Глава 16. Прогулка в лесу

    Боязнь  причинить  боль  и  страх  перед  возможными  последствиями  неповлияли  на   решение  Гестер  Прин   открыть  мистеру  Димсдейлу,  кто   вдействительности был человек, проникший в его  душевную жизнь. Но тщетно онанесколько дней искала  встречи с ним  во время обычных  для него  уединенныхпрогулок  по берегу моря или  по заросшим  лесом  окрестным холмам. Конечно,никто не счел бы предосудительным и чистота доброго имени священника не былабы  запятнана, если  бы Гестер  посетила мистера Димсдейла в его собственномкабинете, где многие грешники и прежде исповедовались  в грехах, возможно неменее  тяжких,  чем тот, который  был  заклеймен  алой  буквой. Но, с  однойстороны,  она  страшилась тайного или явного вмешательства  старого  РоджераЧиллингуорса, с другой - ее настороженное сердце преисполнялось подозрениямитам, где их не  почувствовал  бы  никто другой; к тому  же, священнику  и ейнужно  было дышать  полной грудью, когда  они  будут разговаривать вдвоем, -одним словом,  по всем этим причинам  Гестер даже не думала о свидании средименьшего простора, чем под открытым небом.     Наконец,  ухаживая   за  больным,   к   которому   собирались  призватьпреподобного  мистера  Димсдейла  для  прочтения молитвы,  она  узнала,  чтонакануне он ушел  навестить  проповедника  Элиота  среди  его новообращеннойиндейской паствы. Мистер  Димсдейл  должен был вернуться  во второй половинеследующего  дня.   Поэтому  на  другой  день  Гестер  заблаговременно  взяламаленькую Перл, которая, как бы ни было стеснительно ее присутствие, повсюдусопровождала мать, и отправилась в путь.     После  того  как  путники  перешли  с  полуострова на  материк,  дорогапревратилась в узкую тропинку.  Она вилась все дальше, уводя в  таинственнуючащу  первобытного   леса.  Между  верхушками  деревьев,  стоявших  черными,плотными  стенами  с обеих сторон,  виднелись такие крошечные просветы неба,что Гестер этот  лес казался воплощением тех духовных дебрей, в  которых онатак долго блуждала. День был холодный и пасмурный. Над головой плыли светлыеоблака, слегка  волнуемые ветром, и  поэтому трепетные лучи солнца там и сямробко играли на тропинке. Это порхающее  сияние всегда показывалось в  концекакой-нибудь длинной просеки.  Шаловливый солнечный луч, игривость  которогобыла едва приметна  среди  нахмуренной мрачности дня  и  леса, прятался, кактолько приближались наши путники, и те места, где он прежде плясал, казалисьеще  более унылыми  оттого,  что мать и дочь  надеялись увидеть их  яркими ивеселыми.     - Мама, -  сказала Перл, - солнечный свет  не  любит тебя. Он убегает ипрячется,  словно пугаясь чего-то  на  твоей груди. Смотри!  Вот  он  играетвдали. Постой на месте, а я  побегу и  поймаю его. Я ведь только ребенок. Онне упорхнет от меня, потому что я еще ничего не ношу на груди!     - И надеюсь, никогда не будешь носить, дитя мое! - сказала Гестер.     - А почему, мама? - спросила Перл и остановилась, не успев разбежаться.- Разве буква не появится сама, когда я стану взрослой?     - Беги, дитя, - сказала мать, - лови солнечный луч! Он скоро исчезнет.     Перл пустилась во всю прыть,  и улыбавшаяся Гестер увидела, что девочкав  самом деле поймала солнечный  луч; смеясь, она стояла, залитая сверкавшимпотоком  света,  оживленная  и раскрасневшаяся от быстрого  движения,  Свет,словно радуясь такой подруге, задержался на ребенке до тех пор, пока мать неподошла так близко,  что ей оставалось сделать еще  лишь  шаг, чтобы войти вэтот волшебный круг.     - Он сейчас спрячется, - сказала Перл, покачивая головой.     - Смотри! -  ответила  Гестер, улыбаясь.  - Вот  я протяну  руку и тожепоймаю его.     Но как только она попыталась сделать это, солнечный свет исчез; судя посветлому выражению, игравшему на лице Перл, ее мать могла бы вообразить, чторебенок поглотил этот свет и выпустит снова лишь для того,  чтобы он  озарилее путь, когда они зайдут в еще более глухой мрак. Гестер особенно  поражалав  характере  дочери эта свежая,  непочатая жизненная сила,  эта  неизменнаябодрость духа. Девочка не была заражена  болезнью грусти, свойственной почтивсем нынешним  детям, наследующим ее вместе с золотухой от душевных неурядицсвоих предков. Быть может, эта живость тоже была  болезнью -  отражением тойдикой энергии, с которой Гестер боролась со своими горестями перед рождениемПерл.  Резвость  Перл  очаровывала,  но  это   было   какое-то  сомнительноеочарование, придававшее жесткий  металлический  блеск  характеру ребенка. Ейнедоставало того,  чего  иным людям  недостает всю жизнь, -  горя,  которое,глубоко затронув ее, тем самым смягчило бы и сделало способной к сочувствию.Но у маленькой Перл было еще довольно времени впереди.     - Пойдем, дитя мое, - сказала  Гестер, глядя на  Перл, которая  все ещестояла на прежнем месте, в ярких лучах солнца. - Мы сядем немного подальше влесу и отдохнем.     - Я не устала, мама, - ответила девочка. -  А ты  посиди и расскажи мнекакую-нибудь историю.     - Историю, дитя мое? - спросила Гестер. - О чем?     -  Расскажи  мне про Черного человека, - ответила Перл,  ухватившись заподол матери  и полусерьезно, полушаловливо заглядывая  ей  в лицо. - Как онбродит  по этому  лесу и  носит с собой  книгу  -  большую, тяжелую книгу  сжелезными застежками. И  как этот страшный Черный человек  протягивает  своюкнигу и железное перо всякому, кто встречается ему на пути, и заставляет егокровью  расписаться в этой  книге. А потом ставит клеймо  ему  на  грудь. Тыкогда-нибудь встречала Черного человека, мама?     -  А от кого  ты слышала эту историю,  Перл? - спросила мать, узнавая всловах дочери суеверие, распространенное в то время.     - От  старухи, которая сидела  у камина в том доме, где ты ухаживала забольным прошлой ночью, - ответила девочка. - Она  думала, что я  сплю, когдарассказывала об  этом. Она  сказала,  что тысячи людей встречали его  здесь,расписывались  в его книге и вот теперь носят клеймо на груди. Гадкая стараямиссис Хиббинс тоже  встретила  его. И еще  старуха  сказала, что  твоя алаябуква,  мама, -  тоже  клеймо  Черного  человека и  что она загорается яркимпламенем, когда ты в полночь ходишь к  нему сюда  в темный лес. Это  правда,мама? Ты ходишь к нему по ночам?     -  А  разве тебе  когда-нибудь случалось проснуться и увидеть, что твоямать ушла?     - Нет,  этого я  не  помню, - ответила девочка.  -  Но  если ты боишьсяоставить  меня  дома  одну,  можешь  взять  меня  с  собой.  Я  бы  пошла  судовольствием! А теперь, мама, скажи мне, есть ли на самом деле такой Черныйчеловек? Ты видела его когда-нибудь? Это его клеймо?     - Оставишь  ли ты меня  в покое  раз и  навсегда, если  я скажу тебе? -спросила мать.     - Да, если ты скажешь мне все, - ответила Перл.     -  Раз в  моей  жизни  я  действительно  встретила Черного  человека! -сказала мать. - Алая буква - его клеймо!     Разговаривая,  они  зашли в  самую глубь леса, где  их не  мог  увидетьслучайный  прохожий. Здесь  они сели на бугре из пышного мха,  где столетиемраньше высилась  гигантская  сосна, корни и ствол  которой были погружены  вмрачную  тень,  а  верхушка  поднималась  высоко  к  небу.  Место,  где  онинаходились,  представляло  собой  лощинку  с  отлогими  склонами,  усеяннымиувядшей листвой;  посередине лощины  по ложу из  опавших и утонувших листьевбежал  ручеек.  Нависшие над  ним деревья местами  так  низко  опускали своиогромные  ветви, что  преграждали  течение  и заставляли ручей  образовыватьводовороты  и темные  омуты,  а  там,  где вода бежала  более  стремительно,виднелось русло  из гальки и  темного  искрящегося песка. Следя  за течениемручья, мать и дочь еще видели на небольшом расстоянии отблески света на  егоповерхности, но дальше он терялся среди переплетавшихся древесных стволов  икустарника, а еще  дальше  был заслонен огромными валунами, покрытыми  серымлишайником. Все  эти гигантские  деревья и гранитные глыбы, казалось, хотелискрыть от постороннего взора путь маленького ручейка. Вероятно, они боялись,что своим неумолчным журчанием он выболтает многое  из того,  что старый лесхранил  в своем сердце, откуда вытекал  этот родник, или отразит  на гладкойповерхности заводей его сокровенные тайны. И  в самом деле, шумливый ручеек,пробираясь вперед, не умолкая, журчал ласково, тихо, успокаивающе, но вместес тем меланхолично;  его  песенка напоминала лепет  ребенка,  который влачитбезрадостное  детство  и не  умеет быть  веселым в кругу омраченных  печальюлюдей и событий.     -  Ах, ручеек!  Глупый  и скучный ручеек! - воскликнула  Перл, послушавнемного его болтовню. - Почему ты так печален?  Развеселись и  перестань всевремя вздыхать и бормотать!     Но ручеек  за свою короткую жизнь среди лесных деревьев  увидел столькосуровых  картин, что  не мог не рассказывать  о них, а может быть, он большеничего и не знал. Перл была схожа с этим ручейком; поток ее жизни имел такиеже таинственные истоки и струился среди мест, осененных таким же мраком. Но,в отличие от ручейка,  Перл беззаботно резвилась  и  сверкала, оживляя  свойпуть веселой трескотней.     - О чем говорит этот печальный ручеек, мама? - опросила она.     - Будь у тебя свое горе,  ручеек поговорил бы с тобой о нем, - ответиламать, - так же, как он говорит со мной о моем горе! А теперь, Перл, я слышу,как кто-то идет по  тропинке и раздвигает  ветви. Мне  хотелось бы, чтобы тыпоиграла одна, пока я поговорю с тем, кто идет сюда.     - Это Черный человек? - спросила Перл.     -  Иди  играй, дитя! - повторила мать.  - Но не заходи  далеко  в  лес.Возвращайся, как только я позову тебя.     - Хорошо, мама, - ответила Перл. -  Но если это Черный человек, позвольмне остаться на минутку и посмотреть на него и на огромную книгу, которую онносит под мышкой     -  Иди,  глупая девчонка! - нетерпеливо перебила ее  мать. -  Это -  неЧерный человек! Ты же видишь его сейчас сквозь деревья. Это - пастор!     - Да, это  он! - сказала девочка. -  Смотри, мама, он прижимает руку  ксердцу! Может  быть,  пастор  вписал  свое  имя в книгу,  и  Черный  человекпоставил клеймо в этом месте? Но почему он не носит это  клеймо сверху,  какты, мама?     - Ступай сейчас же, дитя! - воскликнула Гестер Прин. - Успеешь помучитьменя в другой раз. Но не заходи далеко. Держись возле ручья,  где слышно егожурчание.     Девочка, напевая, убежала вниз по  течению ручья, стараясь присоединитьк его унылому голосу более веселые нотки.  Но ручеек трудно было утешить, онпо-прежнему  невнятно   рассказывал  какую-то  таинственную,  очень  мрачнуюисторию, а может быть, жалобно предвещал то, что еще должно было случиться вугрюмом лесу. Поэтому Перл, чья недолгая жизнь была уже достаточно омрачена,предпочла  порвать  знакомство  с  унылым ручейком.  Она  принялась собиратьфиалки и  анемоны, а потом присоединила  к  ним  пурпурные цветы  водосбора,которые нашла в расщелинах высокой скалы.     Когда ее похожая на эльфа девочка скрылась из виду, Гестер Прин подошланемного  ближе к лесной тропинке, все же оставаясь в глубокой тени деревьев.Она  увидела,  что священник  идет по тропинке совершенно один,  опираясь напалку, которую  он  срезал по дороге.  О; выглядел изможденным и слабым; еговнешний  вид  выражал  такой полный упадок духа,  какого никогда нельзя былозаметить в этом человеке на  улицах поселка и вообще в тех случаях, когда онзнал, что его могут увидеть. Здесь, в полном уединении леса, которое само посебе было тяжким испытанием духа, это  уныние печально бросалось в глаза.  Вего походке чувствовалось полнейшее равнодушие, как будто он не видел, зачемему  делать еще  хоть шаг  вперед,  и был  бы рад,  -  если еще  мог чему-торадоваться, - броситься  к  подножыо  ближайшего дерева, лечь там и  застытьнавсегда. Его засыпали бы листья, а земля, постепенно скопляясь,  образовалабы кочку над его телом, не считаясь с тем, теплится в нем еще жизнь или нет.Смерть была чем-то слишком определенным, чтобы желать ее или избегать.     Как   показалось  Гестер,   преподобный  мистер  Димсдейл  не  проявлялпризнаков  какого-либо острого страдания, кроме  того,  что он, как заметилаеще маленькая Перл, прижимал руку к сердцу.