессика прищурилась, держа миску у груди, но не остановилась. В голове было пусто — только гул шагов и тошнотворное ощущение одиночества.

Именно в этот момент, на полпути к своей хижине, она столкнулась с Галли.

Он шёл быстро, почти не глядя по сторонам, пока не увидел её. Застыл, будто удар пришёлся прямо в грудь.

– Джесс... — выдохнул он.

Она подняла глаза.Мир вокруг будто замер.В её взгляде не было ненависти. Но не было и жизни. Только боль, глухая, выжженная изнутри. Та, что не требует слов. Галли почувствовал, как будто в груди что-то оборвалось. Он хотел сказать всё сразу: прости, я не хотел, я дурак, я должен был за тебя заступиться — но слова застряли где-то между горлом и сердцем.

– Подожди, я... я хотел... — начал он, но Джессика не стала слушать.

Просто прошла мимо, не взглянув больше ни разу. Только лёгкое движение её плеча, мимолётное, будто она хотела что-то сказать, но передумала.

Галли остался стоять. Несколько секунд — будто век. Он проводил её взглядом, пока она не скрылась за поворотом, и только тогда понял, что сжимает кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

В груди поднималась злость — на самого себя, на своё молчание, на тот день, когда всё пошло не так. Он знал, что это будет для неё ударом. Знал, что она живёт ради этого — ради бега, ради свободы, ради тех коротких часов в лабиринте, где она чувствовала себя собой. Он знал. И всё равно промолчал.Сейчас это жгло его изнутри.Он шумно выдохнул, чтобы не сорваться, не закричать. Хотелось ударить кулаком по стене, разнести всё вокруг, но от этого ничего не изменилось бы.

Фрай бросил на него короткий взгляд, когда тот вошёл в столовую, но ничего не сказал. Галли взял миску, сел за свой стол.Всё то же самое место, где раньше сидели втроём.

Через несколько минут напротив него сел Ньют.Он выглядел так же измотанно. Волосы растрёпаны, глаза покрасневшие, словно спал плохо. Он не сказал ни слова — просто начал есть.

Галли опустил голову, смотрел на еду, но аппетита не было. В памяти всё ещё стояла Джессика — её взгляд, тишина, шаги, уходящие прочь.Он ненавидел себя за то, что не смог даже удержать её, не смог сказать ничего.

Когда-то Фрай ругался на них троих за то, что они слишком громко смеются, слишком долго сидят, не давая другим начать уборку.Теперь — никто не ругался.Только тишина.

Галли медленно возил ложкой по миске.Ньют ел молча, глаза устремлены в одну точку. Взгляд усталый, пустой. Он тоже чувствовал вину — ту, от которой невозможно избавиться. Он тоже предал её, даже если не хотел. Просто не сказал ничего. И теперь любое слово казалось запоздалым.

Галли сжал ложку так, что она чуть не согнулась.Так больше нельзя.

– Так больше не может продолжаться, — резко выпалил тот, подняв свои глаза.

Ньют замер, не сразу повернув голову. Потом тяжело вздохнул и поднял свой взгляд на сидящего напротив.

— А у тебя есть идеи, как вымолить у неё прощение? — тихо спросил он, — Она никогда нам этого не простит.– Не знаю. Но я хотя бы попробую. Лучше так, чем просто сидеть и ждать, пока она исчезнет совсем, — Галли смотрел на него, и в его глазах было нечто упрямое, отчаянное.– Она уже исчезла. Мы оба знаем, что заслужили это, — Ньют опустил глаза вниз. – Может и заслужили, — ответил Галли резко, — Но мне надо хотя бы попытаться. Я не могу просто сидеть и делать вид, что всё в порядке.– А если ты только сделаешь ей хуже? — пальцы Ньюта сжались в кулак. В его голосе прозвучала едва слышная боль.– Ей и так плохо, — отрезал Галли, — Хуже уже некуда, — он встал. Плечи напряжённые, движения резкие, — Если ты не пойдёшь, то я пойду один. Чего бы мне это ни стоило.

Ньют молчал. Только следил за ним взглядом, в котором читалось всё — вина, страх, уважение и бессилие.

Когда Галли уже подошёл к двери, Ньют тихо сказал:— Удачи, Галли.

Но тот не ответил. Просто вышел.А за столом снова воцарилась тишина. Та самая, к которой никто из них так и не смог привыкнуть.

Ньют провёл рукой по лицу и тяжело выдохнул, чувствуя, как в груди будто что-то давит изнутри. Галли был прав. Во всём. И от этого становилось только хуже.

Он знал: нужно было бы встать и пойти с ним.Нужно было бы хотя бы попытаться.Но тело будто приросло к месту, а мысли спутались в тугой, болезненный ком.

Он закрыл глаза — и перед ним тут же возник образ Джессики. Та самая Джессика, которая всегда садилась рядом, толкала его плечом, когда он слишком серьёзно углублялся в разговор. Которая вытягивала его на площадь, чтобы рассказать очередную нелепую шутку Бена. Которая могла рассмеяться так звонко, что у него самого на душе становилось тепло.Та Джессика, для которой он был другом. Надёжным. Близким.Который должен был быть рядом.

Но он не был.

Он позволил этому случиться.Согласился.Не встал на её сторону.Не сделал того, чего от него ожидали — чего он сам от себя ожидал.

И теперь даже мысль о том, чтобы подойти к ней, заставляла его живот болезненно сжиматься.

Ньют не считал себя достойным — ни её прощения, ни даже её взгляда. Он не заслуживал того, чтобы она смотрела на него, как раньше. Потому что теперь там, где раньше была дружба и доверие, — пустота. Пустота, которую он сам допустил.

Он сжал пальцы так сильно, что костяшки побелели. Если бы можно было вернуться назад... Если бы можно было сказать хоть одно слово против в тот самый момент... Но прошлое не исправить.

А теперь она не хочет видеть его.Даже слышать.И он понимал почему.

Галли хоть и грубый, упрямый, но он борется. Он хочет исправить. Он хотя бы пытается.А он? Ньют даже не мог встать. Не мог заставить себя подняться и пройти эти несколько десятков шагов до её хижины.

Потому что больше всего в мире он боялся, что она не посмотрит на него так же, как раньше. Боялся увидеть в её глазах не боль — боль он заслужил, — а равнодушие. Как будто его больше нет в её мире.

Он тихо прошептал, почти беззвучно:— Прости...

Слово утонуло в тишине столовой.

Он провёл рукой по глазам и поднялся, но не к выходу — просто переставил миску ближе к краю стола, механически, будто так было проще не думать. Он не знал, что делать. Не знал, как жить с этим ощущением. Не знал, как говорить с ней, если она не хочет его слышать.

Он только знал одно:без неё всё внутри будто рушилось. Каждый день становился тяжелее предыдущего. И он не видел пути назад.

Поэтому он и не пошёл за Галли.Не смог.

Парень чувствовал себя недостойным. Не заслуживающим прощения. Даже её голоса. Даже её взгляда.

И всё, что ему оставалось, — стоять в стороне и надеяться, что когда-нибудь она сможет хотя бы просто не отворачиваться. Хотя бы просто сказать его имя так, как раньше.Но пока... Пока он был тем, кто потерял её. И не имел права требовать ничего взамен.

***

Джессика сидела за столом, склонившись над ним так близко, что пряди волос касались бумаги. Пальцы, сжимающие коротыш карандаша, были серыми от графита. Она рисовала — нет, воссоздавала каждый поворот лабиринта, будто заново проживая каждый метр. Тонкие линии соединялись, расходились, пересекались, превращаясь в сложный узор.Её дыхание было тихим, даже слишком ровным — будто она боялась брать воздух громче необходимого.

На мгновение ей стало чуть легче. Ненамного, но достаточно, чтобы боль внутри ослабла. Работа помогала. Помогала занять руки, держать в голове формы каменных стен, а не собственную потерянность.

Она слышала, как скрипит карандаш. Слышала своё сердцебиение. И тишину — густую, затхлую тишину хижины, которая стала её добровольной тюрьмой.

Минхо... Он тот, кто дал ей шанс не сломаться полностью. Он единственный понял — не словами, а взглядом.Единственный, кто не пытался заставить её "смириться". Он только тайком ото всех дал ей наброски новой секции лабиринта, чтобы она ощущала себя нужной, чтобы она знала, что её помощь нужна.Девушка улыбнулась бы, если бы ещё умела.Джесс провела очередную линию — тонкую, уверенную... И вдруг.

Стук. Глухой, тяжёлый, разрезающий тишину, как нож.

Карандаш выпал из пальцев. Она вздрогнула так резко, что плечи болезненно дёрнулись. Грудь словно сдавило — дыхание перехватило. Стук продолжил вибрировать у неё в ушах, будто стены вторили ему.Сердце ускорилось. Тело бросило в холод.Она резко сдвинула карту, но листы зацепились друг за друга, рассыпались по столу. Она стала собирать их судорожно, в спешке, в панике, как будто прятала самое драгоценное, что у неё осталось.

Шуршание бумаги становилось громче, чем её собственные мысли. Руки дрожали. Пальцы цепляли углы листов, рвали их чуть-чуть.Один лист упал на пол и плавно спланировал под стол. Ещё один соскользнул и ушёл под гамак. Она не заметила. Не могла заметить.

Ещё один стук.Тише, но требовательнее.

Её руки уже были холодными. Ладони липли от нервного напряжения.Она шагнула к двери. Каждый шаг звучал слишком громко, слишком отчётливо, будто её предавали собственные ступни.

Джессика коснулась дверной ручки. Только коснулась — и замерла, вдохнув.Дверь распахнулась — и холодный воздух ударил в лицо, принеся запах влажной земли.

И там, на пороге, стоял Галли.

Он стоял так близко, что свет снаружи обрисовал его силуэт. Широкие плечи словно опали под тяжестью того, что он собирался сказать. Лицо напряжённое, но в глазах — что-то, что она когда-то знала слишком хорошо: боль, страх, вина.Парень открыл рот, будто давно готовился.Но слова не сразу вышли.

Она почувствовала, как что-то внутри сжалось:и воспоминания, и обиды, и всё, что между ними стояло.

Джессика не сказала ни звука. Не позвала его по имени. Не отступила. Но не закрыла дверь сразу только потому, что ноги не слушались.

Галли дышал тяжело, будто сделал длинный путь, хотя прошёл всего пару шагов.

– Джесс... — наконец сорвалось у него с губ.

И от того, как он произнёс её имя, у неё будто внутри что-то дрогнуло, но тут же она подавила это.Джессика держала дверь рукой, словно это был её единственный щит.

Галли стоял на её пороге, будто боялся дышать лишний раз, чтобы она не захлопнула дверь раньше времени. Его взгляд метался по её лицу, пытаясь уловить хоть что-то — тень эмоции, намёк на то, что внутри не всё мёртвое. Но Джессика смотрела на него ровно. Сдержанно. Словно он был просто шумом, который она хочет поскорее заглушить.

– Нам нужно поговорить, — наконец сказал тот.– Нам не о чем говорить, — на выдохе ответила она и двинула дверь, намереваясь закрыть её сразу, без колебаний.

Но Галли... Он не хотел отступать. Впервые за много дней он чувствовал что-то сильнее страха. Чувство, что если уйдёт сейчас — потеряет её навсегда.Он сделал шаг вперёд. Не грубо, нет — нерешительно, но твёрдо, как человек, который готов пострадать, лишь бы быть услышанным.

– Джесс, подожди, я..

Но тут. Удар. Остро, резко, почти хрустко. Дверь, которую она закрывала,врезалась ему прямо в переносицусо всей её неожиданной силой.

Галли инстинктивно отшатнулся назад. Голова дёрнулась. Рука сама подскочила к носу.

– Черт! — сорвалось у него, приглушённо, сквозь спазм.

Он зажал лицо ладонью, а тёмные капли крови начали медленно стекать между пальцев.

Джессика замерла. Её глаза расширились, дыхание сорвалось, будто удар пришёлся по ней самой.

– Галли?! — голос дрогнул. Она в ту же секунду распахнула дверь шире, — Ты в порядке? Прости, я... я не хотела...

Её руки поднялись — то ли чтобы помочь, то ли чтобы прикоснуться, но она сразу отдёрнула их, словно боялась причинить ещё боль. На лице — резкая, почти детская виноватость, которая резнула Галли по сердцу сильнее, чем удар дверью.

Он выпрямился.Переносица пульсировала, но он заставил себя говорить ровно.

– Выслушай меня, — он убрал руку с носа, показывая, что не слишком страдает, хотя это была ложь, — И тогда прощу.

Эти слова ударили сильнее, чем он ожидал.Джессика прикусила губу, её взгляд метнулся в сторону, будто искал спасение хотя бы в пустой стене.Она не знала, что делать.Не знала, что чувствовать.

Её обида, её боль, её одиночество — всё теснило её к двери, заставляло захлопнуть её прямо перед ним.Но вместе с этим было и другое. Спутанное, тяжёлое, почти забытое чувство: Галли был не чужим. Как бы сильно она ни злилась — он был частью её мира. Одним из тех, кто когда-то был рядом каждый день. Кто смеялся с ней, спорил, поддерживал. Кто был рядом, когда она была сильной.Теперь он был частью боли — но от этого он не перестал быть... её человеком в прошлом.

Она снова попыталась закрыть дверь — автоматическое движение, больше защитная привычка, чем желание.

Но что-то остановило её. Не его рука, не его слова — а то, как он смотрел на неё. Без злости. Без давления. Просто с надеждой. Такой неумелой, отчаянной, почти нелепой — но настоящей.

Она держала ручку двери. Он держал ладонь у носа, из которого всё ещё тонко сочилась кровь.Между ними — плотная, живая тишина.

– Ты не отстанешь, да? — наконец прошептала она, почти сдавшись. Её голос был тихим, уставшим, но не резким.– Ты же меня знаешь, – Галли чуть улыбнулся, осторожно, будто эта улыбка могла расколоть его нос на две части.

И эта простая фраза ударила по ней. Слишком точно. Слишком знакомо. Слишком больно.

Она закрыла глаза на секунду. Взяла короткий, дрожащий вдох. И шагнула в сторону, открывая дверной проём чуть шире.

– Ладно... — произнесла та едва слышно, – У тебя пять минут.

Голос предательски мягкий. Не тот, что был снаружи. Произнёсшая это — не та Джессика, что закрывала дверь. А та, что всё ещё помнила, кем он был для неё.

Галли медленно переступил порог. И когда он вошёл, она закрыла дверь — не захлопнула, не с силой — а мягко.Галли вошёл внутрь её хижины так осторожно, будто боялся наступить на что-то важное. Хотя, если подумать, так оно и было — здесь всё было хрупким.Даже воздух. Он сделал пару шагов и остановился посреди комнаты, словно заблудился в собственных мыслях.

Джессика опёрлась спиной о стену, чтобы сохранить расстояние между ними. Руки скрестила на груди — защитный жест, который она не осознавала.

Галли снова нервно провёл рукой под носом — кровь почти остановилась, но всё еще оставила на пальцах тёмные следы.

Тишина становилась плотной. Она давила ему на плечи сильнее, чем любой камень. Он хотел начать говорить — он шёл сюда ради этого, преодолевая страх, вину, боль, свою гордость.

Но стоило оказаться перед ней — слова будто исчезли. Галли открывал рот и закрывал. Попытался вдохнуть глубже и запутался в собственном дыхании.

Она смотрела на него молча, изучающе.Её лицо было почти безэмоциональным, но в глазах жила усталость. Опустошение.И что-то ещё глубже, то, что он когда-то умел читать, но теперь потерял право понимать.

Галли провёл ладонью по затылку, взгляд метнулся к полу, к стенам, к её рукам, к её губам — куда угодно, только не в глаза. Он поморщился, чувствуя, как внутри всё стискивается.

И тогда она — та самая Джессика, которую он боялся потерять окончательно, первой нарушила тишину.

– Зачем ты пришёл... если молчишь? — Её голос был низким, тихим, но ровным, как тонко заточенное лезвие.

Фраза прозвучала не грубо. Не раздражённо. А пусто. И это поразило его сильнее любых оскорблений. Пустота была хуже ненависти. Пустота означала, что его место в её жизни уже занято тишиной.

Он поднял взгляд. И впервые за всё время посмотрел прямо на неё. В груди будто что-то дрогнуло, сдалось.

– Я... — начал он, но голос сорвался. Парень сглотнул. — Я не молчу... просто не знаю, с чего начать.

Она не ответила. Только подняла брови и стала ждать его слов.

Он сделал вдох. Выдох. И наконец слова нашли выход — медленно, тяжело, будто он вытаскивал их из собственных ран.

– Я пришёл, потому что... — он провёл пальцами по виску, морщась, — Потому что все эти дни... я не могу нормально дышать. Просто идти, просто есть, просто жить, понимаешь? Потому что я знаю, что виноват. И что... — голос звякнул напряжением, дрогнул, — Что я потерял тебя.

Джессика резко отвела взгляд в сторону, будто хотелась спрятать что-то в глазах. Плечи её чуть напряглись.

– Я пришёл, — продолжил он, — Потому что не мог больше сидеть и молчать. Не мог делать вид, что всё нормально. Не мог ждать, что кто-то другой это исправит. Потому что этого никто... кроме меня... и не должен был исправлять.

Он сделал шаг ближе — маленький, осторожный. Почти незаметный. Но в нём была вся его решимость.

– Если ты... — он замялся, сглотнул, — Если ты выгонишь меня сейчас, я приму. Но хотя бы выслушай.

Джессика сжала руки крепче. Пальцы побелели. Она медленно вдохнула, словно пытаясь удержать что-то внутри.

– Впервые слышу от тебя такие слова, — её голос был тихим, но более живым, чем минуту назад, —  Знаешь, ты совсем не такой, каким я узнала тебя в первый раз, — Джессика скрестила руки на груди, пытаясь подавить злость, которая стала появляться, — Думаешь, что можешь сначала предать меня, а потом прийти и сказать пару милых слов? — она нахмурила свои брови, делая шаг вперед, — Ты прекрасно знал, как это важно для меня! Знал, что я не обрадуюсь тому, что ты все скрыл от меня! И ты все равно так поступил, — её голос стал на пару тонов выше, внутри начинала закипать злость, которую она уже не могла контролировать, — А теперь ты хочешь поговорить?! Раньше нужно было думать своей тупой головой, — девушка стала сильно жестикулировать руками, подходя все ближе к парню.

Галли почувствовал, как внутри резко что-то дёрнулось — будто её слова попали прямо в самую незажившую рану. Его лицо дёрнулось, плечи напряглись. Он выпрямился, будто кто-то невидимый вытолкнул воздух из его лёгких.

– Тупой головой?.. — повторил он хрипло, с растущей злостью, — Серьёзно?

Его голос стал ниже, грубее. Он сделал шаг вперёд — не угрожающе, но жёстко, упрямо, будто переступал последнюю линию.

– Ты думаешь, что только ты здесь страдала?! – бросил он, — Думаешь, что я просто сидел и радовался? Ты тоже знала, Джесс! Ты знала, что для меня самое главное это соблюдать эти чертовы правила!– При чём тут правила?! – моментально перекрыла его она, резко, яростно, будто ударила словом.– При том, что Алби главный! – Галли почти рявкнул, шагнув ещё ближе, – Главный, понимаешь?! И мы должны слушаться Алби. Все! — он ткнул пальцем себе в грудь, — И я тоже!

Джессика фыркнула — коротко, недоверчиво, почти оскорблённо.

– Значит, по-твоему, это оправдание? Алби так сказал? Серьёзно? Это всё, что у тебя есть?! – она уже не просто говорила, она кричала, гнев в каждом слове, – Он сказал тебе молчать, и ты просто молчал?! Даже когда знал, что это для меня значит?!– Я хотел! — сорвался он, — Я тысячу раз хотел! Но... — он сжал кулаки, — Но если бы я сказал, всё бы полетело к чертям, и ты знаешь это!

Она резко вдохнула, словно его слова только сильнее подкинули дров.

– Ты мог, если бы захотел! — она ударила пальцем в его грудь, — Ты просто выбрал молчать!

Он хотел ответить — резко, зло — но во время очередного шага взгляд его случайно скользнул вниз.

И он замер.

На полу, там, где Джессика в спешке отодвинула табуретку, лежали листы. Белые, развернувшиеся веером. На них — линии, повороты, сложные ходы. Лабиринт.

Галли опустил глаза медленно, будто не верил.

– Джесс, — его голос резко изменился, — Что это?

Джессика словно удар током получила. Она резко обернулась, увидела чертежи и тут же, не задумываясь, бросилась вниз, собирая бумаги торопливыми дрожащими пальцами. Шуршание листов звучало громче их крика. Она прижала чертежи к груди, будто закрывая собой.

А Галли уже не кричал. Злость из него будто вытекла — осталась только тяжёлая, тихая тревога.

– Откуда это у тебя? — спросил он почти шёпотом, — Джесс... ты же... тебя же отстранили. Ты не имеешь права к этому прикасаться.

Его голос сорвался. Не от гнева — от понимания. От боли. Он знал, что это единственное, без чего она не умеет жить. Галли смотрел на неё как на человека, который тянется к самому запретному потому, что иначе просто не может дышать.

– Если Алби узнает... — Галли провёл ладонью по лицу, тяжело, — Джесс, нам всем конец. Тебе, Минхо, Бену... всем. Ты что... что ты делаешь?

В её груди что-то оборвалось — не от его слов, а от того, что он оказался прав. Этой правды она боялась давно. Она вскинула голову, глаза яростно сверкнули.

– Так иди! — закричала она, сделав шаг прямо к нему, — Иди и расскажи ему! Давай вперёд!

Она сильнее прижала к груди чертежи... и вдруг резко протянула их ему, практически ткнув в грудь.

– На! Держи! Пойдёшь? Расскажешь? Вот, бери!

Галли не отшатнулся. Он поймал её взгляд — злой, обиженный, отчаянный. Листы не взял.

– Джесс... — он выдохнул тяжело, — Я уже один раз подвёл тебя.

Она замерла.

– Второго раза не будет.

Медленно, бережно он всё-таки взял чертежи — но не для того, чтобы унести. Он подошёл к столу и аккуратно положил их туда, ровно сложив.Потом повернулся к ней.

– Никто об этом не узнает, — сказал он тихо, — Ни Алби, ни кто-то ещё. Никогда.

Джессика стояла, поджав губы, дыхание её было резким, громким — она была всё ещё злая, вся напряжённая, как пружина.

– И что ты этим хочешь добиться? — бросила она холодно, — Чтобы я тебя простила? После всего этого?– Нет, — сказал он, и голос его стал мягче, чем был за весь вечер, — Я не жду, что ты простишь меня сейчас. Может... и не простишь вовсе. Но я не дам тебе оказаться в одиночестве. Хочешь ты этого или нет.

Она хотела оттолкнуть его этими словами. Хотела снова вспыхнуть, сказать ещё что-нибудь резкое, укусить побольнее. Но что внутри дрогнуло.Он стоял перед ней без злости. Без защиты. Без попытки оправдываться. Просто... рядом.И этого ей так давно не хватало.

Тишина между ними стала мягче. Не такой режущей, как раньше.

Галли осторожно сделал шаг.

– Я знаю, что ты всё ещё злишься. И... имеешь право. Но, Джесс... — он чуть улыбнулся краешком губ, устало, почти незаметно, — Если бы ты не хотела меня видеть... ты бы уже выгнала меня. Давно.

Джессика резко подняла голову. На секунду её взгляд дрогнул — будто она и правда вспомнила, что могла бы выставить его ещё в самом начале ссоры. Она прикусила губу, отвернулась, будто собираясь что-то сказать... но слов так и не нашла.

Галли тихо повторил:– Я же знаю тебя. Если бы ты правда хотела, чтобы я ушёл... ты бы уже это сказала.

Она дернулась — и злость снова вспыхнула. Но уже не как пожар. А как сухая искра.

– Ладно! — выкрикнула она внезапно, — Раз ты так хочешь услышать... проваливай!

Голос дрогнул — не от слабости, от слишком долгого напряжения. Словно она выкрикивала последнее, что оставалось внутри, чтобы не взорваться.

Галли выдохнул, почти незаметно кивнул. Без обиды. Без ярости. С каким-то странным облегчением.

– Понял, — тихо сказал он.

И вышел.

Когда дверь захлопнулась, он остановился снаружи. Выдохнул. Прикрыл глаза. И едва заметно улыбнулся.

Не той широкой ухмылкой, не победно, не самодовольно. А маленькой, тихой улыбкой человека, который увидел свет там, где его давно не было.Потому что она кричала. Она злилась. Она была живой. А значит... есть шанс.

Галли расправил плечи и быстрым шагом направился через Глэйд. Всё внутри него было лёгким, горячим, как будто после долгой тяжёлой тучи наконец прорвалось солнце.

Он знал, куда идти. К Ньюту.

Ньют стоял на огороде, опершись коленом о землю, ковырялся в грядке. Его движения были медленными, уставшими. Лицо — ещё более измученным, чем обычно. Он выглядел так, будто последние дни тянулись вечностью.

Галли подбежал почти бегом.

– Ньют! — выдохнул он, — Ньют, у меня хорошие новости!

Тот поднял голову, моргнул. Взгляд — тяжёлый, мутный от усталости.

– Какие ещё новости? — спросил он глухо.– Она кричала, — Галли вдохнул глубоко, широко.– Что? — Ньют нахмурился.– Джесс! — протараторил Галли взволнованно, будто до сих пор не верил сам, — Ругалась! Спорила! На меня! Я думал, она меня прибьёт!– И это, по-твоему, хорошие новости? — Ньют недоверчиво фыркнул.– А ты не понимаешь? — Галли вопросительно посмотрел на него, — Ньют, ты сам видел, что было эти дни. Она не говорила, не отвечала, не смотрела, ходила как тень. А сейчас... — его глаза загорелись, — Сейчас она снова Джесс.– Ты уверен, что ты себе это не придумал? — осторожно спросил он. — Злилась она... или просто сорвалась? — Ньют выпрямился, вытер руки о штаны.– Это была она. Настоящая она. Со злостью, криками, этим её... — он помахал руками в воздухе, — Этим бешеным огнём. Я это знаю. Просто знаю, — он глубоко вдохнул, почти улыбнулся, — И я уверен... мы сможем помириться. Не сразу. Не сегодня. Но сможем. Я буду работать над этим. Я не отступлю. Я не оставлю её вот так.

Ньют долго смотрел на него. Потом тихо выдохнул и впервые за многие дни уголки его губ едва-едва дрогнули.

– Ладно, Галли, — сказал он, — Будем надеяться, что ты прав.

Галли кивнул уверенно. И впервые за долгое время почувствовал, что прав. Потому что злость — это жизнь. А жизнь — это шанс. И он собирался этот шанс использовать.

– Ты тоже должен с ней поговорить, — уже спокойно дополнил Галли.– Ты просто промолчал, а я... — Ньют стиснул зубы, тяжело вздохнул и продолжил, — Вообщем, я сильно облажался, я не заслуживаю этого прощения.

Ньют стоял, почти не дыша. Всё то, что рвало его изнутри, он не произносил вслух — не мог. Эти чувства были слишком тяжёлыми, слишком личными, слишком стыдными, чтобы вынести их наружу. Но они давили. Давили так, что казалось, грудная клетка треснет.Внутри — сухой, вязкий страх. Боль, которой он стеснялся. Стыд, от которого хотелось провалиться под землю. Каждый раз, когда он думал о Джессике, в голове всплывал образ её лица — не злого, а раненого. И это было хуже всего. Потому что он сам сделал ей больно. Сам.И теперь...Подойти к ней? Сказать ей что-то? Да он едва мог представить это, не чувствуя, как внутри всё сжимается, будто кто-то вцепился в него изнутри.

Он молчал долго, слишком долго, и Галли уже хотел что-то сказать, когда Ньют тихо, сдавленно произнёс:– Я не хочу идти к ней. Она не простит меня, Галли.

Только одно признание — но за ним стояла пропасть того, что он не сказал. Пропасть, полная боли, стыда и собственного бессилия.

Галли слушал, хмурясь всё сильнее, пока в его лице не появилась знакомая вспышка раздражения — не злость на Ньюта, а злость за него.

– Да брось ты это, – резко сказал он, – Чего ты опять решаешь всё за неё?

Ньют моргнул, растерянно.

– Что?

Галли шагнул ближе, ткнув пальцем в воздух между ними.

– Ты уже решил, что она разочаруется. Что не простит. Что ей будет больно. Что ты сделаешь хуже. Ты понимаешь, что делаешь? Ты принимаешь решение вместо неё. Опять.

Ньют замер. Это слово пронзило его.

– Джессика сама должна решить, заслуживаешь ты прощения или нет, – продолжил Галли, теперь уже не крича, но твёрдо, – Её больше всего бесит именно это, когда ты, я, кто угодно решает за неё, что она будет чувствовать. Она ненавидит, когда её лишают выбора.

Ньют отвёл взгляд. Его дыхание сбилось. Эти слова били точно в ту часть него, которую он сам ненавидел — ту, что убегала, пряталась, решала за других, чтобы не смотреть в глаза собственному страху.

– Я... – тихо начал он, – Не думал об этом так.

– Вот подумай, – буркнул Галли, но мягче, – Она сильная. И если ей нужно будет поставить тебя на место, поставит. Если захочет выгнать, выгонит. Если захочет поговорить, поговорит. Но решать за неё, твоё худшее решение. И единственное, что ей правда может не понравиться.

Ньют долго молчал. На этот раз тишина была другой — не глухой, прячущей, а внимательной, живой. Он будто прислушивался к себе, к тому, что впервые позволил себе услышать. И всё же внутри что-то дрогнуло. Пошатнулось. Сдвинулось с места.

– Я... просто боялся думать иначе, — тихо и хрипло сказал он.

И впервые он перестал прятать это. Хотя бы от себя.

Галли выдохнул, но уже спокойнее:

– Боялся — понятно. Ты человек, а не камень. Но ты любишь её, как семью. Так сделай ей одолжение — дай ей право сказать своё слово.

Ньют долго стоял молча.

Да, он боялся. Да, он стыдился. Да, ему казалось, что она вправе не простить. Но теперь он увидел и другое: Он действительно лишал её выбора. Он ставил точку за неё. И это стало тем самым толчком, которого ему не хватало.

Он медленно кивнул, будто осторожно примеряя решение к собственной душе.

– Я... поговорю с ней, – сказал он. – Не сейчас. И... может, не завтра. Мне нужно время. Чтобы не дрожать, когда я подумаю о ней. Но я... я сделаю это., — голос был слабым, но честным, — Потому что она мне дорога. Очень. Она... как сестра. И я не хочу терять её. Не так.– Вот так уже лучше, — Галли тихо фыркнул, словно скрывал улыбку.

И Ньют впервые за долгое время почувствовал не облегчение, но направление. Пусть впереди и страшно...

Он знал, что пойдёт.Обязательно.