Глава 20. Пастор в сметении

     Расставшись с  Гестер  Прин  и  маленькой  Перл,  священник зашагал  потропинке; вскоре  он  обернулся и посмотрел  назад,  ожидая, что увидит лишьедва  различимые черты  или  контуры матери  и ребенка,  медленно  тающие  всумраке леса.  Ему трудно было сразу поверить  в такую  разительную переменусвоей  судьбы.  Но Гестер  в своем  обычном сером платье  все  еще  стояла удерева, много лет  назад  поваленного сильной  бурей и с тех пор  постепеннообраставшего мхом, для того чтобы эти двое обреченных, влачащих самую тяжкуюземную ношу, могли посидеть на нем и  провести вместе единственный час покояи  утешения.  А  от берега  ручья вприпрыжку бежала Перл: навязчивый  третийушел, и она,  как  прежде,  могла занять привычное место  рядом  с  матерью.Значит, священник не грезил - все это было явью!     Желая  освободиться от  такой  неясности и двойственности  впечатлений,вызывавшей  в  нем странное чувство тревоги,  он начал  вспоминать и  глубжепродумывать планы  отъезда,  намеченные им и Гестер. Они решили,  что СтарыйСвет с его  многочисленными  и  многолюдными  городами  будет  для них болееподходящим  убежищем и даст более надежный кров, чем дикие леса Новой Англиии вся  Америка, где нужно было выбирать между индейским  вигвамом  и редкимипоселениями европейцев, разбросанными по побережью. Не говоря уж  о здоровьесвященника, не допускавшем  тягот  лесной  жизни, его природная одаренность,образование  и  культура  могли  обеспечить  ему   приют   только   в   гущецивилизованной  и утонченной жизни; чем выше  ступень развития  государства,тем   легче   устроиться   в  нем   такому  человеку.  Этому  выбору   такжеспособствовало  то обстоятельство,  что в гавани Бостона в это  время  стоялкорабль; одно  из многочисленных в те дни  судов  с сомнительной репутацией,которые хотя и не занимались морским  разбоем в прямом смысле слова,  все жесмело бороздили просторы океана, не признавая никаких законов. Корабль этот,только что прибывший из Караибского моря, должен был через три дня отплыть вБристоль. Гестер Прин, благодаря  добровольно принятым на  себя обязанностямсестры милосердия,  уже познакомилась со  шкипером и командой судна  и моглазаранее договориться о проезде двух взрослых и  ребенка  с обещанием полногособлюдения тайны, как того требовали обстоятельства.     Священник очень интересовался  точным временем  отплытия судна.  Гестеробъяснила,  что  корабль отплывет дня через три.  "Исключительно  удачно!" -заметил  про  себя  священник. Мы  не  хотели  бы  говорить  о  том,  почемупреподобный мистер Димсдейл счел это обстоятельство  исключительно  удачным.Тем не менее,  - чтобы ничего не скрывать от читателя, -  поведаем, что  этамысль  была связана с намерением через два дня произнести проповедь  в честьдня выборов,  а поскольку подобное  событие составляло целую  эпоху  в жизнисвященника  Новой  Англии, оно, естественно,  представляло самый  подходящийслучай  для  завершения  профессиональной  карьеры  мистера  Димсдейла.  "Покрайней мере, -  думал  этот образцовый человек, - никто не скажет, что я невыполнил  до  конца  своего  общественного долга!" Как  грустно,  что  стольглубокий и чуткий к своим душевным движениям ум мог быть так ужасно обманут!Нам уже приходилось и придется еще говорить худшие вещи о бедном священнике,но  едва  ли  - о  такой  жалкой  слабости.  о  таком  признаке, и мелком  инеоспоримом, коварной болезни, уже давно  подтачивавшей его истинную натуру.Ни один человек не может так долго быть  двуликим: иметь одно лицо для себя,а другое  - для  толпы;  в конце концов он сам перестанет понимать, какое изних подлинное.     Возбуждение  чувств, которое  испытывал  мистер  Димсдейл,  возвращаясьдомой  после разговора с Гестер, придало ему необычную телесную бодрость,  ион быстро шел по направлению к  городу. Тропинка в лесу  казалась  ему болеедикой, более обильной естественными препятствиями и менее истоптанной ногамичеловека,  чем  она   запомнилась  ему,  когда  он  шел  из  города.  Но  онперепрыгивал  через  лужи,  протискивался сквозь  цеплявшийся  за  его  плащкустарник,  взбирался   на  крутые   склоны.  спускался   в  лощины,  словомпреодолевал все трудности пути с неутомимой энергией, удивлявшей его самого.Он  вспомнил,  с  каким трудом, с какими  частыми  остановками  из-за одышкипробирался он  той же  дорогой только два дня назад. Когда он  приблизился кгороду, ему показалось, что  многие  знакомые предметы изменились, словно онрасстался с ними не вчера, не позавчера, а много дней или даже лет назад. Онпрекрасно  узнавал эти  улицы  и дома,  увенчанные  множеством остроконечныхфронтонов и флюгеров, которые, по-видимому, все находились  на своих местах.Однако навязчивое чувство перемены не покидало его. То же самое происходило,когда он встречал знакомых и  сталкивался со всеми привычными ему  картинамижизни городка. Люди  не выглядели ни старше,  ни моложе;  бороды стариков нестали белее,  а ползавшие  на четвереньках  малыши и сегодня  еще  не  моглистоять на ногах; трудно  было сказать, чем отдельные люди отличались от тех,которых он еще так недавно  видел, уходя из города, и все-таки священник былтвердо убежден, что они  чем-то изменились. Подобное ощущение,  но еще болеесильное, овладело им, когда он проходил  под стенами своей же церкви. Зданиепоказалось ему каким-то  необычным  и одновременно таким знакомым, что мысльмистера Димсдейла  заколебалась  между  двумя возможностями:  либо он раньшевидел эту церковь только во сне, либо она снится ему теперь.     Это явление в тех различных формах, которые оно принимало, указывало нена  внешнюю  перемену, а на  внезапный и  глубокий  внутренний  переворот  вчеловеке,  созерцавшем  все  эти  знакомые  предметы;  человек  этот за одинкороткий день  изменился так,  как люди меняются за целые годы.  Воля самогосвященника,  воля  Гестер и предвестия новой общей  судьбы явились причинамиэтого  превращения.  Город  не  изменился,  изменился  вернувшийся  из  лесасвященник. Он мог бы сказать своим друзьям, приветствовавшим его: "Я не тот,за кого вы меня принимаете! Его  я оставил в лесу,  в глухой ложбине,  возлепоросшего  мхом упавшего  дерева и  меланхоличного  ручья! Ступайте, поищитесвоего священника! Посмотрите, не  найдете ли вы  там его исхудавшей фигуры,его   впалых  щек,  его  бледного  лба,  изборожденного  морщинами  горя,  -брошенными  наземь, как бросают обветшалое  платье!" Его друзья, безусловно,начали бы спорить с ним: "Да ведь ты и есть тот самый человек!", но они былибы неправы.     Прежде чем мистер  Димсдейл дошел до дому, внутреннее "я" еще и еще разподтвердило,  что  в   его   мыслях   и  чувствах   произошел  переворот.  Идействительно, только полной  переменой  династии и кодекса нравственности вэтом внутреннем царстве  можно было бы объяснить порывы, овладевавшие теперьнесчастным  растерявшимся  священником.  Ежеминутно  он испытывал  искушениесовершать   странные,   безрассудные,   дурные   поступки,  казавшиеся   емуодновременно непроизвольными и умышленными, неприемлемыми для него и шедшимииз  более глубоких недр его  натуры, чем сопротивление этим побуждениям.  Онвстретил, например, одного из своих дьяконов. Добрый старик обратился к немус  отеческой приветливостью,  говоря  несколько  покровительственным  тоном,оправданным  его почтенным возрастом, прямотой  характера  и благочестием, атакже положением  в  церкви; это сочеталось с  глубокой, почти благоговейнойпочтительностью к  сану пастора и его доброй славе. Дьякон представлял собоюпрекрасный образец  того, как старость и мудрость  могут уважать  и почитатьмладшего  по  летам,  но  старшего  по   званию,  положению   в  обществе  испособностям. Во время двухминутной или трехминутной беседы с этим достойнымседовласым дьяконом о готовящемся  празднестве  преподобный мистер Димсдейл,только  призвав на  помощь  всю  свою  волю, удерживался  от  того, чтобы непроизносить  богохульства, которые  приходили  ему в  голову. Он задрожал  исмертельно побледнел, боясь, как бы его язык самовольно не наболтал  ужасныхвещей. Но  даже испытывая страх, он  едва удерживался от  смеха, представляясебе, как был бы поражен набожный старик, услышав такие  нечестивые слова изуст пастора.     Был и такой случай. Быстро  шагая по улице, преподобный мистер Димсдейлвстретил  старейшую  прихожанку  своей  церкви, очень  набожную  и примернуюстарушку,  бедную вдову,  сердце  которой  было  так полно  воспоминаниями опокойном  муже,   детях  и  давно  скончавшихся  подругах,  как  кладбище  -надгробными  памятниками. Но подобные  воспоминания, которые  были бы тяжкимгорем  для других, наполняли торжественной радостью ее  благочестивую  душу,ибо  она уже более тридцати лет непрестанно  вкушала религиозное  утешение вистинах священного  писания.  А  с  тех  пор,  как мистер  Димсдейл  стал еедуховником,  добрая  старушка считала  первейшей  земной отрадой (а  также инебесной, иначе та ничего бы  не стоила) случайную  или намеренную встречу спастором, во время  которой ее  глуховатое,  но  внимательное  ухо  могло  свосторгом  прислушиваться  к  благоуханным  словам   небесного  поучения  избоготворимых  уст. Однако на этот раз, уже приблизив  губы к ее уху,  мистерДимсдейл  - на потеху  лукавому -  не мог  припомнить ни одного изречения изсвященного писания, а  на ум ему пришел только короткий,  сильный и, как емутогда показалось,  неопровержимый довод против бессмертия человеческой души.Если бы  такие  речи проникли в  сознание престарелой сестры, она, вероятно,умерла  бы на месте,  как  от  впрыскивания  сильнодействующего  яда. Что жепастор действительно прошептал ей на ухо, он потом так и не сумел вспомнить.Может быть,  к счастью, он  говорил так путанно,  что добрая вдова ничего непоняла, а может быть, провидение по-своему растолковало его слова. Но толькокогда священник оглянулся на старушку,  он увидел  на ее пепельно-бледном  ипокрытом  морщинами лице выражение благоговейного  восторга и благодарности,которые казались отблеском небесного сияния.     И,  наконец,  еще один случай. Расставшись с самой старой  прихожанкой,священник  встретил самую  молодую.  На  эту  девушку  огромное  впечатлениепроизвела проповедь  преподобного  мистера  Димсдейла,  произнесенная  им  ввоскресенье после  ночного бдения,  в  которой  он  призывал своих  прихожанзабыть о преходящих благах мирских ради радостей небесных, которые будут темсветлее, чем гуще  мгла вокруг, и позолотят мрак земной юдоли блеском вечнойславы. Девушка была  прекрасна  и чиста, как райская лилия. Священник хорошознал, что в святыне своего непорочного сердца она лелеяла его образ, окруживего белоснежной  завесой, что  к  ее  религиозному чувству  примешивался жарлюбви, а к любви - религиозная чистота. Конечно,  только сатана в этот  деньувел бедную девушку от  матери и  направил навстречу этому тяжко искушаемомуили - не лучше  ли будет сказать? - этому погибшему и отчаявшемуся человеку.Когда она приблизилась, нечистый дух подсказал ему мысль тайно заронить в еенежную грудь  крохотное зерно зла, которое,  наверное,  вскоре  расцвело  бытемным  цветом,  а потом принесло  бы и  черные  плоды. Священник знал,  какмогущественна его  власть  над  этой  невинной душой, знал,  что  одним лишьвзглядом он  может совратить ее с пути  истинного, что одного лишь слова егодостаточно, чтобы пробудить  в  ней все темное и дурное. Величайшим  усилиемпоборов в себе эту преступную  мысль, он  закутался в плащ и поспешил прочь,словно  не  узнав  ее и  предоставив  ей  понимать  как  угодно  его  грубоеповедение.  Бедняжка  стала  копаться  в  своей  совести, полной  безобидныхмелочей, какими  полны  были ее  карманы  и рабочий мешочек, корила  себя затысячу  воображаемых  грехов и  на следующее утро  выполняла  свои  домашниеобязанности с опухшими веками.     Но  прежде  чем   священнику  удалось  отпраздновать  свою  победу  надискушением,  он почувствовал  новый  порыв,  еще более  нелепый  и  столь жегреховный. Ему внезапно захотелось  - нам стыдно даже рассказывать об этом -захотелось остановиться  для  того,  чтобы научить дурным  словам несколькихмаленьких  пуритан, игравших  на  дороге и едва  только начинавших говорить.Затем  он  встретил  пьяного  матроса с корабля,  приплывшего из Караибскогоморя. И  поскольку  ему с таким трудом все же удалось  воздержаться от  рядадругих безнравственных поступков, на сей раз бедный мистер  Димсдейл пожелалпо  крайней мере хоть пожать  руку  этому просмоленному негодяю и потешитьсяего  непристойными шутками  и потоком  добрых,  крепких, сочных богохульств,которые в  таком  ходу  у  беспутных  мореходов.  Однако врожденный  вкус  иособенно  церковная чопорность, обратившаяся уже в привычку, удержали  его иот этого малоприличного поступка.     -  Что  преследует и  искушает меня? - воскликнул  про себя  священник,останавливаясь и проводя рукой по лбу. - Не сошел ли я с ума? Не предался лидьяволу? Не скрепил ли я кровью договор с ним там, в лесу? И не призывает лион меня теперь выполнить условия, подстрекая совершать все мерзости, которыев состоянии измыслить его гнусное воображение?     Говорят, что  в ту минуту, когда преподобный мистер Димсдейл,  приложивруку ко  лбу,  вел сам  с собой  эту беседу,  мимо  проходила старая  миссисХиббинс, известная всем ведьма в образе леди. Она была величественна в своемвысоком головном уборе и богатом бархатном платье с брыжами, накрахмаленнымитем  знаменитым желтым  крахмалом, секрет приготовления которого ей поведалаее задушевная  подруга Энн  Тэрнер, прежде  чем эту добрую леди повесили  заубийство сэра Томаса Овербери. Прочла ли ведьма мысли священника или нет, ноона остановилась, хитро заглянула ему  в лицо, лукаво улыбнулась и  хотя  неочень любила беседовать со священниками, тем не менее начала разговор.     - Наконец-то вы, преподобный  сэр, побывали  в лесу, -  заметила стараяледи-ведьма, кивая ему высоким  головным  убором. - Когда вы в следующий разпойдете туда, дайте мне знать, и я почту за честь составить вам компанию. Нехвалясь,  скажу, что мое доброе слово  очень поможет любому джентльмену бытьхорошо принятым у тамошнего владыки!     -  Уверяю   вас,   сударыня,  -  ответил  священник  с  той  церемоннойвежливостью,  которой  требовали  положение  этой  леди  и  его  собственнаявоспитанность, - уверяю вас  по чести и совести, что я совершенно не понимаюсмысла ваших слов.  Я ходил в лес не для того, чтобы искать там его владыку,и   в  дальнейшем  также   не  намерен  идти  туда  с  тем,  чтобы  снискатьблагосклонность  такой персоны. Моей единственной целью было навестить моегоблагочестивого  друга  -  пастора  Элиота   и   вместе  с  ним  порадоватьсяосвобождению многих драгоценных душ из плена язычества!     -  Кхе,  кхе,  кхе!  -  закудахтала  старая  ведьма,  продолжая  киватьсвященнику  своим  высоким  убором. -  Хорошо,  хорошо,  нам приходится  такговорить об этом днем. Вы,  я вижу, стреляная птица! Но в полночь, в лесу мызаговорим по-другому!     Она  пошла   дальше  своей  величавой  старческой  поступью,  но  частооборачивалась  и  улыбалась  ему,  словно желая напомнить о  соединявшей  ихтайне.     "Неужели я продался дьяволу, - подумал священник, - которого, если людиговорят  правду, эта накрахмаленная и одетая в  бархат старая карга  избраласвоим государем и повелителем?"     Несчастный   священник!   Он  действительно  совершил  похожую  сделку!Искушаемый мечтой о  счастье, он  добровольно предался,  -  чего никогда  неделал прежде, -  тому, что считал смертным грехом. И  заразительный яд этогогреха мгновенно проник в его нравственность. Он притупил все его благородныепорывы  и   пробудил   к  оживленной  деятельности  все  дурные  стремления.Презрение, горечь, беспричинная озлобленность, неутолимое желание губить вседоброе и  смеяться  над  всем  святым  - все  пробудилось,  все  искушало  иодновременно  пугало его.  Встреча  со  старой миссис  Хиббинс,  если  такоепроисшествие  действительно  было, подтверждала  его  родственную близость кзлым людям и миру погибших душ.     К этому времени он  дошел  до  своего  дома, стоявшего у  кладбищенскойограды,  и,  поспешно поднявшись  по  лестнице,  укрылся  в своем  кабинете.Священник  был  рад, что добрался  до этого  убежища, не совершив на виду  увсего  света  тех странных  и безнравственных  поступков, к которым его  всевремя что-то побуждало, пока он шел  по  улицам. Он вошел  в комнату, окинулвзглядом  книги,  окна,  камин  и  украшенные  гобеленами  стены,  весь свойдомашний  уют,  и  снова  испытал  то   же  чувство  отчужденности,  котороепреследовало его на пути от лесной ложбинки до города и по городу до  самогодома. Здесь он погружался в  чтение и  писал;  здесь  проводил дни  и ночи впосте и  бдениях,  изнурявших  его  до  полного  упадка сил;  здесь  пыталсямолиться;  здесь  перенес  тысячи  мук!  Вот  его  библия  на  выразительномдревнееврейском языке, со страниц которой с ним беседовали Моисей и пророки,в  чьих словах  он  слышал глас  божий!  Вот  на  столе рядом с  запачканнымчернилами  пером  лежала его неоконченная  проповедь, прерванная на серединефразы два дня назад,  когда его мысли перестали ложиться на  бумагу.  МистерДимсдейл знал, что  все это  сделал и выстрадал,  равно как  и написал частьпроповеди в честь  дня выборов,  он  сам,  чахлый  и бледный пастор!  Но емуказалось,  что он стоит в стороне и смотрит на прежнего себя  с презрением ижалостью, к которым примешивается почти завистливое любопытство. Тот человекисчез. Из лесу пришел другой,  более мудрый,  знающий скрытые тайны, которыхне мог постигнуть прежний бесхитростный священник. Это была горькая истина!     В ту минуту, когда он  предавался размышлениям, послышался стук в дверькабинета.     - Войдите! - сказал священник, и у  него мелькнула мысль, что он сейчасувидит злого духа.     Так  это  и было! Вошел  старый  Роджер  Чиллингуорс.  Священник  стоялбледный и  безмолвный, положив одну руку на  еврейскую библию,  а другую  нагрудь.     -  С благополучным  возвращением, достопочтенный сэр, - сказал врач.  -Как чувствует себя  благочестивый пастор Элиот? Но мне кажется, дорогой сэр,что  вы несколько  бледны; эта лесная дорога вас  утомила.  Может быть,  вамтребуется моя помощь? Вы должны запастись  силой и бодростью для предстоящейпроповеди.     - Нет, благодарю вас, - ответил преподобный мистер  Димсдейл. - Ходьба,встреча со  святым  пастором и  свежий воздух,  которым  я дышал после стольдлительного  затворничества  в моем кабинете,  принесли мне  большую пользу.Думаю, что мне больше не понадобятся ваши лекарства, мой добрый доктор, хотяони очень хороши и приготовлены дружеской рукой.     Все это время Роджер  Чиллингуорс смотрел на священника тем серьезным ипристальным  взглядом, каким врач смотрит  на пациента. Однако  несмотря  навнешнее  спокойствие  старика,  пастор  был убежден,  что  тот знает  или покрайней мере догадывается о  свидании с  Гестер  Прин.  Значит,  врач долженчувствовать, что  священник теперь видит в  нем не друга, а самого заклятоговрага. Раз оба это знали, было бы естественно,  если бы между ними произошлохотя бы частичное объяснение. Однако удивительно,  сколько времени  проходитиногда, прежде чем чувства воплотятся  в слова,  и с  какой уверенностью двачеловека,  предпочитающих  осторожно  обходить  определенную   тему,  иногдаприближаются к самому ее краю, а потом отдаляются,  не затронув ее.  Поэтомусвященник не опасался, что Роджер Чиллингуорс заговорит об их действительныхотношениях.  Да и  старик предпочитал подкрадываться к  тайне  своим темным,извилистым путем.     - Не  лучше ли  будет все  же,  -  сказал Роджер Чиллингуорс, - если высегодня воспользуетесь моими скромными знаниями? Поистине, дорогой  сэр,  мыдолжны сделать все  что возможно, чтобы укрепить вас и влить в вас  силы дляпроповеди в день  выборов. Люди ждут от вас великих слов, предчувствуя, что,быть может, и года не минет, как их пастор уйдет.     - Да, в мир иной, - с набожным смирением  ответил священник. - Дай бог,чтобы  это был лучший  мир. Я  не думаю,  чтобы мне пришлось прожить с  моейпаствой весь следующий год! Что же касается ваших  лекарств, добрый сэр,  топри теперешнем состоянии моего здоровья в них нет нужды.     - Рад слышать это, - ответил врач. - Может быть, мои лекарства, которыестоль долго  не приносили  никакой  пользы,  теперь начинают проявлять  своедействие. Я  был бы  счастливым  человеком и  заслужил бы благодарность всейНовой Англии, если бы сумел вылечить вас!     -  Благодарю  вас  от  всего  сердца,  мой  бдительный  друг,  - сказалпреподобный мистер Димсдейл с многозначительной улыбкой. - Благодарю вас, ноза ваши добрые дела могу воздать вам только молитвами.     -  Молитвы   праведника  дороже  золота!   -   ответил  старый   РоджерЧиллингуорс,  уходя.  - Да,  они  дороже  золотых монет  Нового  Иерусалима,чеканки самого господа бога!     Оставшись  один,  священник позвал  служанку и велел принести ему ужин,который он  съел с жадным аппетитом.  Затем,  бросив  уже  готовые  страницыпроповеди  в  огонь,  он тотчас принялся  за новые листы,  с таким  приливомчувств  и мыслей, что  вообразил себя  осененным небесным  откровением;  егоудивляло  лишь то, что  небо избрало  такой  недостойный орган для  передачивеличественной и торжественной гармонии своих святых истин,  Однако так и неразгадав этой  тайны, он  торопливо продолжал свою работу с  благоговением ивосторгом.  Ночь промчалась  как  крылатый  конь,  на котором скакал он сам;пришло  утро  и  заглянуло,  краснея,  сквозь  занавеси; и, наконец,  солнцебросило свой золотой луч в  кабинет, прямо в утомленные глаза пастора. А он,держа в руке перо, все еще сидел перед огромной грудой исписанной бумаги.