Глава XXIII. ПОСЛЕ МАЗУРКИ

За ужином молодой человек, танцевавший в первой паре, сел

за наш, детский, стол и обращал на меня особенное внимание,

что немало польстило бы моему самолюбию, если бы я мог, после

случившегося со мной несчастия, чувствовать что-нибудь. Но

молодой человек, как кажется, хотел во что бы то ни стало

развеселить меня: он заигрывал со мной, называл меня молодцом

и. как только никто из больших не смотрел на нас, подливал мне

в рюмку вина из разных бутылок и непременно заставлял

выпивать. К концу ужина, когда дворецкий налил мне только

четверть бокальчика шампанского из завернутой в салфетку

бутылки и когда молодой человек настоял на том, чтобы он налил

мне полный, и заставил меня его выпить залпом, я почувствовал

приятную теплоту по всему телу, особенную приязнь к моему

веселому покровителю и чему-то очень расхохотался.

Вдруг раздались из залы звуки гросфатера, и стали вставать

из-за стола. Дружба наша с молодым человеком тотчас же и

кончилась: он ушел к большим, а я, не смея следовать за ним,

подошел, с любопытством, прислушиваться к тому, что говорила

Валахина с дочерью.

- Еще полчасика, - убедительно говорила Сонечка.

- Право, нельзя, мой ангел.

- Ну для меня, пожалуйста, - говорила она, ласкаясь.

- Ну разве тебе весело будет, если я завтра буду больна? -

сказала г-жа Валахина и имела неосторожность улыбнуться.

- А, позволила! останемся? - заговорила Сонечка, прыгая от

радости.

- Что с тобой делать? Иди же, танцуй... вот тебе и кавалер,

- сказала она, указывая на меня.

Сонечка подала мне руку, и мы побежали в залу. Выпитое

вино, присутствие и веселость Сонечки заставили меня

совершенно забыть несчастное приключение мазурки. Я выделывал

ногами самые забавные штуки: то, подражая лошади, бежал

маленькой рысцой, гордо поднимая ноги, то топал ими на месте,

как баран, который сердится на собаку, при этом хохотал от

души и нисколько не заботился о том, какое впечатление

произвожу на зрителей. Сонечка тоже не переставала смеяться:

она смеялась тому, что мы кружились, взявшись рука за руку,

хохотала, глядя на какого-то старого барина, который, медленно

поднимая ноги, перешагнул через платок, показывая вид, что ему

было очень трудно это сделать, и помирала со смеху, когда я

вспрыгивал чуть не до потолка, чтобы показать свою ловкость.

Проходя через бабушкин кабинет, я взглянул на себя в

зеркало: лицо было в поту, волосы растрепаны, вихры торчали

больше чем когда-нибудь; но общее выражение лица было такое

веселое, доброе и здоровое, что я сам себе понравился.

"Если бы я был всегда такой, как теперь, - подумал я, - я

бы еще мог понравиться".

Но когда я опять взглянул на прекрасное личико моей дамы, в

нем было, кроме того выражение веселости, здоровья и

беззаботности, которое понравилось мне в моем, столько изящной

и нежной красоты, что мне сделалось досадно на самого себя: я

понял, как глупо мне надеяться обратить на себя внимание

такого чудесного создания.

Я не мог надеяться на взаимность, да и не думал о ней: душа

моя и без того была преисполнена счастием. Я не понимал, что

за чувство любви, наполнявшее мою душу отрадой, можно было бы

требовать еще большего счастия и желать чего-нибудь, кроме

того, чтобы чувство это никогда не прекращалось. Мне и так

было хорошо. Сердце билось, как голубь, кровь беспрестанно

приливала к нему, и хотелось плакать.

Когда мы проходили по коридору, мимо темного чулана под

лестницей, я взглянул на него и подумал:

"Что бы это было за счастие, если бы можно было весь век

прожить с ней в этом темном чулане! и чтобы никто не знал, что

мы там живем".

- Не правда ли, что нынче очень весело? - сказал я тихим,

дрожащим голосом и прибавил шагу, испугавшись не столько того,

что сказал, сколько того, что намерен был сказать.

- Да... очень! - отвечала она, обратив ко мне головку, с

таким откровенно-добрым выражением, что я перестал бояться.

- Особенно после ужина... Но если бы вы знали, как мне

жалко (я хотел сказать грустно, но не посмел), что вы скоро

уедете и мы больше не увидимся.

- Отчего ж не увидимся? - сказала она, пристально

всматриваясь в кончики своих башмачков и проводя пальчиком по

решетчатым ширмам, мимо которых мы проходили, - каждый вторник

и пятницу мы с мамашей ездим на Тверской. Вы разве не ходите

гулять?

- Непременно будем проситься во вторник, и если меня не

пустят, я один убегу - без шапки. Я дорогу знаю.

- Знаете что? - сказала вдруг Сонечка, - я с одними

мальчиками, которые к нам ездят, всегда говорю ты; давайте и с

вами говорить ты. Хочешь? - прибавила она, встряхнув головкой

и взглянув мне прямо в глаза.

В это время мы входили в залу, и начиналась Другая, живая

часть гросфатера.

- Давай... те, - сказал я в то время, когда музыка и шум

могли заглушить мои слова.

- Давай ты, а не давайте, - поправила Сонечка и засмеялась.

Гросфатер кончился, а я не успел сказать ни одной фразы с

ты, хотя не переставал придумывать такие, в которых

местоимение это повторялось бы несколько раз. У меня

недоставало на это смелости. "Хочешь?", "давай ты" звучало в

моих ушах и производило какое-то опьянение: я ничего и никого

не видал, кроме Сонечки. Видел я, как подобрали ее локоны,

заложили их за уши и открыли части лба и висков, которых я не

видал еще; видел я, как укутали ее в зеленую шаль, так плотно,

что виднелся только кончик ее носика; заметил, что если бы она

не сделала своими розовенькими пальчиками маленького отверстия

около рта то непременно бы задохнулась, и видел, как она,

спускаясь с лестницы за своею матерью, быстро повернулась к

нам, кивнула головкой и исчезла за дверью.

Володя, Ивины, молодой князь, я, мы все были влюблены в

Сонечку и, стоя на лестнице, провожали ее глазами. Кому в

особенности кивнула она головкой, я не знаю; но в ту минуту я

твердо был убежден, что это сделано было для меня.

Прощаясь с Ивиными, я очень свободно, даже несколько

холодно поговорил с Сережей и пожал ему руку. Если он понял,

что с нынешнего дня потерял мою любовь и свою власть надо

мною, он, верно, пожалел об этом, хотя и старался казаться

совершенно равнодушным.

Я в первый раз в жизни изменил в любви, и в первый раз

испытал сладость этого чувства. Мне было отрадно переменить

изношенное чувство привычной преданности на свежее чувство

любви, исполненной таинственности и неизвестности. Сверх того,

в одно и то же время разлюбить и полюбить - значит полюбить

вдвое сильнее, чем прежде.