Глава 19. Нисса

Я настояла на том, чтобы вернуться в свою квартиру. Одной. Эта мысль, едва озвученная, подняла настоящую бурю протеста. Родители и Уилл смотрели на меня так, словно я собралась в одиночку пересечь океан на дырявой лодке. Их забота, еще недавно бывшая спасительной гаванью, теперь превратилась в душный кокон, из которого я отчаянно рвалась на свободу. Сара, которая не желала оставлять меня, тут же предложила устроить ночевку, не понимая, что мое желание было не в том, чтобы не быть одной, а в том, чтобы наконец остаться наедине с собой. Никто из них не понимал. Мне нужно было не веселье. Мне нужна была тишина. Мне нужно было пространство, где я могла бы встретиться лицом к лицу с той незнакомкой из зеркала, без чьих-либо сочувствующих взглядов за спиной. И в этот момент, когда воздух в палате накалился от их коллективного негодования, заговорил Тэйн. Он все это время молчал, просто наблюдал за этой сценой, и, казалось, уловил невысказанный крик в моих глазах. — Она права, — его тихий, но уверенный голос разрезал плотную пелену всеобщего беспокойства. — Вы душите ее своей заботой. Ей нужно не просто восстановиться физически. Ей нужно заново научиться жить, доверять себе и своему телу. Этот шаг — первый на этом пути. Она должна сделать его сама. Он посмотрел на моих родителей, и в его взгляде была такая непоколебимая убежденность, что они дрогнули. — Я и вы будем на связи. Телефон будет у Ниссы под рукой для вашего спокойствия. Ей необходимо почувствовать себя хозяйкой своей жизни, а не пленницей в золотой клетке. Пожалуйста, поверьте ей. И мне. Его слова стали тем ключом, который отпер мою темницу. Родители неохотно сдались под его напором, и в тот вечер я впервые почувствовала не просто благодарность к Тэйну. Я осознала, что он — единственный, кто видит меня настоящую, запутавшуюся и сломленную, но отчаянно стремящуюся снова стать цельной. Он понял то, в чем я сама боялась себе признаться: чтобы собрать себя из осколков, мне нужно было перестать видеть свое искаженное отражение в их полных страха глазах. Переступив порог своей квартиры, я поняла, что она стала холодным, безупречно убранным склепом, посвященным девушке, которой я больше не являюсь. Я стояла посреди него, вдыхая знакомый аромат лаванды и кедра из саше на комоде, но чувство дома, такое естественное и врожденное, не приходило. Оно застряло где-то в том годе, который вырвали из моей жизни, оставив лишь зияющую пустоту. Это чужое пространство, тщательно и с любовью воссозданное по чьим-то воспоминаниям обо мне, но не по моим. Войдя в спальню, удары сердца участились. На первый взгляд всё было также, но в моей голове что-то не укладывалось. Я провела кончиками пальцев по тисненым золотом корешкам книг на полке. «Великий Гэтсби», «Над пропастью во ржи», сборник стихов Ахматовой... Я узнаю названия, но не помню историй, которые они мне когда-то рассказывали. Открываю сборник наугад. На странице подчеркнуты строки: «А ты думал — я тоже такая,Что можно забыть меня...». Под ними карандашом, незнакомым, чуть резковатым почерком выведено одно слово: «Никогда». Чей это почерк? Мой? Или чей-то еще? Холодный озноб пробежал по спине. Я захлопнула книгу, словно боясь, что она расскажет мне то, к чему я не готова. Мой взгляд скользнул по полке с наградами: золотые, серебряные, бронзовые медали тускло поблескивали в лучах закатного солнца, как старое серебро, храня призрачный отблеск чужих побед. Я взяла в руки самую тяжелую, золотую — с последнего чемпионата. Прикасаясь к холодному металлу, я не почувствовала ничего. Ни гордости, ни радости, ни воспоминаний о поте и слезах, которые, должно быть, привели к этому моменту. Лишь отстраненное любопытство, словно я изучаю артефакты давно исчезнувшей цивилизации, которая когда-то была мной. На письменном столе стоит фотография в светлой деревянной рамке: я, счастливая, беззаботная, стою на льду между Сарой и Уиллом. Моя улыбка — широкая, искренняя, глаза светятся от радости так, что, кажется, могут осветить всю ледовую арену. Я подхожу к большому зеркалу в полный рост и пытаюсь воспроизвести эту улыбку. Но мышцы лица не слушаются, они создают лишь мертвую гримасу, натянутую, неестественную маску из папье-маше. Девушка в зеркале смотрит на меня моими же глазами, но я ее не узнаю. Это незнакомка с моим лицом, и в ее взгляде нет того света. Лишь растерянность и страх. Чувство отчуждения, которое тлело во мне с самого пробуждения, разрастается в настоящую, леденящую панику. Стены этой комнаты начинают давить, воздух становится густым, мне нечем дышать. Я забираюсь на кровать с ногами, обнимая колени, пытаясь спрятаться от самой себя, стать меньше, незаметнее. Чтобы заглушить оглушающую тишину, я беру телефон. Нужно что-то фоновое, что-то, что заполнит эту пустоту. Мой палец сам, словно ведомый призрачной памятью, натыкается на плейлист. Я нажимаю на воспроизведение. С первых же аккордов акустической гитары комнату наполняет меланхоличная, но невероятно красивая мелодия. Мужской голос, немного с хрипотцой, но удивительно нежный и проникновенный, поет о потерях, о дожде, смывающем следы, и о невозможности забыть чей-то образ, который стал призраком. Гитара плачет вместе с ним. Музыка абсолютно незнакома, но с первых же нот меня пронзает необъяснимая, острая тоска. Это не просто грусть под настроение. Это острое, почти физическое ощущение конкретной потери. Как будто из моей груди вырвали что-то огромное, жизненно важное, и теперь на этом месте зияет рваная, кровоточащая пустота. Слезы сами катятся по щекам, горячие и горькие. Я заснула под эту незнакомую, но такую до боли родную песню, свернувшись калачиком, как ребенок. Песня не отпустила меня и во сне. Она стала его тканью, его воздухом, его реальностью. Я стояла на краю обрыва, а внизу, в бездонной пропасти, раскинулось море огней ночного города. Тихий, теплый дождь опускался на мир, и его капли барабанили по кроне деревьев рядом со мной — настойчивый, меланхоличный пульс. И вдруг я ощутила его присутствие рядом. Настолько реальное, что перехватило дыхание. Я не видела его лица — оно было умышленно стерто, спрятано в тени, которую не могли пронзить мириады огней. Но я чувствовала тепло его тела сквозь мою влажную куртку. Я знала прикосновение его руки к моей талии. Он склонился к моему уху, и его шепот был призраком звука, тихим и нежным, как сама мелодия, но именно запах окончательно сломал меня. Этот пронзительно-знакомый, единственно верный аромат: горьковатый дым сигарет, смешанный со свежестью дождя и озоновой чистотой воздуха. Этот запах был ключом к запертой комнате в моей душе. Аромат памяти, которую отнял мой разум, но которую не смогло забыть сердце. И это было так мучительно-сладко, что проснуться от этого сна было равносильно новой, еще более страшной потере.

✸

— Нет, Нисса, это чистое безумие! Ты с ума сошла? Категорически нет! – Сара смотрела на меня так, будто я предложила спрыгнуть с моста. Она вскочила со своего кресла-мешка и начала мерить шагами свою комнату. В отличие от моей, она живая и настоящая, наполненная ее энергией. Я приехала к ней под предлогом, что мне нужен свежий воздух, и теперь сижу на ее кровати, чувствуя себя преступницей, вынашивающей план побега. — Сара, пожалуйста, выслушай, – я смотрела на нее умоляюще. – Мне это необходимо. Я чувствую себя... экспонатом в собственном доме. Призраком. Я задыхаюсь, Сара. Понимаешь? Эта тишина, эта чужая комната, эти заботливые взгляды, полные жалости... они меня душат. Я ничего не помню, ничего не чувствую. Но мое тело... оно должно помнить. Лед — это единственное, что может быть моим. — Твоим?! – она остановилась и всплеснула руками. – Доктор сказал тебе никаких нагрузок! Никакого спорта! У тебя тяжелейшая травма! Он сказал, что любое неверное движение может все усугубить. Ты хочешь снова оказаться в больнице? Или еще хуже? — Я не буду делать ничего сложного, – мой голос дрожал от отчаяния и настойчивости. – Просто несколько кругов по льду. Чтобы почувствовать скольжение. Чтобы понять, что я — это все еще я. Пожалуйста. Мне нужно почувствовать хоть что-то настоящее, а не эти фантомные боли и обрывки снов. Пойдем со мной. Прощу тебя... Я видела, как она борется сама с собой. Забота обо мне и страх за мое здоровье сражаются с ее врожденным желанием сделать меня счастливой и, возможно, с ее собственным чувством вины, которое я иногда улавливала в ее взгляде. — Нисса, это не просто «несколько кругов»! – она села рядом, ее голос стал тише, убедительнее. – Это риск! А если ты упадешь? А если колено снова?.. Подумай, что скажут твои родители! Они и так на грани. А Тэйн? Тэйн меня убьет, если узнает, что я тебя туда повела. Он и так смотрит на меня, как будто я во всем виновата. — Они не узнают, – я взяла ее за руку, сжимая изо всех сил. – Это будет наш маленький секрет. Всего час. Один час, Сара. Мне просто нужно почувствовать себя... собой. Хоть на немного. Иначе я сойду с ума в этой вате, которой меня все окружили. Она смотрела на меня долго, внимательно. Я не отводила взгляда, позволяя ей увидеть всю ту пропасть, что разверзлась внутри меня. Она тяжело вздыхает, и в ее глазах, наконец, появляется знакомый азартный огонек, который я так люблю. — Ладно, – выдыхает она. – Черт с тобой, упрямица. Но! – она поднимает указательный палец. – Одно условие. Даже два. Первое: если ты хоть на секунду почувствуешь боль, дискомфорт, головокружение — мы тут же, в ту же секунду, уходим. Без споров. Договорились? — Договорились! – я киваю так энергично, как только могу. — И второе, – продолжает она серьезно. – Ты никому не скажешь, что я согласилась. Скажешь, что сбежала сама, а я тебя нашла. Иначе Тэйн устроит мне конец света. — Клянусь! – я обнимаю ее с такой силой, на которую только способна, и чувствую, как на душе становится чуточку легче. Ледовый дворец в будний день как всегда почти пуст. Густая, звенящая, как натянутая струна, тишина нарушается лишь гулом холодильных установок и редкими окриками тренера, занимающегося с парой юных фигуристов в дальнем конце катка. Воздух пахнет озоном, холодом и чем-то еще, неуловимо знакомым. Мы прошли в раздевалку. Сам ритуал — расшнуровать ботинки, достать из чехлов коньки, холодные и тяжелые, — кажется сном. Мои руки двигаются сами, на автомате, распутывая шнурки, затягивая их на ботинке с привычным усилием. Мышцы помнят то, что стерто из головы. — Точно уверена? – шепчет Сара, когда мы вышли к бортику. Ее лицо напряжено, она нервно кутается в свой ярко-розовый шарф. — Более чем, – отвечаю я, и делаю первый шаг на лед. Я вцепляюсь в бортик, как новичок. Ноги кажутся чужими, непослушными. Но потом... я отталкиваюсь. Сначала медленно, осторожно. Круг, еще один. Лед под лезвиями поет свою тихую, знакомую песню. Что-то начинает просыпаться. Глубоко внутри, в мышцах, в самом теле. Оно помнит. Словно заброшенный механизм, проржавевший от долгого бездействия, вдруг смазали, и он начал медленно, со скрипом, но оживать. — Ну как ты? – голос подруги кажется слишком громким в этой пустоте. — Все хорошо! – кричу я в ответ, и это почти правда. Я делаю несколько простых прокатов, «фонариков», «змеек». Движения получаются сами собой, без участия разума. Я вижу, как Сара у бортика хлопает в ладоши, и ее поддержка придает мне уверенности. Фантомная боль в колене, мой постоянный спутник, куда-то уходит, заглушенная эйфорией движения. Я чувствую себя живой. Не экспонатом, не призраком. А человеком из плоти и крови, который скользит по льду. Я чувствую ветер на лице, холод льда под лезвиями, приятное напряжение мышц. Это все настоящее. — Нисса? – раздается знакомый женский голос. Я останавливаюсь у бортика. К нам подходит тренер той пары, статная женщина с добрыми морщинками у глаз. Тренер Линг. Моя добрая и любимая Мишель Линг. — Мишель, здравствуйте, – улыбаюсь я и тянусь за объятиями. — Я смотрю, чемпионка решила вернуться на лед, – она тепло улыбается. – Рада тебя видеть, девочка моя. Мы все очень переживали. Как нога? — Спасибо. Уже лучше, – уклончиво ответила я. – Решила немного размяться. — Это правильно. Тело все помнит, – она подмигивает. – Но не усердствуй. Всему свое время. Ещё немого поговорив, Линг ушла, а её слова — «тело все помнит» — эхом звучат у меня в голове. Наверное, эта эйфория, это подтверждение извне и сыграли со мной злую шутку. Я чувствовала себя непобедимой. Я решаюсь на что-то более сложное. Простой прыжок в один оборот. Аксель. То, что я раньше делала с закрытыми глазами, не задумываясь. «Просто один. Чтобы доказать себе, что я могу. Что я все еще та самая Нисса», – пронеслось в голове. Я набираю скорость. Толчок, короткий полет... на долю секунды я чувствую себя свободной, как птица. Но приземление... оно получается неуклюжим, неправильным. Нога слегка подворачивается. Раздается тихий, но отвратительный хруст, который слышится, кажется, только мне. Я падаю. Жестко. Всем телом. Удар отзывается по всему телу, а правое колено пронзает вспышка белого огня. Боль. Фантомная. Воображаемая. Яркая, как вспышка. — Нисса! – испуганный крик Сары эхом разносится под сводами катка, срываясь на визг. Я лежу на холодном, безмолвном льду, тяжело дыша. Боль пульсирует, затопляя сознание, но сквозь нее пробивается странное, извращенное облегчение. Эта боль — реальна. Она — моя. Она принадлежит мне, Ниссе, которая существует здесь и сейчас. Это первое подлинное, настоящее ощущение с момента пробуждения. Сара подбегает ко мне, ее лицо белее льда. — Боже, Нисса, ты в порядке? Как нога? Я сейчас вызову скорую!» – лепечет Сара, пытаясь мне помочь. — Нет, не надо, – я с трудом сажусь, морщась от боли. – Я в порядке. Просто... ушиблась. — Может быть в медпункт? — Всё хорошо. Боль в колене фантомная, но пятой точке явно плохо, – смеюсь я и Сара подхватывает, её бледность отступает. Опираясь на подругу я добираюсь до скамейки. Внутри меня расплывается тепло. Я сделала это. Доказала себе, что не забыла, что всё ещё помню. Да, не в полном объеме, но помню! И это уже победа. — Я сейчас позвоню Тэйну, он нас заберет. Он как раз собирался к тебе заехать, проверить, как ты. — Подожди... Сара удивленно взглянула на меня. Я должна ей рассказать. Мне нужно знать кое-что ещё. Я достаю телефон. — Сара, послушай, – я включаю ту самую песню. Мелодия заполняет тишину. – Вчера вечером я нашла плейлист. И эта песня... Она не отпускает меня. Мне всю ночь снился какой-то странный сон, связанный с ней. Будто... будто я потеряла кого-то очень важного. Мне так больно от этой музыки, но я не понимаю, почему. Может быть ты знаешь? Сара, собиравшаяся нажать на кнопку вызова, замирает. Ее рука останавливается на полпути. Я вижу, как ее лицо сначала бледнеет, а потом заливается краской. Взгляд становится испуганным, затравленным. Она физически отшатывается от телефона, словно от змеи. — Выключи, – шепчет она. — Почему? Сара, что это за песня? — Ох, это... – она пытается улыбнуться, но получается жалкая, кривая гримаса. Она вскакивает и начинает собирать мои вещи в сумку, двигаясь преувеличенно быстро. – Просто старая песня. Ты слушала ее какое-то время, помнишь? Любила погрустить под нее. Не бери в голову, Нисс. Врач же предупреждал о странных снах и эмоциональных скачках из-за травмы. Это нормально, правда. Она говорит слишком быстро, слишком беззаботно. Ее ложь так очевидна, так неуклюжа, что я впервые с момента пробуждения чувствую не растерянность или страх, а холодный, острый осколок льда, впившийся прямо в сердце. Она что-то знает. И она лжет. — Ты уверена? – я смотрю на нее в упор, не давая отвести взгляд. – Мне кажется, это что-то большее. Сара, посмотри на меня. Скажи мне правду. — Конечно, уверена! – почти выпаливает она, не глядя на меня. – Все, поехали домой. Тебе нужно отдохнуть. Она отходит в сторону, быстро набирая номер, и говорит что-то в трубку тихим, торопливым голосом. Я не слышу слов, но вижу ее сгорбленную спину и то, как она бросает на меня быстрые, виноватые взгляды. Она что-то скрывает. И это что-то связано с этой песней. И с той болью, которая разрывает мне сердце. Я понимаю, что сейчас подруга точно не раскроется мне. Нужно повременить. Дождаться подходящего момента. Рано или поздно Сара выдаст правду, сама этого не подозревая. — Благородный рыцарь скоро будет, – улыбается Сара, судя по всему она тоже решила сделать вид, что ничего не произошло, - но явно недоволен нашей, точнее твоей, вылазке! Тэйн действительно приехал через несколько минут. Его черный BMW резко притормозил у входа. Когда он выходил из машины, его лицо было подобно грозовой туче, а в глазах метались молнии непролитого гнева. Он молча, но на удивление аккуратно помог мне сесть на переднее сиденье, бросая на Сару, которая забиралась назад, испепеляющий взгляд. — Я же просил тебя присмотреть за ней, – его голос тихий, но в нем звенел холодный металл, от которого я невольно вздрогнула. — Это я ее уговорила, Тэйн, – говорю я, не желая подставлять Сару еще больше. – Я сама захотела. Она не виновата. Он ничего не ответил, только крепче сжал руль, так что костяшки пальцев побелели. Сара на заднем сиденье молча глядела в окно. Всю дорогу до ее дома мы провели в гнетущей, тяжелой тишине, которую нарушало лишь урчание мотора. Эта тишина давила. Я смотрела на проплывающие мимо огни города, и они казались размытыми, чужими. Спустя 15 минут машина остановилась у дома Сары. Она пулей выскочила из машины, словно спасаясь бегством от давящей в салоне тишины, пробормотав тихое «пока» и «позвони мне», даже не взглянув в нашу сторону. Мы остались вдвоем. Двигатель затих, и Тэйн не спешил его заводить, оставив включенной лишь аварийку. Он просто сидел, откинувшись на сиденье, и неподвижно смотрел на тёмную улицу. Тишина в машине сгустилась, стала плотной, почти осязаемой. В ней я слышала лишь, только сухие, методичные щелчки реле. Каждый щелчок сопровождался короткой оранжевой вспышкой, которая выхватывала из полумрака его напряженный профиль, а потом снова бросала нас в тень. Это был бездушный метроном, отсчитывающий секунды до неизбежного разговора. — Зачем, Нисса? – наконец спросил он, не поворачивая головы. Его голос был уже не злым, а бесконечно усталым, словно из него выпустили весь воздух. — Я хотела почувствовать себя живой, – тихо ответила я, глядя на свои руки. – А не куклой, которую все оберегают. Не хрустальной вазой, которую боятся уронить. Он повернулся ко мне. Слабый свет уличного фонаря упал на его лицо, и в его глазах я увидела такую смесь тревоги и бесконечной нежности, что мое сердце болезненно сжалось. — Ты и так живая, глупенькая, – сказал он, и его голос смягчился. – Ты самая живая из всех, кого я знаю. Просто... тебе нужно время, чтобы снова это почувствовать. Я чуть не умер от страха, когда Сара позвонила. Я представил... неважно. Просто... не делай так больше. Не пугай меня. Он потянулся и накрыл мою руку своей. Его ладонь оказалась теплой и сильной. Это простое прикосновение, его неизменное присутствие рядом, подействовало лучше любого успокоительного. И на это короткое мгновение мир снова обрел равновесие. Его забота, его тревога — они были настоящими. Стена паники внутри меня отступила, и мне стало спокойно. И все же, после сегодняшней панической лжи Сары, в глубине души что-то изменилось. Что-то надломилось. Я смотрела на его сильные руки, на его обеспокоенное лицо, и в голове, как ядовитая змейка, промелькнул первый отклик сомнения. Он единственный, кто меня понимает... или он просто лучше других умеет скрывать правду? Этот вопрос был таким страшным, таким предательским по отношению к нему, что я тут же постаралась его отогнать. Но маленький, холодный осколок недоверия, всё же затаился где-то глубоко внутри. Внезапно его телефон, лежащий на приборной панели, пронзительно зазвонил, разрезая хрупкую тишину, как скальпель. Мы оба вздрогнули. Экран вспыхнул, заливая салон холодным синим светом. На экране высветилось – Неизвестный номер. Одного короткого взгляда Тэйна на экран хватило, чтобы его лицо изменилось. Оно окаменело. Спокойствие и забота исчезли без следа, сменившись маской ужаса и ледяной, стальной решимости, которую я никогда раньше у него не видела. Это было лицо незнакомца. Хищника. Он схватил телефон. — Да?! – рявкнул он в трубку, и это был голос совершенно чужого, опасного человека. – Что? Только тронь её и ты пожалеешь. Диктуй адрес, сукин ты сын! Тэйн сбросил звонок и швырнул телефон обратно на панель. Он резко вывернул руль, и машина с оглушительным визгом шин сорвалась с места, вжимая меня в кресло. — Тэйн, что происходит? – испуганно спросила я. — Ида в опасности... – резко выпалил он и взглянул на меня. В его глазах плескался животный страх.