Глава 18. Поток солнечного света

     Артур Димсдейл смотрел на  Гестер с  явной  надеждой и  радостью, но вовзгляде  его  чувствовался   также  страх   перед  смелостью  этой  женщины,высказавшей  то, на что  он сам лишь смутно намекал,  но чего не осмеливалсясказать.     Но Гестер  Прин, наделенная от природы мужеством и энергией и в течениестоль  продолжительного   времени  не  просто  отчужденная  от  общества,  аизгнанная из него, усвоила себе такую свободу мысли, какая была вообще чуждасвященнику. Долго блуждала она, без всякого руководства,  в  дебрях вопросовнравственности, дебрях  столь же беспредельных,  непроходимых и мрачных, кактот  дремучий  лес, в чаще которого они  теперь вели  разговор,  решавший ихсудьбу.  Ее уму  и  сердцу  было  привольно  в  пустынных  местах,  где  оначувствовала себя так,  как дикий индеец в родных лесах.  Все семь  прошедшихлет  она смотрела с этой обособленной точки зрения на людские учреждения, напорядки,  которые устанавливали церковники  и  законодатели, питая ко  всемуэтому едва  ли больше  почтения,  чем то, которое питает  индеец к воротникусвященника,  судейской мантии, позорному  столбу, виселице, домашнему  очагуили  церкви. Весь ход ее судьбы сделал ее свободной. Алая буква была для неепропуском   в  области,  запретные   для  других  женщин.   Стыд,  отчаяние,одиночество!  Таковы были ее суровые и  ожесточенные учители. Они сделали еесильной, но вместе с тем научили и дурному.     Пастору же не пришлось пройти через такой жизненный опыт, который вывелбы его за черту общепринятых законов, хотя  однажды он грубо нарушил один изсамых  священных.  Но то  было увлечение  страсти,  а  не  сознательный  илипреднамеренный грех. С тех пор он с болезненным рвением и мелочностью следилне только за своими  поступками - ими управлять  было легко,  - но за каждымдвижением чувства  и мысли.  Как все священники того времени,  он  стоял  наодной  из верхних  ступеней  общественной  лестницы  и поэтому  был особенносильно окован законами  общества, его  принципами и даже его предрассудками.Духовный  сан  неизбежно  налагал  на  него   свои  узы.  Как  человек,  разсогрешивший, но  не  утративший  чувства  совести, болезненно чувствительныйиз-за  своей  незажившей раны,  он, казалось,  мог меньше  опасаться  новогогреха, чем если бы вообще никогда не грешил.     Итак, мы как будто  видим, что  для Гестер  Прин семь  лет  изгнания  ипозора были лишь подготовкой к этому  часу.  А для Артура Димсдейла!..  Еслиподобному  человеку суждено  было  пасть  еще  раз, что могло  оправдать егопреступление? Ничто! Впрочем, быть может,  ему все же можно  было бы зачестьто, что долгое и сильное страдание надломило его; что его разум  был омрачени сбит  с пути самим терзавшим его  раскаянием;  что совести  трудно сделатьвыбор  между  бегством,  равносильным признанию, и жизнью, полной лицемерия;что  человеку свойственно укрываться от смерти,  бесчестья  и  тайных кознейврага; и что, наконец, на мрачном и пустынном пути этого  бедного странника,изможденного,  больного  и  несчастного,  появился   проблеск   человеческойпривязанности  и участия,  надежда на  новую,  правдивую жизнь взамен тяжкойсудьбы, ниспосланной ему во искупление. Но здесь следует напомнить суровую ипечальную истину: брешь,  пробитая виною в человеческой душе, не может  бытьзаделана в  земной  жизни. Можно следить  за ней и охранять  ее, не допускаянеприятеля снова внутрь крепости,  чтобы  ему  в последующих атаках пришлосьискать иных путей и отказаться от того, где прежде его ждал успех. И все  жеразрушенная стена существует,  а  за  ней чуть слышен  крадущийся шаг врата,который жаждет повторения не забытого им торжества.     Нам  незачем  описывать  борьбу,  если  таковая  и  происходила  в душепастора. Удовлетворимся тем, что священник решился бежать, и не один.     "Будь у меня за все эти семь лет хоть одно мгновение покоя или надежды,- подумал он, - я продолжал бы терпеть ради  того, чтобы  заслужить прощениегоспода. Но  если я безвозвратно обречен, почему бы мне не принять утешение,посланное осужденному преступнику  перед  казнью? Если  же это действительнопуть к  лучшей  жизни,  как  убеждает  меня Гестер, я,  конечно,  ничего  непотеряю,  последовав ее совету!  И  я  не  могу  больше жить без дружбы этойженщины: ее поддержка так сильна, а утешение так нежно! О ты,  к кому  я  неосмеливаюсь поднять взор, даруешь ли ты мне прощение?"     - Ты должен уйти! - спокойно сказала Гестер, встретив его взгляд.     Как  только решение  было принято,  внезапная радость озарила мерцающимсветом   мрак   его  души.   Живительно   было  ее   влияние   на  пленника,освободившегося из темницы своего собственного сердца и вдохнувшего вольный,свежий воздух неискупленных,  некрещенных,  беззаконных просторов.  Дух  еговоспрянул  и  вознесся  ближе  к  небу,  чем  за  все  эти  годы  несчастья,пригибавшего его к земле. Но глубокая  религиозность его  характера не моглане вносить оттенка благочестия и в новое настроение.     - Неужели  я  вновь  чувствую радость? -  воскликнул он,  дивясь самомусебе. - Я думал, что  даже зародыш ее погиб во мне! О Гестер, ты  мой добрыйгений! Больной, оскверненный грехом, изъеденный горем, я  упал на эти листьялесные, а встал обновленный; я  обрел новые  силы  прославлять того, кто былтак милосерд ко мне! Это уже счастье! Почему мы не познали его раньше?     - Не будем  оглядываться на прошлое, - ответила Гестер Прин. - Оно ушлобезвозвратно. Зачем же нам  размышлять о нем теперь?  Смотри! Вместе  с этимсимволом я отбрасываю прошлое, словно его никогда и не было!     С  этими  словами она расстегнула  застежку,  которая  прикрепляла алуюбукву,  и,  сорвав знак  с груди,  бросила далеко  в  кучу засохших листьев.Символический знак упал на  самом берегу ручья.  Упади  он  чуть дальше,  оночутился  бы в  воде, и ручеек понес бы  вдаль  еще  одну печальную  историювдобавок к тем,  о  которых он  продолжал невнятно рассказывать.  Но вышитаябуква,  сверкавшая как потерянная  драгоценность, лежала на берегу;  ее  могподнять  какой-нибудь злополучный  путник,  которого  с  тех  пор  стали  быпреследовать  непонятные  призраки  вины,  замирания сердца  и  необъяснимаятоска.     Сорвав с себя клеймо, Гестер глубоко вздохнула, и вместе с этим вздохомбремя стыда и муки спало с  ее души. О, какое  блаженство! Она не знала всейсилы  гнета, пока  не  ощутила  свободы! В новом порыве  она сбросила чепец,прикрывавший волосы, и они  рассыпались по ее плечам; темные и необыкновенногустые, с переливами света и тени, они придавали мягкое очарование чертам еелица.  Нежная  и  светлая улыбка заиграла на  ее  губах, засияла  в  глазах;казалось, она  исходит из  самого  сердца  ее  женственности.  Яркий румянецразлился  по  щекам,  которые  так  долго  были   бледны.  Чувства  женщины,молодость, пышная красота вернулись к ней из безвозвратного - как сказали былюди - прошлого  и сплелись с  зародившейся надеждой и  дотоле  неизведаннымсчастьем в  магическом  кругу этого часа. И, словно мрачность земли  и  небаисходила только из этих двух смертных сердец, она исчезла вместе с их горем.Сразу,  как от внезапной  улыбки неба, прорвались солнечные лучи,  изливаясьцелым потоком на  темный лес, веселя каждый зеленый листок, превращая желтыеопавшие листья в золотые, блистая на серых стволах величественных  деревьев.Все, что  до сих  пор  лишь усиливало тьму, теперь  источало свет. Теперь повеселому блеску можно было  проследить весь путь ручейка, уходивший вдаль, всамую глубь лесной тайны, которая стала тайной радости.     Так сочувствовала  природа  -  дикая,  языческая природа леса,  еще  неподвластная человеческим законам и не озаренная высшей истиной, - блаженствуэтих   двух   сердец!  Любовь,  впервые  зародившаяся  или  пробужденная  отсмертельного сна, всегда так пронизывает сердце солнечным  сиянием,  что ононевольно  выплескивает  часть его  на  окружающий  мир.  Даже  если  бы  леспо-прежнему был  мрачным,  глазам Гестер и  Артура  Димсдейла он  казался бынаполненным светом!     Гестер взглянула на него с новым радостным волнением.     - Ты должен познакомиться с Перл! - сказала  она.  -  С нашей маленькойПерл!  Ты  видел ее,  я знаю, но  теперь  ты будешь  смотреть  на нее совсемдругими  глазами. Она странный ребенок! Я  сама  не совсем понимаю ее. Но тыполюбишь ее так же горячо, как я, и посоветуешь мне, как ее воспитывать.     - Ты думаешь, девочка захочет познакомиться со  мной?  - не без тревогиспросил священник. - Я давно избегаю детей, потому что они не доверяют мне ине хотят сближаться со мной. Я даже боюсь маленькой Перл!     - Как это грустно! - ответила мать. - Но она  горячо полюбит тебя, а ты- ее. Она где-то поблизости. Я позову ее. Перл! Перл!     - Я вижу ее, - заметил священник. - Вон она стоит,  в полосе солнечногосвета, далеко отсюда, на том берегу  ручья. Так  ты думаешь, что она полюбитменя?     Гестер  улыбнулась  и  снова   окликнула   Перл,  которая,  как  сказалсвященник,  была видна вдалеке,  озаренная  солнечным лучом, падавшим на неесквозь свод ветвей. Луч дрожал, и фигурка Перл то  становилась расплывчатой,то снова четкой. Когда свет делался ярче, она казалась настоящим ребенком, акогда он тускнел - лишь призраком девочки. Она  медленно  шла по лесу на зовматери.     Час, пока ее мать разговаривала со священником, пришел, по мнению Перл,не скучно. Огромный темный лес, суровый к тем, кто нес в его чащу свои грехии обиды, постарался  стать, насколько мог, товарищем игр одинокого  ребенка.Всегда  угрюмый, ее  он встретил необыкновенно приветливо.  Он  предложил ейкрасные ягоды  зимолюбки, которые появились осенью, но созрели только веснойи теперь напоминали капли крови на опавших листьях. Перл попробовала  их; ейпонравился их кислый вкус.  Маленькие обитатели леса не торопились уходить сее пути. Куропатка со своими десятью птенцами сначала угрожающе подступила кПерл,  но вскоре раскаялась в своей свирепости и прокудахтала малышам, чтобыони  не  боялись. Голубь, сидевший на  нижней ветке, позволил  Перл  подойтисовсем  близко и издал звук,  выражавший не  то  приветствие, но то тревогу.Белка  из таинственных глубин своего родного дерева болтала что-то сердитое,а  может быть,  и веселое, ибо настроение этого раздражительного  и  в то жевремя  забавного маленького  существа понять довольно трудно.  Не переставаяверещать,  она сбросила на голову Перл орех; это был прошлогодний орех,  ужеразгрызенный ее острыми  зубами.  Лисица, пробужденная от сна шелестом шаговпо  сухим  листьям,  вопросительно взглянула на Перл, как будто  раздумывая,скрыться  или снова  заснуть на том же месте. Говорят,  волк... но  тут нашаистория, безусловно, становится неправдоподобной,  - подошел к Перл, обнюхалее платье  и наклонил свою страшную голову, чтобы его  погладили. Истина  жезаключается  в  том,  что  старый  лес и  дикие  существа, вскормленные  им,признали родственно дикую душу в человеческом детеныше.     И девочка здесь  вела себя гораздо  лучше,  чем  на  окаймленных травойулицах поселка или в домике матери. Цветы, по-видимому, знали это; когда онапроходила  мимо,  то один,  то  другой  из  них шептал:  "Укрась  себя мною,прелестное дитя, укрась  себя  мною!" И чтобы порадовать  их,  Перл собиралафиалки, анемоны,  водосбор  и ярко-зеленые  веточки,  которые протягивали ейстарые  деревья.  Украсив этими цветами  и  зеленью  свои  волосы  и детскуюфигурку, она превратилась в малютку-нимфу, крошечную дриаду, словом - в одноиз тех  существ, которые так гармонировали  с  античным лесом. Услышав,  чтомать зовет ее, Перл в этом необычном наряде медленно пошла обратно. Медленно- ибо она увидела священника.