10. Юн Га Мин

Если честно — учёба всегда давалась мне с трудом. Не могу сказать, что я не старался. Напротив, я из тех, кто, казалось бы, делает всё по инструкции: дополнительные занятия, репетиторы, тетради, исписанные до последней строчки. А на выходе — провал. Баллы ниже некуда. Кто-то списывал это на лень, кто-то — на глупость. А я просто не знал, почему всё получается именно так.Но несмотря на это, я никогда не сдавался. Потому что хочу, как все — поступить в университет. Найти своё место. Хочу, чтобы мои старания наконец-то окупились, чтобы мама наконец поняла, что учёба для меня важна.

Кроме учёбы, у меня есть ещё одна отдушина — спорт. Я люблю тренироваться. Удары, отжимания, растяжка — всё это даёт ощущение контроля, тела, мыслей, самого себя.

Особенно часто я вспоминаю дядю. Он был... другим. Честным, с характером, в нём всегда были задатки лидера. В детстве он учил меня драться. Не для того, чтобы бить, а чтобы защищаться. Чтобы стоять на ногах, когда всё летит к чертям. Я до сих пор помню, как он складывал мои ладони в кулак, поправлял стойку, мотивировал, когда я ленился, и хвалил, когда я попадал точно. Эти моменты навсегда врезались в память.

Каждый раз, когда я выхожу на пробежку или тренируюсь — я будто возвращаюсь к тем дням. И тогда мне становится легче дышать. В учебе у меня не получается быть первым. Но в борьбе — я знаю, кто я. Я стою на ногах. Я не сдаюсь.

Именно из-за своей любви к тренировкам моя жизнь перевернулась с ног на голову.

Утро в конце августа было необычайно тихим. Воздух ещё тёплый, но с лёгкой прохладой — той самой, что напоминает, как скоро наступит осень. Я нашёл новое место для тренировок и пришёл на детскую площадку. Я понял, что именно здесь я смогу быть собой. Без чужих взглядов, без ожиданий. Только я и мои упражнения.

Я не сразу заметил девушку. Она сидела на деревянной скамейке, немного в стороне. В руках — планшет с бумагой, карандаш, который легко скользил по поверхности. Её движения были чёткими, быстрыми, будто она давно знала, что именно хочет изобразить. Ветер трепал пряди её волос, но она не отвлекалась — полностью погружённая в своё занятие, словно всё вокруг перестало существовать.

Я застыл.

Не из-за того, что она была красивой — хотя, наверное, была. А потому что выглядела иначе, спокойной, настоящей. Такой... будто принадлежала совсем другому миру. Тому, где нет шума, давления, вечной спешки. Миру, где можно просто сидеть с карандашом в руке и творить.

Мне стало интересно, что она рисует. Может, окрестности? Или кого-то из памяти? Я машинально сделал шаг вперёд, но вовремя остановился. Подумал, что наблюдаю за ней слишком долго, и это... неправильно. Я отвернулся, будто пойманный на чём-то личном.

Решил начать тренировку. Как всегда — отжимания, подтягивания, растяжка. Но всё шло не так, как я делал раньше. Может быть, это из-за нового места? А может, дело в присутствии девушки?

После той самой встречи, когда я впервые заметил её — моё утро изменилось. Раньше я не приходил на детскую площадку, занимался в парке, тренировался, сбрасывал напряжение... А теперь? Мои тренировки проходили там, среди качелей, песочницы и горки. Я начал приходить туда неосознанно. Так, будто давал себе возможность застать её. Просто увидеть. Просто убедиться, что она снова здесь — с карандашом, бумагой и своей непроницаемой, тихой сосредоточенностью.

Каждое утро я замечал её. И с каждым днём это становилось чем-то постоянным. Таким же, как подтягивания, как первые лучи солнца, как собственное дыхание.

Я делал упражнения и старался не смотреть на неё. Не потому что не хотел — наоборот. Но что-то внутри останавливало. Может, страх спугнуть. Может, боязнь, что если я слишком вгляжусь в неё, она исчезнет. Иногда мне казалось, что её взгляд касается меня — лёгкий, скользящий, будто ветром. Она смотрела. И я чувствовал это кожей.Странно, но её присутствие не смущало. Оно... успокаивало. Словно кто-то молча напоминал: "Ты не один". И это было достаточно.

Но особенно я запомнил 29 августа.Утро было такое же, как и всегда. Тёплое, золотое, наполненное лёгкой сыростью уходящего лета. Я пришёл. Она уже была там. Сидела на скамейке, опустив голову, с карандашом в руке. Рисовала — как всегда. Не оглядывалась. Не замечала. Или делала вид. И снова этот лёгкий толчок где-то в груди: интересно, что именно она там выводит?

Я делал отжимания, считал про себя, но не мог сосредоточиться. Всё внимание приковывалось к ней. Ко всему, что она делала. К тому, как она заправляла волосы за ухо. К тому, как скрещивала ноги. К тому, как шевелились её пальцы, создавая что-то на бумаге. Что-то, что мне отчаянно захотелось увидеть.И вот, когда она собралась уходить — я... просто не выдержал.

Она прошла мимо меня, и я, сам не зная почему, дотронулся до её плеча. Осторожно, будто боялся, что она исчезнет от этого касания. Я лишь спросил что она рисует, как вдруг её голос дрогнул и она ответила о различных набросках, зарисовках и эскизах. Моё лицо засветилось от радости, мой интерес достиг предела и я совершил ошибку — попросил показать что она рисует. Это был обычный интерес, но девушка изменилась в лице и чуть ли не убежала с площадки. Я какое-то время просто смотрел ей вслед, но потом выкрикнул ей свое имя. Она обернулась и озарила меня улыбкой.

После того утреннего разговора она исчезла. Просто... перестала приходить.Утром я снова шел на площадку, будто по привычке — а может, по надежде. Внутри что-то опустело. Скамейка, на которой она обычно сидела, теперь стояла пустой, и эта тишина будто бы звенела сильнее привычных звуков — ветра, скрипящих качелей, моих шагов по асфальту.

Я продолжал тренироваться, но что-то было не так. Движения стали механическими, дыхание — сбивчивым, а в груди поселилось странное чувство вины. Я ведь просто хотел узнать, что она рисует. Просто поинтересовался. Но, похоже, даже это оказалось слишком.

Я винил себя за своё любопытство за то, что потревожил её маленький, уютный мир, в котором она могла быть наедине с собой и бумажными тенями. Два последних дня августа я провёл в одиночестве, и они тянулись особенно долго. Даже жара словно утихла, будто чувствовала, что вместе с ней ушло что-то важное.

***

А потом наступила линейка.

Я стоял в общей толпе, внимательно слушая речи учителей. Солнце било в глаза, галстук жался к шее, а сердце гулко билось, будто что-то должно было случиться. И случилось.

Я увидел девушку вдалеке, среди учеников, и время будто на секунду остановилось.

Она стояла немного в стороне, аккуратно поправляя форму, которая красиво сидела на её аккуратной фигуре. Волосы были собраны, рыжие прядки будто светились под лучами солнца. Глаза — серьёзные, но в них по-прежнему жила та самая мягкость, от которой хотелось задержать дыхание. Она выглядела так, будто пришла из другого мира — как всегда.

Удивление в первый момент сменилось тёплой волной радости, почти детской, такой, которую испытываешь, найдя то, что давно потерял. Я не знал, заметила ли она меня. Но когда наши взгляды пересеклись, сердце ударилось сильнее.

Когда линейка закончилась и все начали расходиться, я сразу направился к ней. Ноги сами несли, тело двигалось будто по инерции. Было страшно. Вдруг снова спугну? Вдруг она не захочет разговаривать? Но я не мог не подойти. Тогда я и узнал её имя. Кан Ха Рин.

Весь школьный день после линейки прошёл под знаком её имени. Оно вертелось у меня в голове, будто мелодия, от которой невозможно избавиться — но и не хочется. Я ловил себя на мысли, что смотрю в окно, представляя, как она сидит с карандашом в руке, тихо выводя линии, которые никому, кроме неё, не поддаются. Даже на уроках, где мне и так всегда было сложно сосредоточиться, теперь стало вдвойне тяжелее. Всё внутри было забито мыслями о ней — о её голосе, который напоминал легкую мелодию, о взгляде, от которого невозможно было оторваться, даже о её той лёгкой растерянности, с которой она назвала своё имя.

После занятий я, как обычно, зашёл в продуктовый. Не потому что был голоден, просто нужно было чем-то занять вечер. Но когда я вошёл в магазин, увидел её.Она стояла у полки с лапшой, выглядела такой хрупкой, будто держит не корзину с продуктами, а тяжёлый чемодан. На лице — та же сосредоточенность, что и тогда, когда она рисовала. Я подошёл не сразу. Несколько секунд просто наблюдал, будто боялся, что если сделаю шаг — она исчезнет.

Я предложил ей помощь. Она сначала удивилась, но потом всё же позволила взять пакет. Он и правда был тяжёлый, и внутри что-то приятно кольнуло — от того, что могу быть рядом, пусть даже просто как человек, что несёт пакет. Мы шли рядом, почти касаясь плечами, говорили о мелочах — любимой еде, странных школьных привычках, погоде.

А потом договорились, что она поможет мне с учёбой, а я позволю ей рисовать меня. Честно говоря, я бы согласился на любые условия. Хоть на ежедневную проверку тетрадей или чтение стихов на память.

Так началось наше странное знакомство — обрывками, на грани случайностей. Мы то говорили, то терялись на несколько дней. Будто жизнь сама решала, когда сводить нас, а когда — держать врозь. Иногда я искал её глазами на переменах и не находил. Тогда весь день становился пустым.

Но даже в тишине — она была в моей голове. Ха Рин стала тем, кому я впервые за долгое время хотел довериться. Просто знать, что она где-то здесь.

***

В один обычный день я просто шёл по коридору, когда она влетела в меня со всей силы. Её дыхание было сбивчивым, глаза полными паники, а руки дрожали. Казалось, что за ней кто-то гнался. Ха Рин схватила меня за руку и повела в библиотеку. Ничего такого, обычное касание, но я почувствовал, как щеки начали гореть. Да что со мной такое?

Войдя в библиотеку она молчала, а потом, тяжело дыша, начала рассказывать про крышу, про каких-то парней, чьи глаза не знали жалости. Она почти дрожала, когда говорила, а я слушал и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Злость кипела — настоящая, сырая, неуправляемая. Мне хотелось пойти туда, на ту крышу, и врезать каждому из них, без слов, без объяснений. За страх в её голосе. За дрожь в её руках.

Но я смотрел на неё — испуганную, уставшую, с застывшими в уголках глаз слезами — и понял: я не могу просто разозлиться. Я должен быть тем, кто защитит её, тем, кто будет рядом, если она захочет сбежать, и тем, кто подставит плечо, не требуя ничего взамен.

***

После того разговора в библиотеке Ха Рин исчезла. Просто... пропала. Ни единого следа, ни одного взгляда в коридоре, ни её тихого голоса во время случайной встречи в коридоре. Школа без неё стала какой-то мрачной, пустой.

Каждый день я просыпался с надеждой, что сегодня увижу её — хотя бы на лестнице, в столовой, мельком на школьном дворе. Хоть где-нибудь. Но её нигде не было. Будто она растворилась в воздухе.

Я пытался не думать о худшем, убеждал себя, что, может, она заболела, уехала куда-нибудь с родителями или просто сидит дома. Но что-то внутри разъедало меня. Мы даже не обменялись номерами.

***

Наступил вторник. День, который разделил мою жизнь на «до» и «после».

Я сидел в классе, когда в аудиторию ворвалась незнакомая девушка. Вся на взводе, сбитое дыхание, трясущиеся руки. Она быстро что-то сказала учителю, и тот, к моему удивлению, кивнул — отпустил меня. Я даже не успел ничего спросить, как она схватила меня за руку и потянула за собой.

— Потом познакомимся, ты сейчас очень нужен, — бросила она на ходу.

— Кому?.. Сейчас же уроки идут, — пробормотал я, всё ещё не понимая, что происходит.

Она резко остановилась, посмотрела прямо в глаза.

— Ты нужен Ха Рин. Она в больнице.

От этих слов что-то внутри резко оборвалось. Я будто перестал дышать.Дальше — как в тумане. Такси, уличный шум, мелькающие светофоры. Слишком быстрое сердце и дрожь в пальцах.

Девушку звали Хи Вон. Она сказала, что она — подруга Ха Рин. Голос её дрожал, но говорила она прямо, без лишнего: Ха Рин в коме. Кто-то напал на неё. Кто-то избил её до потери сознания.

Я не мог в это поверить. Ха Рин. Та самая девочка с карандашом, которая боялась показать рисунки. Та, с которой мы иногда ходили вместе домой, разговаривая обо всем на свете. Та, чьё имя у меня каждый день крутилось в мыслях. Та, которой я сказал, что никому не дам её в обиду.

А теперь она в больнице, в коме.Мои ладони вспотели, пальцы стали ледяными. Я смотрел в окно машины, но ничего не видел — всё плыло перед глазами. Сердце стучало где-то в горле, взгляд метался. Чувство вины впивалось в грудь — остро, болезненно. Я должен был быть рядом. Должен был...

Когда мы приехали в больницу, Хи Вон молча провела меня по коридорам. Длинные белые стены, запах лекарств, тусклый свет. Всё казалось чужим и холодным.

Мы вошли в палату. Я не сразу узнал её.Ха Рин лежала под белоснежным одеялом, будто фарфоровая кукла. Кожа — бледная, почти прозрачная. Лицо в синяках, на губе засохшая кровь. По телу — бинты, пластыри, фиолетовые пятна. Дыхание... еле слышное. Настолько слабое, что я невольно задержал своё, прислушиваясь, живая ли она.

И в тот момент я, кажется, впервые в жизни по-настоящему испугался.Это не было просто переживание. Это был страх — дикий, всепоглощающий, срывающий крышу. Я хотел исчезнуть, провалиться под землю. Кричать. Ломать стены. Вырвать эту боль изнутри, потому что она прожигала меня.

Я стоял у её койки, не зная, что делать. В горле стоял ком, в груди — невыносимая тяжесть. Я не смог её защитить тогда, когда должен был.

***

Шли дни. Затем недели. Незаметно прошёл месяц.

Я даже не помню, в какой момент перестал замечать, как сменяются числа на календаре. Всё стало одинаково блеклым — серые школьные будни, короткие вечера, бесконечные поездки в больницу. Только внутри всё время жило острое, неугасающее ожидание.

Именно в больнице я впервые по-настоящему познакомился с её мамой — госпожой Чже. Она казалась такой сильной. Удивительно сильной. Ни разу не подняла голос, не заплакала на людях. Но в её глазах жила бескрайняя тоска. Я видел, как она часами сидела у кровати Ха Рин, гладя её по руке — тихо, медленно, с такой бережностью, будто боялась сломать.

— Как ты относишься к моей дочери? — однажды спросила она, не отрывая взгляда от пальцев Ха Рин.

Я тогда не знал, что ответить. Всё внутри сжалось. Неужели можно объяснить словами, как за месяц человек становится твоей болью, твоей нуждой, твоей надеждой?

Но я видел, как светлеют глаза госпожи Чже каждый раз, когда я появлялся в дверях палаты. Видел, как она чуть улыбается, будто мой приход придаёт ей каплю уверенности — в том, что её дочь не одна. Что о ней помнят, что её ждут.

Чаще всего в палате вместе со мной была Хи Вон. Моя новая знакомая, верная подруга Ха Рин. Мы стали ближе. Не от разговоров — от молчания. От общих переживаний. Она тоже приходила почти каждый день. Принесёт яблоки, сядет у изголовья, начнёт рассказывать про школу, про учителей, про то, кто снова опоздал на урок.Говорила, будто Ха Рин слышит. И, может быть... она действительно слышала.

Иногда, когда думала, что я не смотрю, Хи Вон плакала. Тихо, почти беззвучно. Я видел, как дрожат её плечи, как она сжимает рукав своей куртки.

— Пожалуйста, — шептала она. — Ну пожалуйста... проснись. Мы соскучились. Я соскучилась.

Иногда в палату приходила девочка. Маленькая, с глазами, в которых слишком много взрослой грусти. Её звали Сон И — младшая сестра Ха Рин. Ей всего десять, а она уже видела, как её любимая сестра лежит без сознания, вся в бинтах.

Сон И часто приносила осенние букеты из опавших листов. Маленькие, аккуратные, перевязанные атласными ленточками. Сама собирала и говорила, что это «для неё, чтобы палата не была такой серой. Ха Рин любит яркие элементы».Я не знал, как держаться, когда видел эту девочку. Казалось, она не должна была знать, как выглядит боль. Но она уже знала.

Реже всех приходил отец — господин Вон. Он приходил... молча. Стоял у двери и долго смотрел на Ха Рин, потом просто кивал и уходил. Ни слов, ни прикосновений. Казалось, будто между ними — огромная стена, не разрушенная даже трагедией. Это разбивало меня. Я не мог понять, как можно быть таким... отстранённым. Я злился. И мне было больно за неё.

Иногда я оставался в палате один.Те моменты были особенно тяжёлыми. Когда никого нет рядом, маски спадали и тогда я позволял себе плакать. Беззвучно, пряча лицо в ладонях, шепча слова, которые не сказал ей тогда, когда она смотрела на меня своими огромными, любопытными глазами. Я целовал её тонкие пальцы, запястья. Дрожащим голосом я часто говорил ей:

— Ты такая хрупкая... Пожалуйста, проснись. Я жду тебя.

Каждый день я надеялся на чудо. Хотел, чтобы она открыла глаза. Чтобы услышать её голос. Чтобы снова увидеть, как карандаш уверенно скользит по бумаге в её тонких пальцах.

Синяки на её теле становились светлее. Раны заживали. Но она всё так же спала.

А я всё так же ждал.

И с каждым днём понимал, как сильно она мне нужна.

***

Был вечер пятницы. Солнце уже давно опустилось за горизонт, оставив после себя тусклый, лиловый след в окне.

В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь редким шорохом страниц. Я сидел над тетрадями, как делал это много раз за последние недели — по привычке, чтобы отвлечь себя. Но цифры расплывались, формулы сливались в линии, и всё, что я видел перед глазами — её лицо. Ха Рин.

Мысли о ней стали частью моего дыхания. Они были в каждом шаге по школьному коридору, в каждом взгляде на школьный двор, в каждом стуке сердца. Внезапно зазвонил телефон. На экране высветилось уже знакомое «Госпожа Чже»

Я ответил дрожащими пальцами, дыхание сбилось в один короткий вдох.

— Юн Га Мин... — голос женщины был тихим, чуть надтреснутым. — Пожалуйста, приезжай. Срочно.

Эти слова пронзили меня холодной молнией. Я не спрашивал ничего. Просто встал. Резко, так, что стул с грохотом опрокинулся. В груди завыл страх, острый и плотный, как лезвие. Я натянул первую попавшуюся толстовку, схватил телефон и выскочил из комнаты.Мама вышла в коридор. У неё были строгие глаза, как всегда. Но в этот вечер они были другими — мягкими, понимающими.

— Это она, да? — спросила мама тихим голосом.

Я просто кивнул. И впервые за долгое время она сказала не «вернись до десяти», а:

— Поторопись к ней. Напиши, когда доедешь.

Она знала. Я рассказал ей о Ха Рин. О том, как она смотрела на мир, будто он был полон красок, которые видела только она. О том, как исчезла. О том, как тяжело мне было её ждать. Мама поняла — Ха Рин значит для меня многое. Слишком многое.

Я сел в такси и, не задумываясь, сунул водителю вдвое больше обычного.

— Быстро, пожалуйста. Очень быстро.

Ветер бил в стекло. Город проносился в размытой дымке. Сердце стучало в горле. Дыхание сбивалось. И всё, что я повторял про себя, как молитву — лишь бы не поздно. Лишь бы она не... Я прогонял страшные мысли, но они съедали меня изнутри.

Больничные коридоры встречали меня уже знакомо. Я знал их — шаг за шагом, поворот за поворотом, как если бы это был путь домой. В тот вечер мои ноги несли меня сами. И, будто всё внутри затаило дыхание, я распахнул дверь палаты.

И мир... замер.

В комнате были Хи Вон, госпожа Чже, Сон И, даже господин Вон. Все они были там. И все они... улыбались. Не просто улыбались — на их лицах застыло выражение такой пронзительной радости, что в глазах отражалось солнце. Даже в глазах отца — того самого, что чаще всего молчал и прятал эмоции за строгими линиями лица, — блестели слёзы.

Они расступились, отступили в стороны, будто открывая мне путь. И я шагнул вперёд.

И тогда я увидел её.

Ха Рин сидела на койке.

Никаких приборов, никаких бесконечных капельниц, только она — живая, настоящая. Её волосы лежали мягкими волнами на плечах. Рыжие пряди будто стали ярче, когда она проснулась. Пальцы перебирали край простыни, будто она сама не до конца верила, что всё это — реальность. И когда её глаза встретились с моими, я... перестал дышать.

В моей груди вспыхнуло всё разом — огонь грусти и тоски, удивления и шока, радости и счастья. Настоящего счастья. Того самого, которое делает тебя неуверенным в ногах и дрожащим в голосе. Моё сердце будто лопнуло от чувств.

А она... она улыбнулась. Тонко, с той самой искренностью, которая была только у неё. Она развела руки в стороны и тихо, почти шепотом сказала:

— Только не крепко... тело ломит.

Я не сдержался. Не смог. Подбежал к ней, опустился на колени у койки и обнял её обеими руками. Осторожно. Так, как будто она могла разбиться от малейшего прикосновения. Но в этих объятиях я отдал ей всё, что копил: страх, боль, отчаяние, веру, надежду. Любовь.Её тело было тёплым, настоящим. Дыхание — лёгким. Она пахла больницей и чем-то ещё... Жизнью.

Я прижался к ней, и слёзы покатились по моим щекам — тихие, настоящие, долгожданные.

— Ты вернулась, — выдохнул я, едва слышно, в шепот.

Она не ответила. Просто снова обняла меня в ответ. Её пальцы чуть дрожали. А сердце... билось.

Впервые за долгое время оно билось рядом с моим.