Глава XXVI. ЧТО ОЖИДАЛО НАС В ДЕРЕВНЕ

Восемнадцатого апреля мы выходили из дорожной коляски, у

крыльца петровского дома. Выезжая из Москвы, папа был

задумчив, и когда Володя спросил у него: не больна ли maman? -

он с грустию посмотрел на него и молча кивнул головой. Во

время путешествия он заметно успокоился; но по мере

приближения к дому лицо его все более и более принимало

печальное выражение, и когда, выходя из коляски, он спросил у

выбежавшего, запыхавшегося Фоки: "Где Наталья Николаевна?",

голос его был нетверд и в глазах были слезы. Добрый старик

Фока, украдкой взглянув на нас, опустил глаза и, отворяя дверь

в переднюю, отвернувшись, отвечал:

- Шестой день уж не изволят выходить из спальни. Милка,

которая, как я после узнал, с самого того дня, в который

занемогла maman, не переставала жалобно выть, весело бросилась

к отцу - прыгала на него, взвизгивала, лизала его руки; но он

оттолкнул ее и прошел в гостиную, оттуда в диванную, из

которой дверь вела прямо в спальню. Чем ближе подходил он к

этой комнате, тем более, по всем телодвижениям, было заметно

его беспокойство: войдя в диванную, оншел на цыпочках, едва

переводил дыхание и перекрестился, прежде чем решился взяться

за замок затворенной двери. В это время из коридора выбежала

нечесанная, заплаканная Мими. "Ах! Петр Александрыч! - сказала

она шепотом, с выражением истинного отчаяния, и потом,

заметив, что папа поворачивает ручку замка, она прибавила чуть

слышно: - Здесь нельзя пройти - ход из девичьей".

О, как тяжело все это действовало на мое настроенное к горю

страшным предчувствием детское воображение!

Мы пошли в девичью; в коридоре попался нам на дороге

дурачок Аким, который всегда забавлял нас своими гримасами; но

в эту минуту не только он мне не казался смешным, но ничто так

больно не поразило меня, как вид его бессмысленно-равнодушного

лица. В девичьей две девушки, которые сидели за какой-то

работой, привстали, чтобы поклониться нам, с таким печальным

выражением, что мне сделалось страшно. Пройдя еще комнату

Мими, папа отворил дверь спальни, и мы вошли. Направо от двери

были два окна, завешенные платками; у одного из них сидела

Наталья Савишна, с очками на носу, и вязала чулок. Она не

стала целовать нас, как то обыкновенно делывала, а только

привстала, посмотрела на нас через очки, слезы потекли у нее

градом. Мне очень не понравилось, что все при первом взгляде

на нас начинают плакать, тогда как прежде были совершенно

спокойны.

Налево от двери стояли ширмы, за ширмами - кровать, столик,

шкапчик, уставленный лекарствами, и большое кресло, на котором

дремал доктор; подле кровати стояла молодая, очень белокурая,

замечательной красоты девушка, в белом утреннем капоте, и,

немного засучив рукава, прикладывала лед к голове maman

которую мне не было видно в эту минуту. Девушка эта была La

belle Flamande, про которую писала maman и которая

впоследствии играла такую важную роль в жизни всего нашего

семейства. Как только мы вошли, она отняла одну руку от головы

maman и поправила на груди складки своего капота, потом

шепотом сказала: "В забытьи".

Я был в сильном горе в эту минуту, но невольно замечал все

мелочи. В комнате было почти темно, жарко и пахло вместе

мятой, одеколоном, ромашкой и гофманскими каплями. Запах этот

так поразил меня, что не только когда я слышу его, но когда

лишь вспоминаю о нем, воображение мгновенно переносит меня в

эту мрачную, душную комнату и воспроизводит все мельчайшие

подробности ужасной минуты.

Глаза maman были открыты, но она ничего не видела... О,

никогда не забуду я этого страшного взгля-да! В нем выражалось

столько страдания!..

Нас увели.

Когда я потом спрашивал у Натальи Савишны о последних

минутах матушки, вот что она мне сказала:

- Когда вас увели, она еще долго металась, моя голубушка,

точно вот здесь ее давило что-то; потом спустила головку с

подушек и задремала, так тихо, спокойно, точно ангел небесный.

Только я вышла посмотреть, что питье не несут, - прихожу, а уж

она, моя сердечная, все вокруг себя раскидала и все манит к

себе вашего папеньку; тот нагнется к ней, а уж сил, видно,

недостает сказать, что хотелось: только откроет губки и опять

начнет охать: "Боже мой! Господи! Детей! детей!" Я хотела было

за вами бежать, да Иван Васильевич остановил, говорит: "Это

хуже встревожит ее, лучше не надо". После уж только поднимет

ручку и опять опустит. И что она этим хотела, бог ее знает. Я

так думаю, что это она вас заочно благословляла; да, видно, не

привел ее господь (перед последним концом) взглянуть на своих

деточек. Потом она приподнялась, моя голубушка, сделала вот

так ручки и вдруг заговорила, да таким голосом, что я и

вспомнить не могу. "Матерь, божия, не оставь их!.." Тут уж

боль подступила ей под самое сердце, по глазам видно было, что

ужасно мучилась бедняжка; упала на подушки, ухватилась зубами

за простыню; а слезы-то, мой батюшка, так и текут.

- Ну, а потом? - спросил я. Наталья Савишна не могла больше

говорить: она отвернулась и горько заплакала.

Maman скончалась в ужасных страданиях.