Vivere est agere

Кто мог когда-нибудь оставить меня, дорогая?Но кто мог остаться?Темная сторона, я ищу твою темную сторону,Но что, если со мной все в порядке, верно, верно, прямо здесь?И я отрезал себе нос, просто чтобы насолить своему лицу.Потом я ненавижу свое отражение годами и годами.Я просыпаюсь ночью, хожу как призракКомната горит, дыма не видно.И все мои герои умирают в одиночестве.Помоги мне удержать тебя.

The archer — Taylor Swift

***Вечер пира прошёл, прошли речи директора, пропитанные той самой невозмутимостью, кои стали столь привычными, что уже нисколь не удивляли студентов. Свершилось распределение, угасли звуки пиршества, и тёплая пища, столь утешительно наполнявшая юные тела, уступила место усталой сытости, даже нового профессора ЗоТИ все узрели, но ничего не поменялось. Мир остался прежним. Всё, как всегда. Лишь песнь Шляпы звучала иначе, да последние слова Дамблдора отозвались в воздухе едва уловимой тенью перемен.

Однако, для некоторых этот учебный год значил многое, а потому и его начало ознаменовалось чувством, столь редким и драгоценным, что оно болезненно сладко отзывалось в глубине души, чтобы принести некий свет, заполнивший всё внутри и отдающий таким трепетом, что улыбка непроизвольно так и просилась на губы от осознания, что вот - есть друзья.

Друзья... Такое странное слово, такое непривычное, но всё же её. Её друзья. Люди, которые слушают, которые смеются с тобой и болтают о мелочах. Которым можно поведать то, о чём родителям лучше не знать - для их же блага. Как бы Аннабель Пруэтт не любила мать и отца, подобных мыслей у неё было предостаточно. Прежде они обретали форму строк - аккуратных, выверенных записей, в которых она скрывала избыточность собственного мышления. Бумага принимала на себя тяжесть мыслей, облегчая разум и, быть может, закаляя её память до почти пугающего совершенства. Разумеется, записи эти были неприкосновенны, никто не имел права их читать. Личное - оставалось личным. Всё находилось под строгим контролем.

Теперь же потребность в подобной исповеди угасала. Надобности больше не было. Появились те, кто мог принять её мысли - не осудив, не отвергнув. И с того момента, как когтевранка по праву смогла назвать двух прекрасных рыжеволосых девочек своими подругами, в ней что-то необратимо изменилось, так резко и без предупреждения, обдав волной тепла так, что истина стала неоспоримой: друзья необходимы. Быть может, когда-то и пыталась сей факт отрицать - возводить вокруг себя стены, прятаться за холодной рассудочностью и мнимой самодостаточностью. Но со временем пришло осознание, что не нужно. Не нужно пытаться отгородиться от общества - всё равно не получится. Да и более - не хотелось.

Не то, чтобы она обрела желание дружить со всеми. Отнюдь, обретённое ею чувство не означало внезапного стремления к всеобщей близости. Напротив - Аннабель по-прежнему оставалась холодна к большинству, и сама мысль о тесном сближении с людьми казалась ей чуждой. Ей было совершенно безразлично, какой у них внутренний мир, какие проблемы, мечты и интересы. Поддержать беседу - да, без труда; даже более того, разговоры с людьми, чей кругозор был достаточно широк, могли доставить ей некоторое интеллектуальное удовольствие. Но не более.

А тут появились люди иные. И в этом «ином» таилась странность, почти досадная: Аннабель не могла объяснить, отчего ей с ними... хорошо. Впервые не могла. Разум отказывался подчиняться привычному анализу, а ясность, будто ускользала. Но ни в коей мере её это не пугало. Страх перед неизведанным был ей несвойственен - бесплодное чувство, лишь истощающее силы, но не приносящее ни крупицы понимания. Напротив, неизведанное манило, точно тихий шёпот за гранью слышимого, призывая исследовать, постигать, вскрывать скрытые слои. Разум никто не исключал, он оставался её опорой, но интерес - дело не гиблое, если руководствоваться холодной трезвостью мышления.

Звоны голосов, разносившиеся под стеклянными сводами теплицы, ни в коей мере не мешали Пруэтт пребывать в своих думах. Тяжёлый, насыщенный аромат трав действовал почти усыпляюще, но вместе с тем упорядочивал мысли, позволяя им течь ровно и последовательно. И всё же Аннабель не позволяла себе полностью отрешиться - её взгляд, тёмный и внимательный, скользил по окружающим, фиксируя происходящее с привычной точностью.

В первый же день Травология свела Когтевран с Гриффиндором, и в общем-то это не доставляло обоим факультета некоего дискомфорта. Обычно подобные занятия по глубоко укоренившемуся мнению Аннабель, неизменно отличались тягостной скукой. И ныне, скользя равнодушным взглядом по лицам присутствующих, она лишь в очередной раз убеждалась в том, что не рассчитана школьная программа на отпрысков из чистокровных семей, где образованию уделялось особое внимание. В аристократических кругах образование выходило далеко за пределы дозволенного школьными рамками, оно было глубже, строже, требовательнее.

Неудивительно, что члены Визенгамота столь охотно подвергали систему Хогвартса холодной критике. Не все, разумеется. Да и не в интересах Министерства обогащать школьную программу, когда все так ратуют за равенство. По-видимому, было куда удобнее поддерживать эту иллюзию, нежели действительно возвышать уровень обучения. И никого, казалось, не смущала тревожная закономерность: ежегодная смена преподавателей Защиты от Тёмных Искусств. Чему способны научить те, кто сам не укореняется в своей должности?

В результате такие, как Мальсибер и Бёрк - равно как и Поттер с Блэком - неизбежно скатываются к умственной деградации, лишённые должного развития. А за этим следует и более мрачное следствие - отсутствие будущего. Разве можно ожидать, что, покинув стены Хогвартса, они внезапно обретут стремление к дальнейшему росту? Сомнительно. И всё же именно им предстоит однажды нести бремя управления Родами.

И с ними, обученными с детства, ещё полбеды.

Но что же прочие?

Маглорождённые, полукровки, те, кого презрительно именуют предателями крови - сколь многие из них обречены прозябать, так и не раскрыв собственный потенциал. Сколь многое утрачивается - не по вине разума, а по вине системы. Не каждый готов проводить ночи за книгами, пытаясь постичь то, что преподавалось поверхностно и бездушно. Не каждый обладает упорством, подобным Эванс.

Иные - как, к примеру, Хейли - не лишены способностей. Глупой Аннабель не могла её назвать, но не все дисциплины она может осваивать. Зельеварение требует не просто внимания, но проникновения в саму суть, в структуру, скрытую за формулами и рецептами - что не раскрывается на страницах учебников. Однако большинству это и не нужно. Им достаточно следовать указаниям, плыть по течению, не вникая в глубину.

И в этом, как ни странно, тоже заключён своего рода талант.

И ныне, погружённая в собственные размышления, Аннабель наблюдала за гриффиндоркой с медными волосами и глазами, отливающими глубоким изумрудом. Та стояла неподалёку, по другую сторону стола, в мягком свете теплицы, и о чём-то оживлённо беседовала с Люпином. Её голос, вероятно, звучал легко и тепло, ибо юноша то и дело отвечал неловкой улыбкой, переминаясь с ноги на ногу, будто не находя себе места.

Волосы Эванс были собраны в высокий хвост, небрежно пушащийся на концах - в этом, как ни странно, заключалась особая прелесть её облика. В ней не было выверенной, холодной безупречности; только чистота и опрятность, но в удивительном сочетании с живой, почти трогательной естественностью. Она не стремилась казаться иной, чем была, не пряталась за искусственными масками в попытках выдать себя за другого человека. И всё же в её устремлённости к знаниям ощущалась некоторая поспешность - будто за этим стояло не одно лишь любопытство, но и тихое, упрямое желание что-то доказать. Кому - оставалось неясным. Быть может, окружающим. Быть может - самой себе.

Но звенящий гул голосов стих, пусть и не полностью, стоило только войти профессору Стебль. Та запыхавшаяся спешила мимо полок, уставленных склянками и саженцами молодых побегов, попутно поправляя простенькую мантию светлого тона - быть может не модно, зато практично.

- С утра на ногах... ни минуты покоя... - пыхтела профессор, наверное, по наитию думая, что ученики её не слышат. Им, впрочем, хватило благоразумия удержаться от смеха - лишь редкие перешёптывания скользнули по рядам. - Итак, третий курс. В этом году мы с вами погрузимся в предмет Травологию, куда глубже....

- Как и всегда, да-да, мы помним, профессор, - уныло проворчал Сириус, чем вызвал сдавленные смешки однокурсников. Он лениво постукивал пальцами по столу, а с его уст не сходила фирменная ухмылка.

- Мистер Блэк! - звонко и отрывисто возмутилась мадам. - Раз вы такой умный, может расскажете, чего следует ожидать от программы этого года?

Мародёр театрально вздохнул, расправив плечи с нарочитой медлительностью, и в следующую же секунду заговорил:

- Первый месяц программой предусмотрено повторение прошлых тем:паффоподы, лукотрусы - надоедливые создания, - смоквы. Затем, предстоит вспомнить базовые заклинания, которые мы, по счастливой случайности, конечно же, никогда не изучали, вроде Диффиндо, Инсендио, а может, и чего-то другого. Говорю чисто интуитивно, профессор, не обессудьте. Вероятно, нам даже позволят прикоснуться к асфоделю и крапиве - ведь прежде мы имели честь наблюдать их исключительно на страницах книжек. Мне продолжать?

На краткое мгновение пространство теплицы сковала тишина.

Выходцы из благородных семей, знавшие Блэка с ранних лет, не выразили ни малейшего удивления; для прочих же его слова прозвучали почти вызывающе. Римус, казалось бы уже смирившийся с мыслью, что двое его друзей знаниями блещут во всю, тихо, неопределённо хмыкнул. В его выражении скользнула тень сомнения: испытывать ли невольную гордость за друга - или же нечто иное, менее благородное. Зависть, быть может.

Последнего, конечно, совершенно не хотелось.

Но, как бы ни старался, он продолжал оставаться человеком, а потому чувства не совсем хорошие, тоже ему свойственны, пусть он и пытался их спрятать.

В сходном смятении пребывала и Лили: она застыла, едва не приоткрыв рот, поражённая тем, с какой пугающей лёгкостью Блэк воспроизвёл едва ли не всю программу предстоящего года. Разумеется, ещё с первого курса ей было ясно, что и Поттер, и Блэк скрывают за показной беспечностью нечто большее, чему позволяют казаться, да и Ада не раз вскользь намекала на это. Но одно - знать, и совсем иное - столкнуться с этим так открыто.

И Сириус - школьный хулиган, вечный нарушитель покоя - и вдруг столь свободно оперирует знаниями, к которым большинство лишь подступается. Откровенно признаться, Лили не могла припомнить ни единого случая, чтобы он сидел за книгами, хотя бы что-то учил, проявляя усердие в учёбе. Его невозможно было застать за занятиями - и потому создавалось устойчивое, почти бесповоротное впечатление, будто он вовсе не учится, довольствуясь списыванием и поверхностными знаниями.

Не могла она поверить в то, что он мог вот так вот всё знать. Не могла. Эта мысль болезненно задевала. Да и тот факт, что кто-то из сверстников мог знать больше, чем она, ужасно раздражал, пожирал до мозга костей, ведь тогда это значило бы, что она не незаменима, что в этом мире ей нет места, что она не смогла доказать и все усилия напрасны.

Но странным образом подобного чувства она не испытывала по отношению к Аннабель. Было неприятно, но слишком очевидно, чтобы не признать: Пруэтт знала значительно больше. Её кругозор казался бездонным, и порой Лили ловила себя на том, что не может даже предположить истинные пределы её осведомлённости. Быть может, дело было в том, как та умела себя подавать - сдержанно, спокойно, без тени демонстративности.

И всё же Лили не считала её лучше себя, вовсе нет. Причину этому она до сих не поняла, да и не планировала понимать, потому как мысль не занимала её всерьёз, оставаясь скользить невесомой кувшинкой на глубинах сознания. Для неё когтевранка оставалась подобием открытой книги: достаточно простой, чтобы быть понятной, и достаточно интересной, чтобы к ней время от времени возвращаться.

Наконец по теплице прокатились сдержанные свистки и тихие, восхищённые девичьи вздохи. Сириус заметно изменился: стал выше, крепче, черты его обрели выразительность, и в его облике всё явственнее проступала та самая притягательная красота, что не могла остаться незамеченной. Число его поклонниц росло неизбежно и стремительно. Популярность, происхождение, внешность - всё складывалось в единый образ, столь притягательный для юных сердец. В конце концов, всего через пару месяцев ему четырнадцать, вот однокурсницы, а там и старше, рассчитывали, если и не на отношения, то хотя бы на то, чтобы украсть у Блэка первый поцелуй или просто...поцелуй.

Джеймс, стоявший рядом, с лёгкой усмешкой толкнул друга плечом, на что тот ответил коротким, игривым подмигиванием.

Профессор Стебль лишь тяжело вздохнула, словно заранее смирившись с неизбежным, и сухо произнесла:

- Продолжаем. Сегодня мы изучим свойства асфоделя. И - да, вы будете работать в группах.

Ответом ей стали приглушённые, унылые стоны, ведь если предстоит деление на группы, значит они будут не теорию повторять, а рыться в почве. Перспектива практики, связанной с землёй, явно не вызывала всеобщего восторга.

- Кто может рассказать об этом растении?

Лили вскинула руку почти мгновенно, опередив нескольких когтевранцев, чем вызвала их безмолвное, но ощутимое недовольство. Получив слово, она чуть нервно поправила мантию, прочистила горло - и заговорила, уверенно, без запинки:

- Травянистое растение без луковицы, с толстыми корневищами, покрытыми продолговатыми утолщениями. Листья прикорневые, линейные или желобчатые. Стебель безлистный, простой или ветвящийся, несёт на вершине крупные цветки - чаще белые, реже жёлтые, иногда с пурпурными прожилками, собранные в кистевидные или колосовидные соцветия. Порошок из корней используется в составе зелья Виггенвельд и Напитка живой смерти.

- Блестяще, мисс Эванс! Пятнадцать баллов Гриффиндору.

Стоящая рядом Алиса Стоун тихо хихикнула, одарив подругу тёплой, почти кукольной улыбкой, от которой на её щеках проступили аккуратные ямочки. Сама по себе она была похожа на фарфоровую куколку, как те, которых девочки усаживают за нежнейшую розовую посудку, изображая чаепитие: мягкие каштановые локоны, светлая кожа, светло-карие глаза и такие тоненькие частые реснички. Вдобавок ко всему, она и сама одевалась подобным образом, нередко нося красивые ободочки с бантиками и нежные фенечки с кулончиками.

- Молодец, - шепнула она на ушко Эванс, отчего та слегка засмущалась, послав ей ответную улыбку.

Она любила своих гриффиндорских девочек - всех по-своему, - но Стоун занимала в её сердце особое место. В ней не было ни притворства, ни скрытой резкости; лишь искренность, мягкость и редкое, беззащитное добродушие. И всё же, при необходимости, она умела постоять за себя.

- Ой, да ладно вам, - с мечтательным вздохом протянула Маккиннон, украдкой поглядывая в сторону Блэка и лениво накручивая светлую прядь на палец. - Лучше посмотрите на Сириуса... Какой он умный. И как легко говорит... Сколько же он знает...

Не сказать, что Марлин она считала плохой, вовсе нет. Просто... Её предрассудки и вечный конфликт с Хейли слишком огорчали. Что они не смогли поделить - Лили так и не поняла. На самом деле, ещё до самой ссоры, произошедшей в начале второго курса, их отношения были натянутыми, пропитанными едкой злостью, отчего-то слишком походящей на зависть со стороны одной, а, быть может, и другой.

Эддисон, как истинная представительница своего факультета, будто бы неосознанно источала язвительность, плюясь ядом в сторону гриффиндорцев. Единственное исключение, пожалуй, сама Лили, ведь если так задуматься, то других друзей с Гриффиндора у неё и нет. Она ни с кем не общается, будто отталкивает, создавая ощущение отстранённости. И что было особенно тревожно - её окружение. Всё своё время она проводит со слизеринцами и, кажется, слишком часто, до такой степени, что их влияние пагубно сказывается на ней, вмещая в неё яд.

С кем Хейли дружит, кроме своих змей? А ведь, если так посмотреть, всё её окружение состоит из чистокровных, как с ужасом осознала Эванс. Она и Северус не считаются - тут дружба с детства. Чистокровные, один за другим. Блэки, Крауч, Пруэтт... Все - представители древних, состоятельных родов. Все они с ранних лет росли, как принцы и принцессы, не зная, что значит экономить. пусть Аннабель вызывала у Лили скорее уважение, чем неприязнь... Но слизеринцы в целом оставались для неё чуждыми и настораживающими. А как удивительно, что не так давно Ада закончила дружбу с Тедом Тонксом, что по воле судьбы являлся маглорождённым... Подробностей Лили не знала, но Эддисон и вовсе больше о нём не упоминает, будто его не существовало. Неужели она так сильно прониклась идеями своего факультета, что теперь не подпускает к себе тех, в ком нет «чистой» крови?... Нет...её Ада не такая. Разве могла?

- И на метле отлично летает, - поддакнула Макдональд, забавляясь с реакции Марлин. К Блэку она, конечно, интерес питала, но, в отличие от подруги, не вешалась ему на шею, делала проще - была с ним на одной волне. Он ведь простой. И общаться с ним надо было так же просто. Насмотрелся уже на леди в высшем обществе, ему нужна другая... Простая. Не сложная. - И слизеринцев с неё чётко сбрасывает.

Мэри была для неё подругой, но не близкой. Той, с кем можно пообсуждать девчачьи истории, посплетничать об уроках и просто... скоротать время. А дружить надо со всеми, правда, речь о тех, кто адекватный, а не оь очередных Поттере или Блэке.

- А ещё он балбес, каких только надо поискать! - возмущённо зашептала Эванс, позволив себе отвлечься от занятия и, пожалуй, от своих мыслей. - Это же Блэк! Дурак дураком! А... Нет! Совсем забыла - есть же ещё Поттер!

- Кто-то сказал «Поттер»? - словно отозвавшись на зов, в подтверждение её слов, Джеймс возник рядом столь внезапно, будто был вызван самой насмешливой прихотью судьбы. Ловко протиснулся между Лили, её подругами и Римусом, хотя ещё мгновение назад стоял у плеча своего обожаемого друга, увлечённый обсуждением очередной глупости, которую ей лучше не слышать. Не сдержится ведь - стукнет его чем-нибудь тяжёлым

- И это была ты, Эванс! Не отрицай, я слышал.

Лили медленно прикрыла глаза, сцепив зубы так, чтобы из её уст не вырвалось ни одно ругательство, которое ой как не понравится профессору и ужасно скажется на её репутации правильной ученицы, дабы затем попытаться мысленно сосчитать до десяти - прекрасная тактика, но не помогающая при таких паразитах, как Поттер.

Он её бесил.

Ужасно бесил.

С самой первой встречи.

Но даже тогда её впечатления было о нём намного лучше. Даже когда он задирал Северуса, даже когда ссорился с её лучшей подругой, даже когда устраивал розыгрыши, в которых одной из пострадавших являлась она сама. Даже тогда. Сейчас же он вышел на совершенно новый уровень - не просто раздражающего хулигана с ураганом на голове, нет. Он превратился во «влюблённого» гриффиндорского хулигана. Это было куда хуже.

И как его только угораздило выбрать в объект своего обожания её? Как? Ему в ноги готовы упасть половина Хогвартса только из-за звучной фамилии и престижного наследства, а он выбрал её. Эванс. Ту, что его терпеть не может и морщится каждый раз, как только он попадает в поле её видения.

Придурок.

Как однажды сказала Ада. Нет другого слова, чтобы описать его эго в размере с квиддичное поле, на котором он наворачивает круги.

- Уходи, Поттер. Она не хочет тебя видеть, - решила вступиться Алиса, незаметно толкая Римуса в бок. Его ведь друг. Пусть с ним сам и разбирается.

- Джеймс, не сейчас...- нерешительно промолвил Люпин, избегая прямого взгляда. - Не докучай ей, ладно?...

Но разве это могло, хотя бы на жалкую долю секунды угомонить Поттера? Конечно, нет.

- Давайте вы продолжите эту полемику чуть позже - после того, как я выскажусь. - а вот громкий, пропитанный лёгкой тенью недовольства, ровный голос Аннабель заставил Мародёра отвлечься от объекта своего воздыхания, да и не только его одного.

Как оказалось, за развернувшейся сценой наблюдали все студенты. Ещё бы, не заметить очередную выходку Поттера было сложно.

- Успокоился? Merci.

Лили почувствовала, как густо краска заливает её щёки: осознание того, что на неё обращены десятки взглядов, оказалось куда более смущающим, чем сам Поттер. Джеймс же, на мгновение сбитый с толку, не стал продолжать, лишь бросив быстрый взгляд на Сириуса. Тот ответил резким, почти выделенным презрительным фырканьем, устремив холодный взгляд на Пруэтт.

Лили почувствовала, как густо краска заливает её щёки: осознание того, что на неё обращены десятки взглядов, оказалось куда более смущающим, чем сам Поттер. Джеймс же, на мгновение сбитый с толку, не стал продолжать, лишь бросив быстрый взгляд на Сириуса. Тот ответил резким, почти выделенным презрительным фырканьем, устремив холодный взгляд на Пруэтт.

Аннабель же лишь одарила его коротким, снисходительным взглядом - в нём не было ни гнева, ни раздражения, лишь лёгкая, почти равнодушная жалость. Одним плавным движением она отбросила за спину тёмную прядь, как будто тем самым отстраняя его от собственного внимания, дабы показать, что он лишь не блещущее умом существо.

- Продолжайте, мисс Пруэтт. - уже даже добродушная профессор Стебль была на изводе, всё больше склоняясь к мысли сейчас же выставить двух нарушителей спокойствия за двери и отправить к декану, а лучше сразу к директору, но пока совершать она сие действие не спешила, понимая, что толку от этого никакого, да и не факт, что они вообще пойдут к ним, а не прогуляют всё занятие. Оставалось терпеть.

- По преданиям, именно эти цветы покрывали луга Аида - места пребывания душ умерших. Греки верили, что асфодели служат пищей для душ простых людей, не совершивших при жизни ни великих подвигов, ни тяжких преступлений. Интересно, что само название «асфодель» происходит от греческого слова «asphodelos», что переводится как «стебель» или «стрелка». В Древней Греции существовала традиция высаживать асфодели на могилах, веря, что они помогают душам умерших найти путь в загробный мир.

- Блестяще, мисс Пруэтт, как и всегда. Пятнадцать баллов Когтеврану!

- Конечно, - тихо буркнул Сириус, едва заметно скривившись. - У нас ведь урок истории.

Не нравилось ему то, что его кузина напомнила о своём существовании впервые за всю жизнь. Теперь в Хогвартсе, как будто бы стало теснее. И не только в Хогвартсе: наставления отца всё ещё звучали в памяти, усиливая раздражение. Он поражался тому, как сильно Эддисон влияет на его жизнь. Сначала она завела дружбу с его младшим братом, потом с Аннабель, о близком родстве с которой ему вспоминать не приходилось до определённого момента. Змея сблизилась с белой вороной, и как итог - страдает Сириус. И в итоге все нити, казалось, сходились к нему. Сначала ему пришлось защищать Регулуса, теперь же - «присмотри за Аннабель», будто ему мало собственных забот. Что вообще происходит? Везде Эддисон. Как в каком-то кошмаре! Эта девчонка появляется там, где нельзя, откуда не возьмись, будто бы сама Магия хотела, чтобы они находились рядом, что, разумеется, не так.

Немного погодя, профессор принялась распределять их на группы.

И как же Джеймс раздражал своей помешанностью на Эванс - не только его, но и профессора, а потому она специально отправила его вместе с Питером к когтевранцу. Стало полагать, Сириуса с Римусом тоже поставят с одним воронят. И, возможно, именно из желания восстановить хоть подобие порядка - или же из тихой мести за беспорядок, - она решительно заявила:

- Мисс Эванс и мистер Люпин, встанете к... мисс Пруэтт.

- Что?

Римус растерянно моргнул, наивно полагая, что он слегка ослышался и профессор сказала «к мистеру Пруэтту», к одному из. Да, точно, по-другому быть не могло. Ведь так?

Не так.

Лили сразу приободрилась, собирая вещи, чтобы последовать к столу, за которым расположились когтевранцы, но, заметив ступор друга, оглянулась и вернула внимание к нему:

- Римус, ты идёшь? Или что-то случилось... Ох, тебе нехорошо?

- Н-н-не...- неразборчиво пробормотал Люпин, не зная, как объяснить Лили ситуацию.

К двоюродной сестре Сириуса подходить совершенно не хотелось. Он виделся с ней несколько раз и каждый из этих разов ничем хорошим не отличался, по крайней мере, для него - того, кто получал новую порцию презрения, коим был наполнен томный взгляд глаз, что сравнить можно было с лесом - таким глубоким, тёмным и туманным.

Она не оскорбляла его открыто, не кривила губы, стоило ей заметить его рядом, как это делали другие кузины Блэка и слизеринцы, нет. Она делала иначе - взирала на него так собранно и спокойно, едва приподнимая бровь или скрещивая руки, редкими изящными движениями моргала своими чёрными ресницами и смотрела на него, как на придурка, который занимает её драгоценные секунды времени. Говорила она так, будто находится на светском приёме или защищает работу для получения Нобелевской премии.

А Римус... Он ведь простой, мягкий. Стоит на него надавить, он начинает теряться, путать слова, говорить глупости. А при ней делал это всегда. Возможно, поэтому она так на него смотрит, а возможно и потому, что он с Хейли Эддисон, которая ей, вроде как подруга, не поладил, но это ведь не повод для неприязни. Лили не такая. Всё, что касается слизеринцев, она оставляет при себе, всё понимает, потому и не злится. Эванс - милейшее создание на планете.

- Ты чего?... - она снова оглянулась, но вдруг её посетила догадка и глаза, сравнимые с изумрудами, расширились от удивления. - Ты что...Аннабель боишься? Римус, не волнуйся, она тебя не укусит.

Говорила это Эванс, как можно спокойнее, но по тому, как предательски дрожали её уголки губ, не трудно было догадаться, что она едва сдерживает смех, так и рвущийся наружу.

Действительно. Римус Люпин боится девочки. Звучит глупее некуда.

Вздохнув, он мягко улыбнулся Лили, последовав с ней к столу напротив.

- Привет, - лёгкая улыбка, предназначенная гриффиндорке, отразилась на лице Пруэтт. - Сильно докучал, да?

- Кто? Поттер? А... Нет, не переживай. Я привыкла.

- Уже и привыкаешь к такому... - протянула Аннабель, как-то странно усмехнувшись. - По мне так, повод насторожиться. Одержимость Поттера не есть хорошо.

- Знаю...

Конечно, знала. Знала и полностью была согласна. Правда, надеялась, что это мимолётно, это пройдёт и он не станет ходить за ней по пятам, следить за ней и тому подобное, как обычно бывает это в фильмах.

Римус же недобро на неё взглянул, но промолчал. Как бы честь друга отстоять не хотелось, а ссориться сейчас не было смысла. Кажется, Люпин начинал понемногу понимать за что Блэк так не любит свою кузину. Вроде и дружит с Лили, но лишь настраивает её против своих же - в чём, он уверен, они с Эддисон были невероятно похожи.

Наконец профессор изволила разъяснить ход предстоящего занятия. Требовалось перенести цветок из одной почвы в иную, действуя с предельной осторожностью; не повредить корневище и должным образом насытить его влагой, дабы не нарушить хрупкий процесс жизнедеятельности цветка.

К каждому столу, словно повинуясь незримому велению, опустилось по растению вместе со всем необходимым. Лишь после этого мадам Стебль позволила приступить к работе.

- Мне иногда кажется, что тебя растили учёные...- тихо, с едва заметным смущением произнесла Эванс, словно сама не до конца решаясь на подобное замечание.

- Отчего же? - Пруэтт, натягивая перчатки, обратила на неё внимательный, чуть заинтересованный взгляд. Даже Римус невольно прислушался.

- Ну, знаешь, каждый раз ты рассказываешь что-то такое... - Лили на мгновение запнулась, подбирая слова. - Интересное... То, чего не знают обычные люди.

- А я и не из обычных людей, ровно как и ты. - спокойно заметила Аннабель, произнеся это с такой естественностью, потому как констатироаала очевидное: факт их природы не требовал доказательств, или пояснений.

- Я не об этом, - покачала головой Эванс. - Я не владею двадцатью видами танцев, не соблюдаю этикет в совершенстве и уж точно не болтаю свободно на французском.

- Не только на французском, - с лёгкой, почти снисходительной усмешкой поправила её когтевранка. - Возможно, для тебя это и что-то из сверх вон выходящего, нечто исключительное, однако в кругу, к которому я принадлежу, подобное - само собой разумеющееся. И поверь, я отнюдь не единственная, кому привиты эти навыки..

Быть может, Эванс и хотела выделить некую «исключительность» Аннабель, но не теми способами пыталась. Впрочем, Пруэтт не нуждалась в подобных подтверждениях. Ей не нужно было доказывать это, она и без того знала, что таких, как она, больше нет. Да и как иначе? Слишком долго это внушалось ей - мягко, настойчиво, неумолимо - материнским голосом, не допускавшим сомнений. По всей видимости, отец сжалился и решил не повторять, да и этого не требовалась. Конечно, он не скупался на проявление любви, но его любовь выражалась иначе: в терпеливых занятиях, в прогулках верхом, в умении выслушать и утешить. Именно к нему она приходила жаловаться на утомительные уроки этикета и танцев; он успокаивал её, поддерживал, затем велел не расстраивать матушку и неизменно за ручку отводил обратно, объясняя необходимость и смысл происходящего.

И ведь Пруэтт в силу своего юного возраста, будучи залюбленным ребёнком, до сих пор не осознавала, насколько ей повезло родиться в семье, где этой самой любовью её одарили сполна.

- Я понимаю, но ты отличаешься от других аристократок, - не хотела уступать в отстаивание своей позиции Эванс, а точнее, ясно пыталась донести, что Аннабель действительно другая. Не в смысле лучше неё самой, а в смысле того, что она действительно была не похожей на тех же сестёр Блэк или Алекто Кэрроу. - В тебе нет того... показного высокомерия. Мы с Адой как-то смеялись, что Мирана Макмиллан даже смотрят свысока, вытягивая шею, как жираф.

Когтевранка едва не прыснула от того, что Лили показала это вживую. Было довольно забавно.

- Не стоит. Кровь не вода. Более чем уверена, что, не будь мы с тобой друзьями, при желании ты бы и во мне сыскала эти черты. Высокомерие - неотъемлемая часть среды, в которой я выросла. Оно присуще моим родителям - следовательно, в той или иной мере присуще и мне. И я не нахожу в этом порока

Пруэтт легко повела плечиком, дабы затем воззрится на Люпина, который, кажется, витал в своих мыслях. Не то, чтобы она брезговала копаться в земле, хотя особым желанием и не горела, но бездельничать мальчишке не позволила бы.

Римус же, до этого смотревший в одну точку, будто бы ощутил на себе тяжесть взгляда лисьих глаз, пропитанный каким-то невероятным магнетизмом, всё же поднял голову, ненароком встретившись с этим пронизывающим взором. Почему всегда глаза? Ему и Сириуса хватает. А, может, Эддисон её научила? Или она её? Или Сириус... Но речь не об этом.

Понимая, что отвлёкся, он слегка засмущался. Обычно он не позволял вот так вот отрываться от занятия, но диалог однокурсниц заставил его это сделать. Во-первых, из девочек он близко общался только с Лили, а общался в общем, в основном, только с софакультетницами, вот и непривычно стало, что говорили на темы, интересные для его размышлений, а не о своих увлечениях, вроде чего-то будничного.

Во-вторых, столь близкое взаимодействие с когтевранцами было для него в новинку. Да, как ни странно, Римус приверженец своего факультета, что, впрочем, было объяснимо его страхами и комплексами, зародившимися на почве его болезни. Он знал о них лишь понаслышке - как о людях, склонных к глубокому анализу и холодному рассудку - и теперь, похоже, убеждался в этом сам.

И, в-третьих, что вообще они обсуждали?

Почему это так интересно для него самого? Оставалось только предполагать, что он просто хочет узнать этих самых «снобов» сам, ведь всё что у него было - это только россказни Сириуса, хотя те были уж очень похожи на чистую правду, учитывая, что ему приходилось видеть при стычках со слизеринцами.

Однако слова Пруэтт оставили в нём странный след. Он отметил - почти машинально - что она красива. Но иначе, чем Лили или даже его собственная мать. В её облике не было простоты - лишь загадка. И нет, Римусу не составляло труда признать девочку красивой.

Просто...

Сестра Сириуса - Нарцисса была, по его мнению, красивой. Чарующе прекрасной, почти завораживающе прекрасной, но её красота была ледяной, словно поверхность замёрзшего озера. Андромеду он таковой назвать не мог. Она казалась ему излишне... Блэк: резкие черты, тёмные кудри, взгляд, в котором таился туман - всё это вызывало первобытный, неопознанный страх, а потому красотой он это называть не мог.

Аннабель же...

Она напоминала старинную книгу - с ветхим, потемневшим от времени переплётом, хранящую в себе нечто древнее и недоступное. Книгу, которую, быть может, и хотелось бы раскрыть - но которую ему ни то, что раскрывать нельзя было... Он не имел права к ней даже прикасаться.

Она не обмолвилась с ним не словом, лишь окинула всё поверхностным взглядом, убедившись, что он взялся за работу, а затем отвернулась, утратив интерес к нему и вернувшись к беседе.

Отчего-то гриффиндорцу стало неприятно. Чувствовал он, что его недолюбливают, а причин этому не находил. Только, если высокомерие... И, разрыхляя почву в деревянном сосуде, он вновь прислушался к разговору.

- Кстати, раз уж речь зашла о родителях...- Лили на мгновение замешкалась, наблюдая за тем, как Пруэтт осторожно обрабатывает корень, однако природное любопытство - черта, столь роднившая её с Эддисон, - всё же взяло верх. - Ада говорила, что в высшем обществе с женщин спрос куда строже....

- Грубо говоря, да.- без лишних пояснений откликнулась Аннабель.

- А твои родители... У них тоже средневековье в доме?

- То есть? - когтевранка моргнула, затем неспешно передала инструменты Лили и обратила на неё более пристальный, заинтересованный взгляд. - Ты имеешь в виду - господствует ли в моей семье патриархат?

Лили не ответила. Лишь кивнула, закусив губу, ведь, скажи это она, Аннабель бы не понравилось. Выражаться Эванс мягко не умела.

- С моим отцом - и с характером моей матери? - Аннабель позволила себе едва заметную усмешку, снимая перчатки. Свою часть работы она выполнила. - Невозможно ни при каких обстоятельствах.

Она говорила спокойно, несколько отстранённо, не оставляя места возражениям.

- Арктурус и Мелания Блэки любили своих детей достаточно, чтобы обеспечить им достойное будущее. Мой покойный дед, Лорд Блэк, с редкой тщательностью подбирал супруга для своей единственной дочери. Папа рассказывал, что тот даже подверг его своеобразной «проверке на прочность» - прежде чем позволить жениться на моей матери.

- Он... сам выбирал ей жениха? - в голосе Лили прозвучало искреннее изумление.

- Выбирал - и весьма долго. Нашёл лишь к её двадцати одному году. Впрочем, справедливости ради, скорее она выбрала его, - Аннабель чуть склонила голову. - Однако это не меняет сути. Мать получила образование после Хогвартса, участвовала в управлении семейными делами под надзором милорда Блэка - и по сей день помогает моему отцу. Нередко они проводят часы в кабинете, разбирая документы. Образование после Хогвартса она получила, а потому она и по сей день помогает моему отцу в некоторых вопросах. Они часто подолгу засиживаются в кабинете над документами.

- Я говорю это к тому, что мой отец - самый внимательный и мягкий человек из всех, кого мне доводилось знать. Его уважение к супруге безгранично. Он никогда не позволял себе повысить на неё голос. Напротив - окружал её заботой, щедростью, вниманием. Драгоценности, лучшие ткани, редчайшие дары... Всё это - лишь внешние проявления. И моя maman, с её воспитанием, не приняла бы иного обращения. Так что нет - их союз можно назвать... гармоничным.

- Надо же...- протянула Эванс задумчиво. - И такое бывает?

- Хейли не рассказывала тебе о мадам Вальбурге? - Аннабель чуть изогнула бровь. - Вот где случай куда более... интересный. Родиться Блэк - и остаться Блэк.

- Выйдя замуж за троюродного брата, - с нервной улыбкой добавила Лили, на мгновение забыв о присутствии Римуса.

- Звучит противоестественно, соглашусь. Мне и самой не льстила бы подобная прерогатива, но она стала Леди Блэк. Это уже довольно весомое дело.

- А твои родители знают языки, помимо французского?

- Конечно, - кивнула Аннабель, не выказывая ни малейшего раздражения.

Напротив - ей не могло не нравится, как Эванс, будучи ребёнком, родившемся и выросшим вдали от магии, питает интерес к миру аристократии. Любопытство - не порок. Разумеется, если оно не заходило за пределы дозволенного, то бишь личного пространства, но, нарушь его кто-либо, Пруэтт, сразу и не церемонясь, обозначила бы границы, а так как вопросы Лили её ни в коей мере не тяготили, она лишь слегка улыбнулась, так по-дружески, что Римус, увидев это, едва не уронил сосуд, к счастью, вовремя удержал.

- Если не брать во внимание латынь, которая считается базовой, отец в совершенстве владеет испанским и немецким, а также свободно говорит по-итальянски. Мать же, напротив, менее уверенно владеет немецким, но превосходно - итальянским и испанским, а также немного португальским. Не удивляйся - полиглоты в этих кругах не редкость.

- Я уже ничему не удивляюсь, - тихо подытожила Лили, сжав губы. - Ну вот... и всё.

С пересадкой было покончено. Оставалось лишь удобрить растение, чтобы оно прижилось в новой почве. Однако, заметив затруднения у других учеников, Эванс насторожилась и, едва профессор обратилась за помощью, поспешила к ним, оставив Аннабель и Римуса наедине.

Люпин же, в свою очередь, задумался. Вот он поражается тому, как Сириус и Джеймс подхватывают всё на лету, а ведь, на самом деле, и не задумывался над тем, что стоит за этой лёгкостью; какое воспитание у них было.

Блэк мало говорил о семье, а если ещё и учитывать все эти рамки: этикет, языки, науки, то напрашивается вывод, что сам он и не сильно то горел желанием учить всё это, следовательно, можно предположить, что было давление со стороны семьи, но и это далеко не факт и ставится под огромное сомнение, поскольку...

Разве Римус не завидовал этим знаниям? Разве он сам не хотел бы быть таким же?

С Джеймсом всё понятно, а вот Сириус - это огромная тень, но теперь к этой тени прибавилась ещё одна - Аннабель Пруэтт, которая вот уж кто-кто, но не обычная девчонка. Она была... иной. Не просто необычной - иной по самой своей сути.

Столько всего рассказала о семье... Выходит, что она растёт в любви? Конечно, ведь эти аристократы такие же люди, хоть и хвастаются, что их кровь что-то там доказывает. Но Римус никогда прежде не встречал девочку её возраста, столь... сложную.

И, быть может, именно поэтому ему стало тяжело слушать. Не то, чтобы его родители не любили друг друга - напротив. Их любовь была глубокой, настоящей. Но именно в этом и заключалась боль.

Его мама была маглой, а отец... Отец был чистокровным волшебником, но без Рода, без звучной фамилии, просто был. Ответвление от какого-то огромного Рода. И вот тут Римус задумался: а каково это?

Каково вырасти в огромном доме величиной с дворец? Каково это жить и с рождения вдыхать магию? Каково это видеть, как отец лелеет мать, одаривая её дорогими шелками? А он не поймёт, потому что у него никогда такого не было. Отец и мать трудились вместе. Отец - чиновником в Министерстве, мать - хозяйкой дома. Нет, Римуса смущало вовсе не это. Они никогда не были нищими, но и зажиточными их тоже назвать нельзя. Жили просто.

Проблема, тяготившая его, имела иную сторону.

Сахарный диабет - магловская болезнь, неподвластная магической медицине. А в мире маглов ещё не существовало средства, способного исцелить её полностью.

Но ещё больнее было от того, что заболела она, как выразился врач, «на почве серьёзных потрясений» и причиной этих потрясений являлся Римус. Она заболела сразу после него. После того, как он стал оборотнем. Монстром. И самое главное, что, чем больше она нервничает, тем больше прогрессирует болезнь и тем больше риск её смерти. Смерти. Римус не выдержит этого. Не сможет. Маму он не потеряет - в этом он поклялся себе и во чтобы то ни стало исполнит свою клятву. Во чтобы то ни стало.

И сейчас, после этих рассказов он подумал, а что, если бы его родители были чистокровными магами? Мама бы не заболела этим ужасом, Римус бы не стал монстром, ведь чистокровных детей не кусают, отец бы сделал маму счастливой...

И вновь Люпин ощутил на себе тот самый взгляд. Тягучий, едва ли не осязаемый, исходящий из тёмно-зелёных, лесной глубины глаз. Она взглянула на него украдкой - в этом он не сомневался. Всего несколько секунд, и всё же они оказались чрезмерно ощутимы, продавливая своей весомостью, словно отпечатались на коже. Нет, сомнений более не оставалось: она питала к нему неприязнь. Это тревожило, пробуждало интерес - и вместе с тем вызывало недоумение. В конце-концов, он не выдержал и резко повернувшись к ней, выпалил:

- Аннабель, скажи честно: за что ты меня недолюбливаешь? Я тебе что-то сделал?

Она слегка повернула голову в его сторону. Жестом медленным, внимательным, выверенным неторопливостью, чтобы уже взглянуть на него открыто и своеобразно. Снова медленно прошлась по нему взором скучающим, и остановилась на лице. Блеск в карих глазах свидетельствовал о том, что в мальчишке накопилось, что он действовал импульсивно и необдуманно. Просто вдруг решился. Пшеничного цвета волосы, слегка припорошенные, смотрелись куда нельзя гармонично с его обликом, подчёркивая эту неуместную искренность.

- Pardon? - опершись ладонью о край стола, она устремила на него выжидающий взгляд.

Тонкие пальцы, украшенные изящным кольцом с дорожкой мелких камней, отбивали по дереву ровный, почти музыкальный ритм - ритм, ведомый лишь ей одной.

И вновь - французский.

И снова она перешла на французский. Да, язык безумно красивый, что он понял, впервые услышав его вживую в их беседе с Эддисон, из её уст. Тогда то и поразился красотой этого звучания. Но теперь... теперь он не понимал - к чему? Ради изящества? Ради демонстрации? Желание выделиться? Чтобы показать, насколько она крутая, что выросла в богатой семье? Это выглядело... странно. Почти жалко - несмотря на всю свою притягательность.

- У тебя со мной какие-то проблемы? - повторил свой вопрос гриффиндорец, заметно приосанившись. Он подошёл чуть ближе, решив, что тоже нужно поставить руку на стол. Для чего - непонятно. Просто понервничал.

- А кто ты такой, чтобы у меня были с тобой проблемы? - уголок её губ едва заметно дрогнул, и взгляд её стал откровенно ироничным, почти снисходительным.

Если бы она пожелала скрыть своё отношение, она сделала бы это без труда. Но - зачем? Если у него столь тонкая душевная организация, это не её проблемы. Думать надо было, прежде чем творить.

А потому Римус видел: она врёт.

Это было ясно. Он видел это в тех искрах света, что вспыхивали в глубине её глаз, в этой едва заметной, не до конца оформленной улыбке, в чуть приподнятом подбородке, в том, как её взгляд, будто бы пригвождал к месту. Она не говорила ни слова, но всё в ней утверждало: ты ничто. Не понимал он, как она это делает. Без единого оскорбления - унижает. Безмолвно. Как самая настоящая лиса. Хитрая, хищная и беспощадная, но не теряющая достоинства.

- Не знаю, кто я такой, но ты на меня явно обиделась. - вторив ей упрямо заявил Люпин. Они были одного роста, а потому было удобно. И откуда только в нём набралось столько смелости?

- Вот как?

С её губ сорвался тихий смешок, в котором прозвучало искреннее, почти оскорблённое негодование. Чтобы она и обиделась? Она - Аннабель Пруэтт - обиделась на какого-то гриффиндорского мальчика, которого и в глаза то видела всего пару раз? Неслыханная дерзость.

- Вот так.

- Высокого же ты о себе мнения, однако. - её голос стал ровнее, и теперь она посмотрела на него, как на тоненькую букашку. - Но ты, кажется, ошибся - я не целитель. Ничем помочь не могу, да и особым желанием не горю. Возиться с детскими фантазиями не входит в мои планы.

- А что тогда входит? Пожирать меня глазами, будто я... Бельмо на глазу? - говорил Римус тихо, старался, чтобы его не услышали но в один момент что-то пошло не так. Последняя фраза прозвучала резче и громче, чем он планировал.

Ученики, находившиеся в теплицы стали собираться, дабы посмотреть на интересное зрелище: Люпин и Пруэтт ведут разговор на повышенных тонах, точнее, только первый, но мало кого это заботило. Студенты отвлеклись от задания, став перешёптываться, то и дело толкая друг друга в плечи и делая ставки на причины происходящего.

Лили, заболтавшаяся с Алисой, тоже оторвалась от своего занятия, удивлённо переведя взгляд на однокурсников, которые, как это выглядело, что-то не поделили. Аннабель внешне была спокойна, а вот Римус совершенно да наоборот. Оставалось только строить догадки, думая, что же такого между ними произошло, и уповать на разумность обоих. Они ведь не Ада и Сириус, чтобы дуэли устраивать. Просто разошлись во мнениях, немного громче, чем хотелось бы - всё в жизни бывает. Эванс в это верила. Или хотела верить.

- Мерлин...

Меж тем, Пруэтт изучала поведение гриффиндорца, излишне странное и экстравагантное, но у неё на его счёт имелось парочку претензий, а потому обрывать она его не спешила.

«Задело, да? Как интересно... Значит вот как мы будем играть поиграть? Чудесно. Только вот ты не учёл одного - правила устанавливаю я».

- Быть может, твоя самооценка искажает твою реальность, ты думаешь... что все смотрят на тебя, всем важно то, как выглядишь ты, но не стоит обманываться, Люпин. - её взгляд стал более пронизывающим, а голос утратил последние нотки вежливости. - В одном ты прав: я не терплю бесхребетности и трусости. Не нравится, когда держатся сильных, а на деле... - она оглядела его с ног до головы, едва не хмыкнув. - ...ничего из себя не представляют.

Вот оно. То, с чего всё началось. Эддисон. Он знал.

Не сказать, что его очень сильно задевало отношение Пруэтт, скорее, интересовало. Он правда ломал голову над тем, что она за человек такой, почему так на него смотрит, почему она такая «не такая». Да, интерес брал вверх и таким способом пришлось информацию вытягивать.

А на деле всё было, куда проще, чем он предполагал - она защищала Эддисон, которая Римусу, откровенно говоря, не симпатизировала от слова совсем. Но он и не думал, что Хейли Эддисон может послужить причиной плохого отношения к нему.

Выходит, это было презрение? Или же нет?

Мысли путались - не в последнюю очередь из-за приближающегося полнолуния, чей могильный холод он уже ощущал. Это делало всё резче, ярче, болезненнее. Ужасно, но ничего не поделаешь.

Как примечательно, что именно сейчас его окутал этот шлейф из лаванды и ладана, исходящий от неё.

Лишь сейчас понял, что от неё.

- Действительно, чего я ожидал от...- слова сорвались с губ прежде, чем мысль успела обрести хотя бы подобие формы.

Вот что бывает, когда язык работает быстрее мысли - ничего.

Он запнулся, осёкся, потому как сам наткнулся на собственную неосторожность. Фраза повисла в воздухе нотой незавершённой, беспомощной, обнажающей не столько смысл, сколько его отсутствие. Мысль не была доведена до конца, да и, по правде, её не существовало вовсе.

Он просто позорится. Нет, его совершенно не волновало, что думает о нём когтевранка, с которой он пересекался пару раз, но, будучи человеком эмпатичным, неуверенным и закомплексованным, ему было неприятно осознавать, что он может кому-то не нравится из-за... противной слизеринки. Липкое чувство сковало его. Хуже было то, что он начал фразу, а окончание ей не придумал, да он вообще не думал.

Голова на плечах ему для чего? Что он мог сказать? Ожидал от кого? Кто она вообще? А теперь он начинал чувствовать себя в неловком положении. Удивительно, а кто ссору начал? Он выставил себя посмешищем.

В глубине темно-зелёных, лесных глаз он видел лишь иронию, некий интерес и даже нечто напоминающее высокомерие, но не являющееся им в чистом виде. Изогнутая бровь стала последней чертой.

Люпин окончательно растерялся. Слова застряли в горле, осев на воздух каким-то сгустком странной до нелепости энергии. Она откинула волнистую чёрную прядь волос назад, а на лице её застыли скука вкупе с насмешкой.

- Прежде чем говорить, следует думать. Мозги были даны тебе не просто так. - ровным тоном изрекла Пруэтт, окинув его пренебрежительным взором.

Не могла она по-другому к нему относиться. Чем же он лучше Поттера и Блэка-старшего? Строит из себя благородного, а на деле такой же Мародёр, который поддерживает все их выходки, иначе бы остановил, не допустил бы высмеиваний и всяческих унижений тех, кто, по их мнению, хуже - в чьё число попадал каждый, кто им просто не угоден.

И ведь всё им сходит с рук, а профессора притворяются слепыми котятами.

Аннабель не считала себя образцом морали - но даже она, при всей дозволенности, не опустилась бы до подобного. До уровня, недостойного ничего.

Наконец, отвлёкшись от Люпина, который решил устроить клоунаду, она равнодушно воззрилась на столпившихся зевак, едва не хмыкнув.

- Любопытно? - тихо и лелейно произнесла она. - Разумеется, куда проще подслушивать чужие разговоры, чем заниматься собственными делами. Для этого много ума не надо. Спешу разочаровать: представления не будет. Можете расходиться.

И, словно в подтверждение её слов, раздался звон колокола, известивший о конце урока.

Собрав сумку и более не удостоив происходящее ни единым словом, Аннабель лёгкой, почти бесшумной поступью - вкупе с неизменно выверенной осанкой - направилась к выходу. У самой двери её перехватила Эванс.

- Что у вас случилось? - хватая подругу под локоть, она не могла перестать активно жестикулировать, дабы хоть как-то выразить всплеск своих эмоций. - Римус - душка, он и мухи не обидит. Зачем ты с ним так?

- Я? - Пруэтт взглянула на неё с лёгким, почти ленивым скепсисом, понизив голос, поскольку вокруг уже сгущалась толпа любопытствующих. - Он возомнил, что вправе требовать от меня объяснений. Я же, снисходя к его невежеству, ответила предельно спокойно.

Заметив тень растерянности, мелькнувшую на лице Лили, она, помедлив, всё же пояснила:

- Его внезапно заинтересовало, отчего я питаю к нему... неприязнь.

- А ты питаешь? - осторожно спросила Эванс.

- Нет. - лёгкая улыбка, предназначавшаяся для любимой гриффиндорки коснулась аккуратных губ, выкрашенных нейтральным тоном. - Лишь лёгкое отвращение, отягощённое презрением.

А теперь Лили абсолютно потеряла дар речи, моргая большими глазами цвета изумруда от недоумения, отобразившемся на её лице. К счастью, Пруэтт не торопила, вдыхая осеннюю прохладу, кою так любила благодаря столь примечательной свежести. Да, осень чувствовалась иначе, по-другому, по-особенному, чего только стояли пёстрые кроны деревьев, шорох листвы, ускользающая теплота - всё это обладало своей хрупкой, невообразимой красотой.

- Может... Он просто расстроился. Римус очень чувствительный, а ты бываешь слишком... прямолинейной. - аккуратно предположила Лили, стараясь при этом выражаться осторожнее, дабы случайно не столкнуться с последствиями высокой самооценки подруги.

- Каким образом моя честность способна утешить его тонкую душевную организацию? Как по мне, он ещё больше «расстроился». - выделив последнее слово насмешливым тоном, произнесла Пруэтт.

- Как вы идеально сочетаетесь с Адой - слов нет! - язвительно бросила Эванс, ускоряя шаг. - Римус - самый добрый человек, которого я знаю, но вам двоим он не угодил. Да даже Сев смотрит на него так, будто хочет испепелить!

- Имеет на то полное право. - невозмутимо отозвалась Аннабель. - Они ведь подвергают его травле.

- Не Римус!

- Но он их покрывает. Ты хоть раз наблюдала за его реакцией во время выходок его, так называемых, друзей? Как он опускает глаза в пол, стараясь стать незаметным. - голос когтевранки оставался ровным, но при этом её слова слишком больно били по Лили, поскольку та не могла возразить.

Она действительно замечала несколько таких случаев, но он ведь... не виноват, что у него такие друзья. Против них не пойдёшь. Да и если они не слушают?

- Если однажды тот же Регулус назовёт одну из твоих подруг грязнокровкой, а Северус будет стоять и смотреть, ты его осудишь?

- Конечно! - вспыхнула гриффиндорка, почти не задумываясь. И тут же осеклась, заметив, как удовлетворилась ответом Аннабель. Осознание настигло её слишком быстро. - Нет! Я поняла о чём ты. Даже не думай!

- Почему? - с лёгким прищуром Пруэтт оглядела её, заранее зная ответ.

И это одно-единственное слово - простое, обыденное - оказалось невыносимо точным.

Почему?

Лили не знала.

Сама не могла ответить почему. Просто так и всё. Это неправильно. Всё же чётко разделено. Тогда почему нет чёткого ответа?

- Это...разное. - на выдохе воскликнула Эванс первое, что пришло ей в голову.

- Вот как? - тонкая бровь Пруэтт изящно изогнулась, а на губах заиграла улыбка - слишком понимающая, почти раздражающе точная. - А я отвечу: Люпин - волк в овечьей шкуре, а Регулус - волк в чистом виде. Вот и вся разница. Один - твой друг. Другой же, какое совпадение, - друг твоей подруги. Интересно, не так ли?

- Аннабель...- Лили не терпела, когда ей пальцем тыкали в её ошибки, не любила. И сейчас она была на грани того, чтобы поссориться с подругой. - А ты кристальная душа, значит?

- Вовсе нет. - самозабвенно поведя плечиком, отозвалась Пруэтт, заодно и с усмешкой подмечая то, как вспыхнула подруга. - Все мы двуличны. Разве я это отрицаю? Выдохни, я не пытаюсь тебя унизить или выставить виноватой, лишь веду к тому, что ты идеализируешь Римуса. А есть ли это хорошо или же нет - время покажет. Вопрос принадлежал тебе.

Она на мгновение умолкла, а затем, вдруг пораздумав, добавила:

- И, да, Хейли имеет полное право испытывать к твоим друзьям неприязнь. Или презрение.

- Они ей ничего не сделали, а Римус тем более.

- Ты так в этом уверена?

- Конечно! Почему ты спрашиваешь? - тут Лили нахмурилась, всерьёз задумавшись.

Но она ведь была права - ничего серьёзного им с рук не сошло. Максимум, были издёвки и дуэль с Сириусом на первом курсе, а дальше... Они даже сдружились с Поттером! А потом резко перестали... Но в любом случае, Хейли при всей своей переменчивости во взглядах, могла осознать, что те ей не друзья,а будь что-то важное, она бы ей сказала. Они всё друг другу рассказывают, ну почти. И всё же её в последнее время не покидало ощущение, что есть что-то такое, о чём знают обе, но ей не договаривают. Однако, Лили тут же его обрывала, понимая, что это уже за гранью. Ну, не может Ада ей не доверять.

- Да так... Уж больно интересно. - снова продолжив шаг, улыбнулась когтевранка.

***

Утро Адары Блэк или, - коей она для всех являлась, - Хейли Эддисон, началось отнюдь не с безмятежности, а с тягучей, вязкой усталости, осевшей в теле тяжёлым камнем Беспокойство о кузине не позволило ей сомкнуть глаз почти всю ночь, и лишь под самое утро сон, снисходительно коснувшись её сознания, утащил в забытьёДа и завтрак решила пропустить не в силах подняться с тёплой постели, что стала единственным убежищем. И если бы не глухой, настойчивый шум, доносящийся из гостиной, она, несомненно, проспала бы и первый урок - что, в первый же день года, да ещё и у декана, было бы непростительным позором.

Едва успевшая умыться и причесаться - она явилась на занятие, однако она почти не слушала лекции профессора, как бы ни пыталась. Слова безнадёжно блуждали мимо её сознания, не находя в нём ни отклика, ни опоры. Ночь без сна оставила на ней свой отпечаток: под глазами легли глубокими полукругами, особенно резко выделяясь на и без того бледной коже, благодаря чему она была похожа на восставшего мертвеца. В этом свете она и впрямь напоминала нечто восставшее из небытия - образ, усиленный контрастом довольно блеклых огненно-рыжих кудрей, ныне потускневших.

Мягкие, несмотря на худощавость, черты лица имели лишь некий намёк на заострённость, из-за чего ведьма так сильно комплексовала, хоть и понимала, понимала, что ей это только на руку - быть непохожей на Блэков. И в этом заключалась странная двойственность - болезненное неприятие и одновременно с этим отсутствие тревоги. Однако она не переставала донимать себя вопросами, что же с ней такого происходит: она точно могла сказать, что её лицо не потерпело никаких изменений, что магия к ним не прикоснулась, и при этом она была похожа на гадкого утёнка, как бы Лили, Северус и, как ни странно, Аннабель, не говорили ей, что она далеко не уродина. Их слова казались ей лишь утешением, мягкой, ненавязчивой ложью, продиктованной желанием поддержать, но не отражающей истины.

Однако в этот день её мысли были заняты иным. Одним-единственным, тревожащим вопросом:

Что случилось с Андромедой?

Поговорить с Нарциссой толком не удалось. Вечером та предпочла общество своего жениха, ограничившись с Хейли лишь кратким, почти формальным приветствием. Конечно - теперь Нарцисса взрослая. У неё есть Малфой. Иные заботы, иные приоритеты. И всё меньше Эддисон.

Это не то, чтобы Адару тревожило - по крайней мере, она убеждала себя в этом. Всё же, она желала кузине счастье, это не могло но оставить неприятный осадок на душе.

Холод подземелий, впрочем, не причинял ей неудобства. Напротив - он был ей близок, привычен, дорог, и ею любим. Намного больше, чем её собственная комната в доме Эддисонов, чьё убранство напоминало скорее безжизненную палату в какой-нибудь психушке английского пригорода, нежели место, достойное называться домом.

И потому в классе ей было донельзя комфортно, даже невзирая на терпкий запах зелий и причудливую смесь ингредиентов, витавшую в воздухе, что, вопреки ожиданиям, не вызывала ни малейшего отторжения.

И холод этих подземелий никоим образом не смущал и Северуса, который в кои-то веки соизволил предстать перед «простой смертной» Эддисон, что окинула его заинтересованным взглядом, подтолкнув в плечо. Холод подземелий не тяготил её, лишь обволакивал привычной, почти родной прохладой.

Толчок он ощутил с первого раза - в этом не было сомнений, - однако лишь на третий соизволил повернуться, медленно, с нарочитой неохотой, пытаясь пронзить подругу своим привычным, почти летучемышиным взглядом. Таким холодным и колким, как упрёк

Слизеринка бесшумно усмехнулась, вскинув подбородок. Чтобы сверстник смог испугать её взором, ему придётся приложить немало усилий. В её жизни уже были те, чьи взоры несли в себе нечто иное - тяжёлое, давящее и невыносимое. И потому теперь едва ли кто мог сравниться с ними. Более того - их тени до сих пор порой возвращались к ней во снах, холодными, настойчивыми призраками прошлого.

- Прекрати дурачиться, - едва шевеля губами, тихо пригрозил он, на что слизеринка раздражённо закатила глаза.

- Вообще-то я и не думала дурачиться, - возмущённый шёпот сорвался с её губ, и ладонь её, не сдержавшись, ощутимо коснулась его плеча. - Откликаться надо сразу.

- Да ну? - отозвался он ехидно. - И это говорит та, что переняла привычки Поттера?

Слова его, произнесённые негромко, прозвучали слишком отчётливо, точно лезвие, проведённое по стеклу. Произнесённые тоном не холодным, не гневным - простым. Лишь сухая, почти равнодушная язвительность, оттого и более тяготившая, потому как несла за собой определённый смысл, коий Блэк, к своему огромному сожалению, уловила лучше некуда. Слова ударили по ней, подобно хлёсткой, отрезвляющей пощёчине. Быстро и без сожаления. Так, что и дышать стало нечем. Только она начала приходить себя после того позора, как друг счёл острой необходимостью напомнить о нём.

Вот только, слизеринка не собиралась подавать виду, что это её задело, хоть и гриндилоу было понятно, что это так. И она не позволила себе ни единого лишнего движения. Лишь чуть приподняла подбородок, устремляя на Снейпа напряжённый взгляд. Он же, словно нарочно, не смотрел на неё.

- А что «Поттер»? Что с ним? - произнесла она невинно, покамест в глазах не было ни намёка на беззаботность. Лишь выжидающе тлеющее пламя.

- То, что ты у него переняла эту привычку, - едва заметно скривив губы, ответил Северус. - Бегала за ним, как дворовая собачонка. Я предупреждал: он лишь посмеётся - и ты прибежишь плакаться ко мне.

Мышцы лица непроизвольно напряглись, а взгляд обсидиановых глаз стал темнее, жёстче - теперь он прожигал насквозь. Чувствуя, как вздымается грудная клетка, Адара с силой сжала колено, дабы не сорваться на друге, что, кажется, решил отрезвить её столь жёстким способом. Она держалась.

Пока.

- Серьёзно, Северус? Мешок для битья нашёл в моём лице? Захотелось выместить свой гнев на Поттера - иди к нему. Ах да, я забыла, ты ведь не можешь...- всё ещё стараясь удерживать свой тон в пределах шёпота, Блэк как-то иронично призадумалась. Выдержала паузу, когда заметила, что сосед по парте слегка насторожился. -... потому что ты его боишься.

Снейп как-то недоумённо и резко повернулся к ней, от непривычки сразу сказанное не осознавая, а потому с секунду другую смотрел, не моргая, на бледнолицую подругу, на чьём лице играла лёгкая усмешка, пропитанная новым, почти неизвестным для него моментом - она злорадствовала. Хейли Эддисон злорадствовала. Редкое зрелище.

И лишь когда он в полную силу осмыслил услышанное, лицо его исказилось в гримасе раздражения, в котором переплелись и едкое отвращение, и нечто более глубокое, направленное ли на собеседницу или же на саму суть её слов - разобрать было непросто. И, стоило ей заметить это, как правая бровь взлетела вверх - привычка всех Блэков, и жест сей у них появлялся столь идентично и по-особенному, что нельзя было спутать ни с кем другим, так сказать, родовая черта, о чём Северусу, разумеется, было неизвестно.

- Замолчи!...- ему потребовалось приложить множество усилий, чтобы не стукнуть рукой по столу или не опрокинуть то, что на нём лежало. В такие моменты, когда кто-то намекал или открыто говорил ему о его слабости, - независимо от того, в чём она заключалась: происхождение, уме физической силе, - его одолевала агрессия почти неконтролируемой силы, кою он отчаянно пытался сдержать. Глухая, тёмная, накопленная годами, и выкованная в доме, где вперёд слова нередко шли удары, а отец не знал меры ни в гневе, ни в вине.

- Что такое? - с притворным удивлением вопросила она. Ухмылка стала шире, а Адара мысленно вела счёт: съязвил он, значит, должна и она.

А это делать она умеет. Практика, приобретённая не в самых благородных кругах, давала о себе знать. Да, не зря ведь с дворовыми мальчишками тягалась. Не по своей воле, конечно, - приходилось учиться. Деревенские дети ей попались не самые дружелюбные, на самом то деле. В этих перепалках, в колких словах, адресованных Петунье она училась находить слабое место и давить на него без колебаний. Старалась от этого отойти, потому как за свои «дикарские проявления» ей часто влетало. Да вот навык полезным оказался. Уж очень пристрастилась.

- Правда глаза колет? Или язвить позволено только тебе? Осторожно, Северус, не играй со мной. Да и из нас двоих плачешься о Поттере только ты. Любопытно, не правда ли?

Привыкшая не проживать чувства сразу, а забивать их в себе, она была терпеливой. Очень терпеливой. Но, как и всяко, чувства имеют свойство накапливаться, а затем, вырываться, подобно лавине. В случае Блэк пошли только первые трещины её далеко не безграничного терпения.

- Да и не зря ты так злишься, когда он находится рядом с моей сестрой.

Последнее фраза стала триггером, заставившим Снейпа потерять остатки самообладания:

- Я сказал - замолчи!

Грохот удара разрезал пространство класса.Ладонь его с силой опустилась на столешницу, и он резко поднялся, тяжело дыша. Гнев захлёстывал его, лишая опоры, подчиняя себе каждую мысль, каждое движение.

Адара же, оглядевшись, про себя слегка усмехнулась, когда заметила шок, отобразившийся на лице Слизнорта, и интерес в глазах воззрившихся на них однокурсников. Вообще-то она немного не такого эффекта ожидала, - лишь хотела ответить Северусу, что в своих речах, как всегда был не сдержан - но раз уж так получилось, пусть Северус и несёт ответственность за свою вспыльчивость.

- Мистер Снейп и мисс Эддисон, объяснитесь немедленно! - раздался громовой голос декана, от которого даже Северус на мгновение лишился дара речи, ощутив на себе тяжесть чужих взглядов. Для него подобное внимание граничило с унижением, в отличие от Хейли, которой, казалось, уже было нечего терять.

- У нас возникли небольшие разногласия в обсуждении написанного, профессор... И мистер Снейп в стремлении доказать свою правоту...Сами видите. - ответ нашёлся сразу, даже врать толком не пришлось,но Блэк вовсе не старался показать, что чувствует вину, поскольку, как ни странно, совершенно её не чувствовала, а потому она улыбнулась, надеясь, что выглядит это естественно, а затем продолжила: - Думаю, ему стоит быть сдержаннее при выражении своей точки зрения. В конце-концов, мы не животные.

- Мисс Эддисон права, - спустя чуть меньше минуты раздумий, ответил Гораций, всё ещё прищуриващийся от недоверия. Конечно, не каждый день обычно собраный ученик бьёт по парте, затыкая, свою, как казалось, подругу, но во лжи он уличить никого не мог. - Стоит быть сдержаннее, Северус.

Хейли кивнула и, подперев рукой подбородок, снова очаровательно улыбнулась в надежде, что это хоть немного сгладит углы. И удивительно, но помогло: Слизнорт вернулся к лекции, когда Снейп, сбитый с толку и оставшийся недовольный, молча сел на место. Более они не заговорили.

Только оставалось ещё её найти, чего она, к своей досаде, сделать не могла. Со звонком Эддисон поспешила избежать разговора с другом - и без того уже наговорились - и, наконец, заняться Андромедой. Оставалось лишь найти её, чего она, к собственному раздражению, сделать не могла. И, словно в насмешку, сразу после Зельеварения у них стояла История магии с Гриффиндором. Почти издевательство. Тихое, изощрённое убийство.

Ведомая собственными мыслями, она всё яснее чувствовала: этот год будет невыносим. И разговор с Северусом расковырял её и без того не затянувшиеся раны, нанесённые позором, случившимся по её собственной глупости, которую она навряд ли когда-нибудь себе простит. Возможно, останься это только с ней одной, она бы так себя не корила, была бы просто осторожнее, но она повелась, показала и Поттеру, и что хуже собственному брату, какой дурой является, показала, как сильно уязвима, на самом деле, а уязвимость - это слабость, ведь за всю жизнь ни к чему хорошему её не привела.

И как бы Блэк не твердила себе это, как бы не старалась стать холодной или закрытой, она продолжала открываться людям. Продолжала любить - чисто, отчаянно, искренне. И, как ни странно, именно это удерживало её на плаву. Не позволяло захлебнуться в себе, не давало сорваться в безмолвный крик - позволяло просто жить, тихо и без слов, потому что эти чувства были для неё сродни кислороду, единственной причиной продолжать дыхание.

Человеку необходимо любить, чтобы жить. Любить себя. Адара не умела этого делать, не могла себя любить, принимать собственное отражение. И потому ей нужны были те, на кого можно было бы направить накопленные за годы чувства - бережно хранимые, как последняя драгоценность. Это удерживало её не только на грани выживания, но и сохраняло в ней хрупкую, пока ещн детскую чистоту, не позволяя окончательно раствориться, потерять себя в этой непроглядной тьме.

Быть может, поэтому она так сильно и беспечно привязывалась к людям, совершенно не думая о последствиях. Ей не нравилась сама эта зависимость. Не нравилось привязываться. Это пожирало, но вместе с тем давало силы жить, потому что любовь её была удушающей: всецело отдающейся, без остатка, без права на возврат.

И ради людей, что под её любовь попадали, она готова была на всё, даже если это означало пожертвовать собой. Это чувство было нездоровым, разъедающим, медленно ведущим к прозябанию, но оно существовало. Пусть она буквально вручала по частичке своего сердца каждому, но лишь тогда чувствовала себя живой - а в последнее время это ощущение стало жизненно необходимым. Да и горький опыт показал ей, что счастье мимолётно - сегодня есть, а завтра нет. И эта мысль делала её цепкой, почти отчаянной, пагубно сказываясь на ней: она хваталась за людей так, словно могла удержать мгновение, остановить распад времени. Ведь в любую секунду они могли исчезнуть, а она - для них стать лишь тенью прошлого.

Давно смирившись с тем, что призвана любовь отдавать, а не получать, она всё ещё не теряла надежды, что найдётся человек, который полюбит её так же, как и она его - вечно и без остатка. Нет, она не видела его в мужчине, по крайней мере, теперь поняла, что замуж она никогда не выйдет - любовь к мужчинам ни к чему хорошему не приводит. Это она видела и на собственном опыте, и на примере Андромеды, чья жизнь медленно рассыпалась под тяжестью чужого выбора. Но её не отпускала мечта раствориться в любви безусловной, например, к своему ребёнку. Единственному.

Посмотрев на Аннабель, она поняла, как сильно может быть счастлива женщина от любви к своему ребёнку. Её тётя свою единственную дочку лелеяла, любила безумно, что девочка поняла ещё давно, возможно, когда ещё была жива для всех, просто не осознавала. И теперь, вспоминая слова Пруэтт, она медленно, болезненно приходила к этим выводам, вместе с ними вытаскивая из глубин памяти всё былое, что с тётей связано. И поняла, что скучает. Слишком больно скучает.

А вот этой мысли она была отнюдь не рада. Своими же руками возродила воспоминания, которые подсознание запрятало, дабы избавить от соблазна раскрыть тайну. Это было больно... Слишком больно и жестоко. Но приходилось терпеть, у неё и выбора то другого не было.

Кабинет Истории магии встретил её лёгкой духотой, столь несвойственной для первых дней осени. Урок по обыкновению проходил в форме лекции, а парты были соединены в длинные ряды, образуя подобие амфитеатра - ступенчатый подъём, в котором каждый студент оказывался чуть ближе к другому и чуть дальше от собственных мыслей.

Запах пергамента перебивался слоями духов, накладывающимися друг на друга, отчего Блэк столь привычно поморщилась. Сторона Гриффиндора постепенно пополнялась, пока Эддисон, занявшая место у окна, отчаянно пыталась на них не глядеть, чего естественно долго делать не смогла, и, всё же не удержавшись, бросила быстрый взгляд на рыжую макушку.

Лили вела живую беседу со Стоун, о чём-то с ней смеясь. Всегда такая светящаяся, она была счастлива на своём факультете, со своими друзьями и в принципе Адара не возражала, но каждый раз, видя, как ей весело со своими подругами, она испытывала жгучую ревность от того, что Лили, - её сестра, почти сестра - но они не вместе, а порознь, каждая на своём факультете, и недолюбливает друзей другой. Но, невзирая на свою ущемлённость, Хейли понимала, что не имеет права на ревность.

Понимала, да вот только не могла заставить себя чувствовать иначе. Как бы Эддисон ни пыталась подавить это в себе, чувство не исчезало. Оно лишь меняло направление.

Ибо дело было даже не столько в её друзьях, сколько в определённом человеке - в Марлин Маккиннон, с которой у Эддисон закрепились вражеские отношения. Имя само по себе отзывалось в сознании остро. Болезненно. Вражда с ней закрепилась давно - с того самого случая год назад, когда Маккиннон попыталась подставить её, и почти преуспела. Почти. А хуже всего было даже не это. Хуже было другое: Сириус поверил. Сразу. Без колебаний. Вот так просто. За одно мгновение.

С этим было сложно смириться, почти невозможно, а потому каждый раз при виде Маккиннон Адару прожигало желание расплатиться со светловолосой гриффиндоркой. Не словами - местью. Заставить её оказаться в положении хуже, чем тогда оказалась она сама. И в такие моменты Блэк почти физически ощущала, как в ней поднимается нечто неправильное, тёмное, соблазнительное до покалывания в кончиках пальцев.

И каждый раз она вспоминала: она должна быть другой. Выше. Чище. Добродетельнее. Человечнее. Почему - она не знала. Точно ответить на этот вопрос она не могла. Просто ставила перед собой определённые установки, даже если не знала их ценность. Просто должна. Но это «должна» жило в ней, как чужой, навязанный голос.

Оперевшись спиной о подоконник, она случайно столкнулась взглядом с Северусом, но тот отвёл свой первым, раздражённо пройдя дальше, дабы сесть рядом с Мальсибером. Слизеринка фыркнула, убирая кудри подальше от лица. Не то, чтобы они перестали быть друзьями, - лишь обменялись поязвили друг другу, впервые померились ядом - но что-то в их отношениях изменилось. Впервые всё дошло до такого, поскольку Адара более не намерена была молчать.

Затем, когда она вновь была готова забыться в мыслях, перед её взором предстала занимательная сцена: Маккиннон, подсевшая к Сириусу, о чём-то мило ворковала с ним, слишком открыто строя ему глазки. Тому по всей видимости это нравилось, ведь он усмехался. Даже не так. Он улыбался. Улыбался какой-то девчонке после всего, что она сделала, улыбался ей так тепло, что это было ощутимо физически и ментально.

Он улыбался Маккиннон.

Какая ирония. Насмешка Судьбы.

Блэк не вслушивалась в разговор, но отдала бы всё, чтобы родной брат, хоть раз посмотрел на неё так. Учтиво. Без вечного напряжения между ними. Марлин подправила свои светлые волосы, уложенные в локоны, небрежные, но так идеально ей подходящие, а затем, словно нехотя отвлеклась от Сириуса, дабы повернуться к Поттеру, который посвятил её в свой план - это всё, что смогла услышать Эддисон, но этого было более чем достаточно.

Вот только Адара не могла понять: что же это за чудо такое, по какому безжалостному закону одни получают всё, а другие - ничего?

О, а кем же была Маккиннон? Правильная девочка. Любимая и жалеемая всеми. Подруга Лили. Прекрасная ученица. Гриффиндорка. И даже красота у неё не выглядела как достижение, скорее, как нечто естественное. Золото, а не ребёнок.

Когда-то, на первом курсе, это не имело значения. Тогда Адара опережала её в учёбе, и разница казалась устойчивой. Но время не фиксирует превосходство - оно его перераспределяет.

Она была той, кто когда-то поймала Хейли за руку в попытках вывести на эмоции, а затем упала с лестницы, выставив всё так, будто это сделала слизеринка. Конечно, как удобно. Своими слезами она вызвала жалость Сириуса. В памяти Эддисон навсегда отпечатался взгляд брата, в коем читался гнев.

Он предпочёл Марлин ей.

Удивительно и иронично, ведь та маглорождённая, а его учили, что чистая кровь превыше всего, а кровь Адары была идеальной, вот только он об этом не знал, да и никто не знал. И, всё же, выбирали Маккиннон. Всегда Маккиннон.

И Блэк это ненавидела. Всей душой ненавидела. Стоило лишь мысли коснуться этого, как она уже начинала разбирать себя по частям, выискивая трещины, изъяны, незримую серость, что, как ей казалось, неизбежно делала её тенью на фоне светловолосой гриффиндорки. Тенью, которая проигрывает. Действительно, кто заинтересуется такой мышью, когда есть такая красавица и умница Марлин? Никто - по крайней мере так считала сама Эддисон. Это чувство её порабощало, подпитывая в душе ненависть и отвращение к самой себе, растущие с каждым днём, точно прорастающий глубоко в душе тёмный плющ. Это выжигало, как раскалённый металл, приложенный к сердцу, и разливалось по разуму ядовитой вязью, от которой не было спасения.

Что это?

Неужели зависть?

Адара завидует кому-то?

Возможно, узнай об этом матушка, чей голос, подобный сталью, всегда был обтянут бархатистыми нотками, немедля отчитала бы дочь за такие мысли, за то, что она, наследница древней крови могла позволить себе столь низкое, столь унизительное... Даже не чувство. Нечто.

«Ты исключительна, Адара. Ты - Блэк. Таких больше нет и не будет. Ты - одна из самых ярких звёзд на ночном небосклоне, моя звезда. Никогда не забывай о том, кем являешься».

Слова всплыли в памяти в моменте, непроизвольно, даже без чёткой картины лишь отголоском эмоций, и, полного стальной гордости тона матери.

Но вот загвоздка - матушки здесь нет.

Её нет.

Или же нет самой Адары? Всего лишь тень, всего лишь призрак, скрывающийся под пеленой фальшивого имени.

Мёртвая тень.

Жизнь же текла дальше - не оглядываясь, не задерживаясь. Те, кто когда-то потерял её, продолжали идти вперёд, и, по правде говоря, не слишком-то и оглядывались назад. И она не смела их винить. Мёртвым надлежит оставаться мёртвыми - не мучая души живых.

Да и она сама то шестилетним ребёнком была - не столь велика потеря. И всё же мысль о том, чтобы омрачить чужие сердца своим призрачным присутствием, виделось ей эгоистичным, кощунственным и, вдобавок ко всему, болезненным. Будучи фактически живой, она не выдержала бы взгляда, в коем отразилась бы скорбь. Не выдержала бы. Сломалась бы - или исчезла окончательно.

А в случае ином, что было бы гораздо хуже, выдала бы себя с потрохами и вот тогда... Тогда неизвестно, что случилось бы... Однако это повлекло бы за собой ряд последствий, разветвляющихся, как корни ядовитого дерева, о которых Блэк страшилась задумываться и на долю секунды, гоня сие удручающие мысли прочь. Слишком непредсказуемо. Будь то трусость или здравый рассудок, это её останавливало, отрезвляло, не позволяло идти на риск, что был столь велик.

И, быть может, было даже милосердием, иль трусостью, скрывающейся за маской разума, что о случившемся более не узнает ни одна живая душа.

Потому что Адара Блэк уже не была тем образом, коий получал любовь. Она была совершенно не похожа на выходца из великого и благородного Дома, что равнялся на королевский. Теперь она была на самой нише, опустившись до чувств, кои даже по меркам маглов считаются позорными - до зависти, не отпускающей её и такой терпкой, неприятной, удушающей, что, казалось, убивала изнутри, врастая в дыхание.

Ей так хотелось того, чего у неё нет, но пугало её даже не столь это, сколь факт того, кому она завидовала. Любит жизнь над ней зло и ядовито насмехаться, да так, что норовит пристраститься к сию действию. Удивительно. Хейли Эддисон завидует Марлин Маккиннон - той, из-за кого она едва не дошла до исключения из школы. И не взыграй в Алекто ущемлённость от сговора с маглорождённой гриффиндоркой - или одному Салазару известно, что именно - слизеринку с кудрями цвета яркого пламени, никто бы больше в Хогвартсе не увидел, а, быть может, и в магическом мире.

Пока же она, отрешённая от внешнего мира, медленно тонула в тяжести собственных дум, за столом гриффиндорцев разрасталась живая, шумная беседа:

- В который раз повторяю: со мной всё нормально! - уставший от расспросов друзей, мусоливших одну и ту же тему развёл руками в стороны Римус, ведь всем вдруг взбрело в голову пообсуждать случай, произошедший на Травологии - его весьма «интересную» ссору с Аннабель Пруэтт, чьё имя теперь звучало слишком часто.

- Так «нормально», что ты, наш спокойный, правильный, Римус разругался с девчонкой! А ну колись, что случилось.

Поттер взлохматил свою шевелюру, как всегда, беззаботно усмехнувшись. Настроение у него было прекрасное, а проишествие его, скорее, позабавило, нежели удивило. Римус, как правило, становился уж слишком раздражительным, когда приближалось полнолуние, понятно было, что он не сможет держать всё в себе и не ком-нибудь сорвётся, тем же лучше - и себе дал разрядку, и такое шоу устроил. И, хоть испытывал он лёгкую досаду от того, что под его горячую руку попали не слизеринцы, с Люпином это было уже ого-го какое событие!

Он задорно пихнул в плечо Сириуса, что предпочёл не высказываться на эту тему, а тот лишь лениво откинулся на спинку скамьи, мельком успев подмигнуть Марлин, но та уловила это очень хорошо, отчего смущённо опустила голову, не скрывая довольной улыбки.

- А что тут говорить? - вздохнула она, накручивая светлый локон на палец. - Эта девчонка такая самовлюблённая, накинулась на бедного Римуса. Откуда только взялась?

- Марлин! - голос Лили прозвучал резко.

Отвлёкшись от разговора с Алисой и развернувшись к компании сплетников, словно огнём обдало, она вспыхнула с негодованием во взгляде:

- Как ты можешь так говорить о ней? Ты ведь её не знаешь. К тому же, я не думаю, что Фабиану и Гидеону понравится то, как ты называешь их сестру.

- Кузину, а не сестру, Лилс. - мягко, даже как-то снисходительно улыбнулась гриффиндорка. - Я не слышала, чтобы они вообще о ней говорили. И что я такого сказала? Она же избалованная, противная богачка, смотрит на всех свысока, а ты захотела к ней в друзья набиться.

- Мааарлин, пожалуйста, хватит. - схватившись за голову своим обыденно вежливым тоном сказал Римус. - Я с тобой согласен, но не стоит расстраивать близнецов, им действительно может быть неприятно.

- Что?... Римус и ты туда же? - в изумрудных глазах Эванс блеснули искры разочарования. По крайней мере, она ощутила некую горечь предательства, коего фактически и не было. - А я ещё и выгораживала тебя перед Аннабель. Поверить не могу!

- Эванс, не расстраивайся ты так. Хочешь я подарю тебе шоколадку? - склонив голову набок, точно щенок, Джеймс улыбнулся ей в попытках сгладить углы.

- Мозги себе подари, Поттер! - разъярённо взмахнув медно-рыжими волосами, что прошлись по его лицу, Лили отвернулась в нежелании продолжать. Она пересела к другому краю класса, увлекая за собой Алису, которая, не возражая, последовала за ней, находя её гнев вполне оправданным.

Лили же оставалось лишь молча негодовать. Сначала её друзьям не нравятся Хейли и Северус, затем они вступают с ними в склоки, теперь они такого же мнения об Аннабель. И это раздражала до посинения. С одной стороны, Эванс их понимала - характеры обоих её близких с детства людей, мягко говоря, не ахти, но в обоих случаях первыми начали Блэк и Поттер, они им житья не давали. Зато на втором курсе её Аду угораздило подружиться с этими двумя, при этом всё ещё недолюбливая Римуса - самого доброго, человечного и безобидного из них, чтобы после снова что-то произошло, заставившее Эддисон мнение поменять. И вот - эти трое снова враги, а Ада отмалчивается, если речь об этом заходит. Теперь ещё и проблемы с Римусом и Аннабель. Нет, Эванс этого не вынесет, не может ведь она разорваться на каждого по кусочку.

Урок прошёл незаметно, как и всегда. Начало третьего курса, а мало, что поменялось. Первый день, к счастью, был довольно лёгким, так сказать, разгрузочным, дабы третьекурсники успели свыкнуться с учебным темпом после длительного перерыва. И это при том, что на других курсах такой поблажки не давали. Удивительная вещь. С занятиями по выбору решили повременить.

К вечеру, незадолго до ужина, Мародёры собрались в библиотеке. И, что было редкостью, разговор их не касался ни шуток, ни проделок.

Джеймс сидел, задумчиво вращая в руках карту Хогвартса - простую на вид, почти ничем не примечательную. Его взгляд, однако, выдавал сосредоточенность, непривычную для него, покамест он кивал собственным мыслям. Это выглядело до боли странно даже для Римуса и Питера, которые, казалось бы, должны знать его, как облупленного, за два года дружбы.

Должны были, но не знали. Поттер и Блэк две самые непонятные и неразгаданные личности, которые когда-либо могли встретиться им на пути, потому как понять, что у них на уме было практически всегда из разряда невозможного, под силу только им двоим - не зря ведь себя братьями по духу считают. Их намерения редко поддавались расшифровке, словно их мысли текли по одному, недоступному другим руслу.

И если Римус ещё как-то мог смириться с тем высоким уровнем понимания между Сириусом и Джеймсом, поскольку был очень им благодарен за тот факт, что они вообще с ним общаются, то Питеру это удовольствия не доставляло и рядом с ними он часто чувствовал себя третьим лишним. Благо, существовал Люпин, который не давал почувствовать себя одиноким. Однако этой их связи порой было слишком много до такой степени, что её невозможно было не ощутить - а это раздражало, ведь сколько Питер не пытайся копаться в этом, ответа, который его устраивал, не находил, а тогда напрашивался один не очень успокаивающий вывод: причина - их кровь.

Как бы эти двое не пытались отрицать, они считали себя лучше других, будучи наследниками богатых семей. Оба были избалованными, всегда считали, будто мир крутится вокруг них, что, если подумать, было недалеко от правды: Джеймс был единственным ребёнком своих родителей, любимцем, баловнем судьбы; Сириус далеко не ушёл, хоть и говорил, что не разделяет идеалов семьи, он не такой и всё прочее - брешь и только, как считал Петтигрю.

К Эддисон и Нюнчику такое презрение питает не просто так ведь. Они для него низшие люди, отсюда и взялись эти нападки, которые для Поттера чистой воды забавы. А Блэк резвился иначе, проявлял то, что в него впитывали с рождения. Да, впрочем, Питер и не осуждал. Всё-таки главный наследник - не пустой звук.

Столько слухов на их факультете ходило о Блэках, о том, что они детей пытают, житья им не дают, а по факту ничего из этого Сириус не подтверждал. Скажи ему кто-то что-то о его родителях или брате - беды не миновать тому, кто рот открыл; пусть сам Мародёр и не отрицает этого, а мгновенная, едва ли не яростная реакция твердила об обратном. И это противоречие сбивало с толку. Если там было так плохо - почему он не отрекался до конца?

И по тому, что Питеру известно, он вполне мог уверить: у Блэков Сириусу не плохо. Да, ему может быть там душно из-за ограничений и обязательств. Да, они могут быть требовательными. Но чтобы пытать... Это какие пытки должны быть, чтобы Сириус вырос таким, какой он есть? Высокомерным. Уверенным. Привыкшим к тому, что мир поддаётся его воле, всё должно происходить по щелчку пальцев, и неважно как.

Удивительно, что выходки Блэка вообще терпят. Да самого Питера наверняка бы уже гнали из дома за то, что семью позорит. А это при том, что его отец маглорождённый, а мать бастард, хоть и чистокровная. Оба далеки от советского общества, зато к воспитанию сына подходят серьёзно. И вот почему-то Сириусу всё прощается при всей одержимости идеей чистоты крови его семьи, а Питеру прилетает. Конечно, хорошо ведь родиться в семье, где вокруг тебя пляшут и буквально пылинки с головы сдувают, да при этом ещё и иметь баснословное наследство за спиной.

- Напомни, что ты хотел сделать с этой штукой? - наконец произнёс Джеймс, бросая карту на стол, словно та внезапно утратила для него всякую ценность. - Сириус, говорю тебе, это обычная безделушка. Таких в Хогсмиде продаётся море!

- Эта - да. Но когда мы занесём в неё секретные ходы, это уже будет карта, доступная только нам. - протянул Блэк, не отрывая взгляда от стола, медленно постукивая пальцами по его поверхности.

- Тогда уж и заколдуем!

- Обязательно.

Питер раздражённо уткнулся в книгу, содержание которой он не знал, пытаясь вникнуть в суть разговора, которую он, увы, не улавливал, как бы не пытался. О каком колдовстве могла идти речь, когда Сириус принёс очередную безделушку, завалявшуюся в его чемоданах, так и не объяснив зачем? Зато Джеймс снова всё понял. Как всегда.

Римус же, в отличии от друга, даже не предпринял скудных попыток вникнуть в очередной диалог Сириуса и Джеймса, рождавшийся на стыке полуслова и взгляда, понятный только им двоим. Когда мысль обретёт более-менее подходящую форму, они сами её изложат и тогда все вместе они всё сделают. Но сейчас ему было даже не до этого.

Голова раскалывалась неимоверно, с такой настойчивой жестокостью, будто по вискам методично били раскалённой кочергой. Даже самые тихие звуки резали слух, а запахи давили и въедались. Ему бы не помешало отлежаться, как советовала Поппи Помфри, вот только это гораздо хуже сказывалось на его состоянии. Потому что тишина для него была не покоем, а ловушкой. Оставшись наедине с собой, он неизбежно проваливался внутрь - в те глубины сознания, где не было ни отвлечения, ни даже одного-единственного лучика, лишь вязкий мрак мыслей и сны, лишённые света. Присутствие других - даже если они не говорили с ним - удерживало его у поверхности, не позволяя окончательно утонуть.

Заметив состояние друга, Питер всполошился:

- Эй, Рем, а что вы устроили на Травологии с этой...- тут он с опаской бросил взгляд на Сириуса, страшась его реакции. Тот безумно не любил, когда речь заходила о семье, а тут кузина как-никак, пусть о ней он никогда и не рассказывал. Блэк же внешне оставался спокойным: всё так же лениво откинутый, так же беззаботный на вид. Но пальцы его замерли. И глухой звук, свидетельствующий об их встрече с деревом, прекратился, перестал звучать. Он слушал. - ...С Пруэтт? Все обсуждают это, а ты молчишь.

Римус поднял взгляд от книги, которую всё равно не читал, и на мгновение в его выражении отразилось искреннее недоумение - почти пустота. Не мудрено, ведь повёл он себя тогда совершенно нелогично, совершенно несвойственно себе.

О чём мог идти разговор? Да и что в общем-то обсуждать?

Но память - строение поистине уникальное, никогда не нуждающаяся в дозволении. Она подкинуоа фрагмент, что застал его врасплох, окатив его резкой, болезненной волной - теплица, влажный воздух, слова, сказанные с уверенностью, о которой он в те же секунды пожалел. Он тут же понял, совсем не заметив, как густо предательская краска залила его лицо.

«Действительно, чего я ожидал от...» - глупее фразы он придумать не мог.

Как можно было сказать такое Аннабель Пруэтт? Ещё бы к Нарциссе Блэк пошёл с этим. Какой стыд...

Сейчас то Люпин готов был, сквозь землю провалиться, лишь бы не слышать громких слов в своей голове, но чем он думал тогда? Повёлся на свой порыв душевный, возомнив себя великим оратором, что может особам из высшего общества претензии предъявлять на пустом месте. Как же она сверлила его взглядом... Перед ним ясной картиной стояли её глаза. Тёмно-зелёные - густые, как лесная чаща, в которой не пробивается свет. И эти глаза смотрели на него так... Унизительно. Он ощутил себя букашкой рядом с ней.

Если она расскажет Фабиану и Гидеону, как он будет смотреть им в глаза? И внезапно его осенило: а как он будет смотреть в глаза Сириусу? Это ведь его двоюродная сестра! О, Мерлин, он сам - собственными словами - выкопал себе могилу.

- Рем... всё норм? - голос Джеймса прорвался сквозь вязкость мыслей, возвращая его из транса.

Судорожно сглотнув, Римус бегло осмотрел друзей. Насторожился даже Сириус, внимание которого он хотел привлечь меньше всего. Воздуха вдруг стало недостаточно. Галстук сдавливал горло, точно чужая рука. Он поспешно ослабил его, делая неглубокий, неровный вдох. Сам воздух стал слишком плотным, будто отказываясь поступать в лёгкие.

- Д-да... - выдавил он наконец, с неумолимым трудом, пока каждое слово приходилось извлекать из глубины бронхов, где уже не было воздуха. Взгляд его скользнул вниз, к холодному камню пола. - Болезнь...

Слова прозвучали глухо, почти безжизненно, и, казалось, он сам в них не был уверен, что так-то являлось правдой.

- Так из-за чего вы поссорились? - Питер, словно не уловив ни интонации, ни состояния, вновь вернул разговор к прежнему, и в этот миг Римусу вдруг стало тошно, до ужаса противно от тяжёлого, вязкого отвращения к ситуации, к собственной несдержанности... к себе.

- Пит, подожди, не видишь - ему плохо! -резко оборвал Джеймс, уже шаря в сумке в поисках воды, цепляясь за простое действие, дабы контролировать хоть что-то.

- Я пытаюсь его отвлечь!

- Спокойно, Рем, не парься, - всего секунду назад откинувшийся на спинку стула, Сириус, теперь вышел из своей расслабленной позы, вступив в беседу, и в его взгляде мелькнула редкая серьёзность. - Что бы там ни произошло - уже произошло. Не думай, что мы станем тебя винить. Особенно из-за выходок этой... колючки

- Она же...твоя кузина...

Голос Питера прозвучал тихо, даже несколько нерешительно. Зная непредсказуемого Блэка, рисковать не хотелось. Он что угодно мог выкинуть.

Но Сириус лишь усмехнулся. Резко, с оттенком насмешливой усталости.

- Пит, у меня пол-Хогвартса в родне. Думаешь, это хоть что-то значит? - он вскинул бровь, и в этом жесте так и сквозило этой обесценивающей наглостью. Порой он поражался столь глупым вопросам, которые слетали с уст Петтигрю. Да, они были друзьями, но у Джеймса таких вопросов не было. - Она кузина близнецов, но и они навряд ли возникнут.

- Почему? - вырвалось у Римуса прежде, чем он успел осознать, что говорит.

Как-то хрипло вышло, очень глухо. Сам не понял, откуда взялось это желание спросить. Странно получилось.

Но, раз уж Сириус считал её почти чужой, значит... можно было.

И, вопреки всему, ему хотелось. Но ведь, правда, интересно было. Слишком много шума вокруг этой личности, но фактически Римус не знал о ней ничего. А она его интересовала, очень интриговала. Одно её присутствие заставляло его задумываться о темах философских, копать в недры своего разума, искать смысл там, где его нет. Непонятно почему, но он хотел знать о ней куда больше.

Сириус посмотрел на него внимательнее.

Слишком внимательно.

Он знал - чувствовал - приближение полнолуния, видел, как оно медленно, но неотвратимо меняет Римуса: делает его резче, неосторожнее, подталкивает к словам, которые тот в иное время оставил бы при себе. Волчья сущность брала вверх, превосходила человеческую. Кровь кипела, вот и срабатывали инстинкты. Однако Блэку очень уж не нравились эти инстинкты, которые делали из Римуса другого человека, в частности, того, кто начинает ссоры на людях, а в том, что это затеял Римус сомнений не было. Аннабель бы с ним и возиться не стала, какой бы вредной не была - это выше неё.

- Рем, смотри, - начал Мародёр, опершись локтём о столешницу. - От Аннабель держись подальше. Она не Эддисон. Она до того алчная и самовлюблённая, что может тебя стереть в порошок. Без лишнего шума. Я серьёзно. Ты думаешь почему она так хвалится тем, что её обижать нельзя?

- Потому что она твоя кузина. - предположил Питер, пытаясь отследить логическую цепочку, которую Сириус напрочь стёр. - Ну... Она сама так говорила.

- Это она впустую говорит, думает, что может на меня повлиять через родителей, но не в этом суть. - отмахнулся Блэк, едва не скривив губы. - Я к тому, что она высокомерная папина принцесса и мамина дочка. С неё пылинки сдувают. И если она решит, что её задели - достаточно одного слова. Она пожалуется родителям, и тогда...Римус, тебе лучше не знать, что они могут с тобой сделать, если узнают, что полукровка приблизился к их дочери.

- Но Эддисон и Лили... - начал Римус, цепляясь за противоречие, как за спасительную нить.

Сириус говорил чётко, жёстко. Это пугало.

- Я не знаю, что она там про них наплела, но она их сама защищает. А если она нажалуется, что у неё проблемы с тобой, они в два счёта вычислят, что ты оборотень. Как думаешь, сколько времени понадобится им, чтобы выгнать тебя из школы? И даже Дамблдор тебя не спасёт.

На это раз, предпочёл отмалчиваться Джеймс, всерьёз задумавшись над словами лучшего друга. Если бы Римус перешёл дорогу Поттеру, он бы сам что сделал? Не будь они друзьями, проучил бы сам, как и всегда. Зачем ему жаловаться родителям? Они бы, наоборот, отчитали его. Но тут не его родители, а тётя Сириуса и брат Лорда Пруэтта, о которых ему ничего не было известно, но если так предположить, что многие в этом обществе из тёмных магов, а Аннабель, судя по всему, похлеще кузин Сириуса, то оно и понятно, что змеиная хитрость вкупе с родителями, практикующими тёмную магию, даёт огненную смесь. Само собой, Сириус не рассказал об этом, потому что о таком вообще говорить нельзя, ещё и открыто. А то, что у Сириуса родственники такие... Он сам сказал, что у него пол-Хогвартса родственники, даже они с ним родственники. Он не такой. Точно никогда не станет практиковать чёрную магию.

- И не думай, что она общается с Эванс и Эддисон из доброты душевной. - подытожил Сириус, мысленно подтверждая каждое слово. Уж очень хотелось друга предупредить, прежде чем тот в силу своей эмпатии, загорится желанием «помочь» этой колючке.

Нет, Римус не из тех, кто попадает в неприятности, он тот, кто из них вытаскивает, однако Аннабель за компанию с Эддисон создадут необъятные неприятности, которые затянут за собой Римуса. Быть может, только Эванс попытается их вразумить, да вот сил не хватит.

Римус, до этого сидящий едва ли с открытым ртом от удивления, потерял дар речи. Сириусу верилось слабо - он всё же любит драматизировать, а нынешняя ситуация очень уж подходила под этот случай. О каком уничтожении могла идти речь, когда им по тринадцать лет? Или сколько ей? Да не суть.

Единственное, что напрочь вбилось в память Люпина лишь одно слово - принцесса. Она принцесса. Это звание ей удивительно точно подходит и объясняет, почему у неё такой взгляд. Прожигающий до мурашек.

И в то самое время, когда Мародёры утопали в своих сомнениях и догадках, всего в нескольких шагах - за двумя рядами высоких, пыльных стеллажей - находился предмет их обсуждений..

Аннабель сидела за небольшим столом, с ленивым изяществом перебирая пальцами мармелад - сладость, принесённую Лили. Та, впрочем, была занята куда более насущным делом: она с неугасающим упорством осыпала вопросами Хейли, что сидела напротив, уткнувшись в книгу, точно та была её спасением. Ответы следовали - но невпопад. Слова соскальзывали, не наполненные особым смыслом, и в каждом из них чувствовалась напряжённость, едва скрытая, но прекрасно ощутимая.

- Кстати, у вас что-то случилось с Северусом?

- С чего ты взяла? - отозвалась Хейли, не поднимая взгляда.

- Он сказал. - пожала плечами Эванс, на самом деле, не сильно беспокоясь. Для неё это не было чем-то тревожным: эти двое всегда существовали на своей, особой волне, недоступной её пониманию. Один факультет, одни стены - им некуда было исчезнуть друг от друга, когда они у друг друга одни.

Когда только успел?

- Нет. Мы не ругались. - отмахнулась Эддисон, откидываясь на спинку стула с деланной небрежностью, потому как это было единственным из всех находившихся способов контроля над собой. - Просто обменялись эмоциями.

- Ада, прекрати витать в облаках! - недовольно надула щёки, уронив лицо в ладони. - Ну что с вами всеми сегодня такое?

Книга захлопнулась резче, чем следовало.

Хейли выдохнула. Тяжело, будто борясь с воздухом, как корабль с волной. Как она могла думать о чём-то, когда её кузина априори могла пострадать из-за неё? Однако день это действительно выдался странным, потому как ей не удалось поговорить ни с Нарциссой, ни с Регулусом, ни даже с Краучем. Андромеда вообще, будто бы исчезла с лица земли. И всё это в самый неподходящий момент. В последнее время Судьба очень уж любит шутить над ней.

И ситуация с Андромедой не давала ей покоя. Едкое чувство вины пожирало её, обещая не оставить ничего. Оно разрасталось, заполняя всё пространство мыслей. Внутренний голос подсказывал, нет, кричал о том, что это её вина, что если бы она умела держать язык за зубами, ничего бы не случилось. И в тоже время слизеринка не была до конца уверена, что это Нарцисса сестру сдала. И эта неопределённость пугала похуже смерти. Вроде виновата, а вроде нет. Всё было так запутано. И в голове Хейли творилось нечто неподвластное и ей непонятное - целый шум из всего накопившегося.

- Почему со всеми? - задумчиво заправив кучерявую огненную прядку за ухо, вымолвила Блэк, после чего услышала тихий, несколько обречённый вздох Аннабель. И вот теперь стало интересно, отчего она подняла взор чёрных омутов на подруг. - Та-а-а-ак... Рассказывайте.

Усмешка сорвалась с уст Пруэтт, что на Эванс посмотрела весьма иронично. Сплетни. Как занятно. О большем она ведь и мечтать не могла. Ещё год назад она бы рассмеялась в лицо тому, кто сказал бы, что однажды станет предметом подобных разговоров. Но жизнь, как выяснилось, обладала весьма изощрённым чувством юмора.

- Аннабель обидела Римуса.

- Что? - вскинула брови Эддисон, не поверив в услышанное. Моргнула недоумённо, подумав, что не так поняла. Звучало это столь абсурдно, что даже правдой назвать трудно. - В каком смысле «обидела»? Причём тут вообще Люпин? Да что у вас стряслось?!

- В прямом смысле - обидела. - холодно отозвалась Лили, бросив на Пруэтт недовольный взгляд, покамест с уст той не спадала усмешка.

- Да, сенсация: бедного правильного гриффиндорца обидела Аннабель Пруэтт. - саркастично промолвила когтевранка. Вот только даже с таким оттенком её голос звучал ровно, с едва различимыми нотками язвительности. Задумчиво вертя перо меж пальцев, она пребывала в рассуждениях о деле ином. - К слову, она тактично ответила ему на наглый вопрос, из чего он решил сделать шоу. Я не против. В конце-концов, опозорился он.

На мгновение повисла тишина, которую тут же хотела было нарушить Лили, взорвавшись негодованием, ведь не могла она позволить так высказываться о своём друге, пусть тот и действительно повёл себя не очень красиво, однако Хейли её опередила:

- Вау! - со смешком изрекла Блэк, даже позабыв о своих мыслях ранее, уж очень интересная беседа шла. - Знаешь, я вроде удивлена... А вроде и нет. Люпин... От него вполне можно ожидать такое, как бы странно не могло показаться на первый взгляд. Но я не думала, что он дойдёт до ссоры с...тобой. Мне хочется верить, что ты ему ответила так, как он этого заслуживает.

На бледном, покрытом нарисованными веснушками, - удивительно, что никто не замечает, как их расположение каждый раз меняется, - лице, заиграла улыбка, такая непринуждённая и в тоже время саркастичная.

О, Адара терпеть не могла Люпина, что, кажется, было взаимно. Её раздражал сам факт того, что он не считается таким же Мародёром, как её брат и Поттер. На её памяти он ни разу не заступился за того, кто подвергся насмешкам его друзей. Ни разу. Однако носил образ святоши. Претило ей всё это до безумия. Навряд ли она когда-нибудь сможет хотя бы считать его за человека, не то, что уважать.

- Ада! Римус ничего из этого не заслуживает! - упрямство Лили прозвучало почти отчаянно, однако она настаивала на своём, не собираясь сдаваться, пусть уже и не знала, как быть с этими язвами, как достучаться до них.

Ладно, Аннабель предстала такой с самого начала, но Хейли... До приезда в Хогвартс она не плевалась в людей ядом за сам факт их существования - просто потому, что те ей не нравятся. И, на самом деле, это было ужасно. Оттого происходящее казалось особенно болезненным, совершенно неправильным, как если бы что-то светлое в их прошлом оказалось безвозвратно перечёркнутым.

Да, не секрет, что они совершенно разные, всё же их дружба была основана не на схожести - они выросли вместе. И ровно так же, как годы их дружбы, доверие между ними, было гораздо больше, чем с Северусом, причём у обоих. Они ведь были детьми.

Эддисон закатила глаза, едва не вспыхнув от возмущения. В последнее время друзья обеих стали причинами недомолвок между ними. Адара терпеть не могла гриффиндорцев - не всех, разумеется, только тех, с кем у неё отношения не сложились, - Лили невзлюбила слизеринцев. И Блэк старалась по этому поводу не возникать. Действительно старалась.

Сдерживала себя, глотала слова, прятала в себе всё, держала, не давая неприязни к кучке подростков перерасти в слова, которые её Малышке Эванс, ой, как не понравятся. Однако с каждым днём это становилось делать всё сложнее. Конечно, она не скрывала ни от кого своё отношение к ним - это было слишком очевидно, но оскорблять их при подруге считала чем-то неправильным, даже в некоторой степени лицемерным. Всё, что о них думает, она может сказать и в лицо.

- Что ты хочешь от меня услышать? - устало вздохнула Хейли, чувствуя, что мармелад теперь вызывает тошноту. Как бы она его не обожала, при испорченном настроении кусок в горло не лез.

- Ты слишком категорична к людям!

- Напомню, не она одна. - вклинилась в разговор Пруэтт, от скуки пролистывая учебник по Зельеварению. - Это естественно, что вам не нравятся друзья друг друга. Просто примите сей факт. И не пытайтесь изменить.

- Ладно, давайте закроем тему. - отстранённо предложила Хейли, стараясь придать тону нейтральный оттенок, потому как она была на грани.

На тонкой, незримой линии, за которой была на грани того, чтобы расплакаться или поругаться. А поскольку первое она себе делать запретила, второй вариант был наиболее подходящим. По бытию она промолчит, попытается задушить это в себе, что у неё, разумеется, не получится, это всё перельётся в самобичевание, которое будет не давать ей спать, и, в конце-концов, она вновь сорвётся и переругается со всеми, с кем можно.

А после препираний с Северусом, в её сознании приоткрылась дверца, рискуя выпустить всё накопленное уже сейчас. Эту дверцу Адаре было не по силам закрыть, соответственно, риск возрастал. Пока она сопротивлялась, сдерживалась, заламывала кулаки, но организм требовал перезарядки. Если она успеет, до ужина полетает на метле, дабы постараться сбросить напряжение, иначе она и вправду рисковала сегодня кого-нибудь убить.

Лили тоже довольна не осталась, но мягкое прикосновение и предостерегающий взгляд Пруэтт заставили её молчать. Всё же Аннабель была на стороне Хейли, пусть вслух этого и не сказала - надобности не видела. Слизеринке это не поможет, Лили лишь разозлит пуще прежнего, они поссорятся и ничего хорошего из этого не выйдет. Нет, когтевранка сделала это не во имя спасения дружбы. Если вся их дружба держится на сдержанном напряжении, смысла в ней нет. Она сделала это, потому как сейчас не время для обеих. Лили доведёт и себя, и названную сестру, Хейли же в порыве много чего наговорит, а потом ей будет плохо. Ситуация с Джеймсом разбила её, придясь ударом по самооценке.

- Ты обещала рассказать о своём румынце. - произнесла Лили так, будто речь шла о пустяке, о чём-то незначительном, но в этой нарочитой небрежности звучала нота, что подобно натянутой струне обещала порваться.

Вспомнив об Эддисонах, Адара готова была поклясться, что её голова стала, будто раскалываться. Боль отозвалась остро. Она медленно опустила лоб на ладонь, будто это могло помочь удержать собственное сознание в границах... Границах чего? Сознания? А оно у неё ещё осталось? Хотелось исчезнуть. Мысленно и физически, лишь бы выскользнуть из этой реальности. Тяжко. Внутри, будто собрались сотни голосов, кричащие своё, перебивающие друг друга. Больно. Молчание затянулось.

- Вот так, значит? - разочарованно скользя по подруге взглядом изумрудных глаз, вопросила Эванс. Она смотрела прямо, нетерпеливо, обиженно. Сложно было не ощутить это напряжение, где каждое слово, точно шаг по тонкому льду. - Я тебя не понимаю, Ада. Перестала понимать. Ты говоришь, что тебя выдают замуж, ничего не объясняешь... Поливаешь грязью ни в чём неповинного Римуса, а затем...просто делаешь вид, будто ничего не произошло.

- Что?!... - Блэк всполошилась, вскинув голову, и во взгляде мелькнула растерянность, а там и испуг

Не этого она ожидала услышать. Теперь ей, правда, казалось, что всё происходящее не больше, чем сон. Не ощущала она себя в своё теле. Всё было... Неузнаваемо.

- Регулус знает? - тихо продолжила гриффиндорка. - О том, почему тебя выдают замуж? Или, почему ты поссорилась с Мародёрами?

Разговаривали они тихо, вполголоса, дабы ненароком не привлечь внимание, нарушив правила поведения в библиотеке. Да и ссорой это назвать нельзя было. Просто недомолвки давали о себе знать.

- Нет. Не знает. - отчеканила Эддисон, вздёрнув подбородок.

Коротко. Резко. Отстранённо.

- Ладно. - кивнула Лили.

Но это «ладно» отнюдь не значило согласие. Не сказать, что ответ её удовлетворил, ведь Ада могла и соврать, но, если она правда дорожит их дружбой, не станет этого делать. Честность для неё была наивысше всего, по крайней мере, сейчас. Ощущение, что слизеринка ей многое не договаривает, не покидало её. Не могла она иначе объяснить ту пропасть, которая между ними начала возникать. Та определённо что-то от неё скрывала.

Да, Эванс и сама была не чиста на руку, тоже многое не договаривала, но с того момента, как слизеринцы целиком и полностью заполнили жизнь Хейли, она вдруг почувствовала себя лишней, будто если убрать её из жизни Эддисон, ничего не изменится. Само собой, это пугало. Без Ады жизни Лили казалась... Пустой. Она не представляла себя без неё. Они, как две капли, сливались в одну. Шли только вместе. По-другому быть и не могло.

Вся эта дружба с Поттером и Блэком, потом снова ненависть, её сближение с Аннабель, к коей Лили её по ощущениям не ревновала, но не понимала, с каких пор та играет большую роль в жизни Эддисон - всё это заставляло чувствовать, будто Лили упускает что-то невероятно важное, и о чём Ада намеренно не рассказывала, будто бы не доверяла. Они больше не были близки, как раньше...

Может, они взрослели?

Ни к чему тогда это взросление, если оно означает отпустить свою часть. Она значила нечто большее, чем просто подруга. Она была той, кто был с ней от начала до конца - кто раскрыл ей истинное происхождение, рассказал о магии, но при этом жил с ней в магловском мире, видел, как она жила, ссорился с Петуньей и вместе с ней поедал пироги её мамы. Она значила больше, чем Северус, которого Лили подсознательно готова была отпустить взрослеть, пусть и не хотела, но её... Лили пройдёт с ней от начала до конца.

Они вместе пришли в этот магический мир и вместе проживут в нём, вместе всего добьются. Они были друг с другом в самые сокровенные моменты детства. Между ними существовала связь - никто не мог этого отрицать, потому никто и не может забрать её из жизни Эванс. Лили в лепёшку разобьётся, но не отпустит сестру.

- Belle, расскажи, пожалуйста, как отреагировали твои родители на наше с тобой общение. Что сказала... Миледи Пруэтт? - раз уж добивать себя, то до конца.

Сразу отметать, нежели пытать себя мыслями о семье. Она старалась приложить все усилия, дабы голос не дрожал, но не получилось. Если бы не та встреча... Сознание Адары, возможно, так и не открыло бы все воспоминания о тётушке. Они ударили по ней с новой силой. Хотелось кричать, лишь бы заглушить боль. Хотелось вырвать сердце, лишь бы оно перестало так мучать. Хотелось плакать. Навзрыд. Однако она обещала, что не проронит ни слезинки. Её нытьё ничем не поможет. Смириться не даст. Нужно двигаться дальше, даже если сердце кровоточит. Даже изливайся она кровавыми слезами, она пройдёт дальше. А надежда на воссоединение... Её нужно уничтожить. Лишь когда она окончательно потеряет её, сможет выяснить, что именно с ней произошло. Нужно морально умереть. Но прежде она проживёт жизнь такой, какой та сейчас есть.

- Что ж, это довольно интересная история...

Флэшбэк.

Входная дверь поместья Пруэттов, раскинувшегося в своих размерах столь широко, что границы его терялись в самом пространстве, отворилась, впуская хозяек, дабы затем столь же бесшумно сомкнуться за их спинами.

Привычное светлое богатое убранство дома встретило их тишиной, нарушаемой, разве что громким стуком каблуков Лукреции, в чьей походке, окутанной кошачьей грацией, Аннабель считывала напряжение, которое не заставит себя долго ждать, вырвавшись в наружу. Мать прошла в гостиную, не удостоив ребёнка и взглядом. Когтевранка, точно повинуясь этому безмолвному предзнаменованию, едва заметно вдохнула, полная готовности к ожидающему её разговору, и последовала за ней.

В просторной гостиной, чьи стены были оформлены в нейтральных тонах в сочетании с золотом, их уже ждал отец, по всей видимости, ожидавший подобного исхода. Игнатиус Пруэтт, облачённый в тёмно-синий костюм-тройку с белой рубашкой, расстёгнутой на пару верхних пуговиц, стоял у лестничного подъёма, по бытию отражая гордую стать статуи льва, с коими часто сравнивали Пруэттов по причине невольных ассоциаций, возникающих из-за благородного оттенка рыжих волос. Сравнивали и, кажется, забывали, что они отнюдь не «светлый» Род, какими прославились Поттеры. Эти безграмотные не знают, какие тёмные дела творили предки Аннабель. Впрочем, это не сильно то им и мешало, потому как они заслужили репутацию «чистюль» у Министерства.

Стоило супруге подойти, он, не проронив ни слова, оставил на костяшках её пальцах невесомый поцелуй, по дыханию уловив, что она не в самом лучшем расположении духа.

- Снова здравствуй, папа. Я буду в музыкальном зале. - едва обозначив улыбку уголками губ, Аннабель уже было намеревалась удалиться, а точнее - уйти от греха подальше, от несвоевременного гнева горячо любимой матушки.

- Стоять.

Слово прозвучало прежде, чем она успела двинуться с места.

«Стоять» - куда лучше, чем «Офелия». Значит, гнев ещё не достиг своей высшей точки.

Мадам Пруэтт держалась ровно. Статно. Ни единый мускул не дрогнул на её безупречном лице, а вот это уже не радовало.

- Что успело стрястись? - вздохнул мужчина, понимая, что беды не избежать.

Знал, ведь с самого начала, ещё когда жену уговаривал на этот визит. Иначе и быть не могло. Отправлять дикую кошку в логово куриц было идеей, изначально лишённой благоприятного исхода. Корил брата за это. Сам свои проблемы уладить не может, лезет в его семью.

- У нашей дочери появились новые знакомства. - воззрившись на Аннабель, спокойно огласила Пруэтт.

Да, ситуация была ей непонятна, выводила из себя, но сдержать крик она посчитала необходимостью. Кричать на ребёнка не хотелось, да и не было повода. Фактически её девочка ничего не сделала.

- Вот как? - заинтересованно перевёл взгляд Игнатиус с грозовых глаз жены, что на каблуках лишь немного уступала ему в росте, на дочь, которая застыла в ожидании бури. - С кем же?

Обвив рукой осиную талию супруги, он немедленно провёл ладонью по ткани, ведомый желанием успокоить, потому как слова «Аннабель» и «знакомства» в одном предложении звучали непривычно, донельзя странно. И, если его дочь решила завести их по собственному желанию, оно должно быть либо больно выгодным, либо... Либо она познакомилась с кентавром, феей или ещё каким-нибудь существом, что, как подсказывала интуиция, им по душе не придётся. Такой уж у них ребёнок.

- С полукровкой. Хейли Эддисон.

- Ты запомнила её имя? - вскинула бровь когтевранка, немало поразившись тому, что слова матери были сказаны без должного презрения или отвращения. - Точно мир перевернулся.

- Почему ты не сказала? - теряя остатки терпения, на выдохе произнесла Лукреция.

- Вы не спрашивали. - просто ответила Аннабель, будто речь шла о чём-то естественном, хотя для неё так и было.

- Офелия.

- Почему снова Офелия? - на этот раз в голосе Аннабель прозвучало лёгкое раздражение. - Я прекрасно осознаю, в честь кого названа. Нет нужды напоминать мне об этом каждый раз, когда ты злишься.

- Аннабель. В кабинет, - решил взять ситуацию в свои руки Игнатиус, пока не стало поздно и она не переросла в скандал. Взял супругу за руку, убедив поговорить в другом месте.

- Хорошо.

Девочка едва заметно нахмурила брови, пребывая в недоумении.

И в чём, собственно, заключалась проблема?

Она, безусловно, очень любила мать, но порой - а точнее, слишком часто - та вела себя так, что её поступки попросту не поддавались разумному объяснению.

Вздохнув, Аннабель развернулась и пересекая коридоры, прошла к рабочему кабинету отца. Тот встретил её запахом кожи, пергамента и едва уловимым шлейфом дорогого парфюма. Окинув помещение взглядом, она элегантно опустилась в кресло, погружённая в собственные мысли, рассеянно рассматривая маникюр в мягких бежевых тонах.

Совсем скоро ею овладела скука, и она решила заняться поиском чтива, способного занять её внимание, среди стеллажей с книгами. Взгляд её зацепился за свежее издание - «Экономика Магической Британии». Решив, что будет не лишним пробежаться по нему глазами, она вновь устроилась в кресле - теперь уже со стаканом воды и книгой в руках.

Она успела отметить, что на данный момент наиболее востребованной отраслью является артефакторика - что, впрочем, её ничуть не удивило; встретила знакомые фамилии; вычитала кое-что о Девонах, которые, насколько ей было известно, уже давно не жили в стране. Однако её не могла не заинтересовать мысль о том, что некоторые их изобретения существуют более ста лет и до сих пор не вышли из строя. Понятное дело, что эти изобретения лишь некая поверхность того, что они действительно сделали - подобное сокрытие практиковалось повсеместно, по той простой причине, что не стоит Министерству знать о по-настоящему сильной магии. Книгу пришлось захлопнуть, когда в кабинет вошёл отец, но она обязательно её заберёт.

- Двадцать минут, papa, - посмотрев на волшебные часы с плавающими рыбками, Пруэтт выпрямилась. - Ровно столько тебя не было.

- Чёткое наблюдение. - махнул рукой Игнатиус, присаживаясь. Потёр устало переносицу, а затем руки вместе сложил, воззрившись на дочь внимательно. - Иного я и не ожидал. Однако меня интересует вопрос, касательно твоих друзей, что, как оказалось, у тебя имеются.

- Верно, имеются. А что с ними? - ровно воаросила Аннабель. - Мама познакомилась с Хейли, разозлившись на то, что она полукровка, хотя все тринадцать лет пыталась заставить меня захотеть контактировать со сверстниками. Я послушалась.

- И подружилась с полукровкой.

- О, есть ещё и маглорождённая, но я подумала, что благоразумнее будет это скрыть. - сдержанно улыбнулась когтевранка, невинно хлопнув ресницами пару раз, дабы придать словам лёгкость.

Игнатиус вздохнул, покачав головой, однако отчитывать дочь не стал - бесполезно. Аннабель упрётся в своё и не отступит, прекрасно зная, что, если долго дуться на родителей, они всё равно сдадутся первыми. Избаловали ребёнка до жути, что, хоть порой и вызывало у них раздражение, но особо сильно не мешало.

- Правильно, маме лучше пока не говорить о твоей... дружбе. - скептически изрёк Пруэтт. - И перестань ей дерзить.

- Я не дерзила.

- Я видел иное.

Устроив руки на подлокотники, Аннабель громко выдохнула. Спорить с отцом - дело гиблое. Она из этого спора победителем не выйдет.

- Ты же знаешь, как сложно ей со своими незыблемыми принципами склониться к толерантности. - внимательно всматриваясь в дочь медовыми глазами, он пытался призвать её к благоразумию. - Всегда было сложно. И в этом нет её вины. Представь её реакцию, когда Молли сбежала, опозорив Род. После этого она стала беспокоиться о твоём воспитании, всё же....

- Я не Молли, папа! - отчеканила Пруэтт, повысив голос.

Конечно, обычно она старается сохранять уважение к родителям, но в подобные моменты это становилось невыносимо. Сравнить её - жемчужину Рода Пруэтт с женщиной, что бросила свою семью, свой статус и полномочия, было высшей степенью глупости, и в какой-то мере унижением.

- Не смей сравнивать меня с ней. Мы совершенно не похожи. Думаю, тебе не понравится, если я скажу, что дядя Ричард добился в жизни гораздо большего, хотя ты в полной мере мог занять его место.

Зелёные глаза пронзили хозяина поместья, словно намереваясь прожечь в нём дыру. Аннабель терпеть не могла, когда ей ставили в пример кого-либо. Её учили, что таких, как она, больше нет, что она единственная и неповторимая, а теперь отец ставит с ней наравне Молли, что не могло не задеть.

- Тон. - спокойно и ровно напомнил отец. Невзирая на то, что его драгоценной дочурки было много чего позволено, её приходилось периодически осаживать. - Ты поддаёшься эмоциям. Не стоит. Если бы ты дослушала, то поняла бы, что я ни в коей мере не пытался тебя задеть.

От обиды она демонстративно скрестила руки на груди, надувшись. На отца не смотрела - надо ведь повредничать для приличия, вместо этого, залюбовалась колечком серебряным на пальце, покамест кабинет погряз в молчании.

- Аннабель, мама любит тебя.

- И я люблю её безмерно, - прибегнув к помощи волшебной палочки, она налила наполнила стакан водой. - Но меня, не постыжусь этого слова, вымораживает факт того, что мне запрещают дружить с тем, кем хочу я, при этом настойчиво подталкивая к её обожаемым племянникам. И тот, и другой, между прочим, спокойно общаются с полукровками. Так в чём же разница?

- Никто не запрещает тебе общение со сверстниками, лишь просят не распространяться об этом, - сдержанно пояснил Игнатиус. - А что до её племянников - поговори с ней сама.

- То есть, я могу продолжать дружить с Хейли и Лили? - с лисьим прищуром спросила Аннабель.

Игнатиус мысленно готов был воззвать к Предкам, дабы те даровали ему терпение, которое из раза в раз испытывали и дось, и его супруга. Однако внешне он остался невозмутим.

- Дружи, но не доверяй. Не подпускай к себе слишком близко.

- Хорошо, - отзеркалив его позу, кивнула Аннабель.

И при этом прекрасно знала - к его словам она не прислушается.

...

- Так легко? - вскинула брови Хейли, поражённая рассказом подруги, вот только до конца переварить его в сознании не могла, не верилось.

Значит ли это, что если её родители узнают о дружбе Регулуса с...ней, то бишь, полукровкой Эддисон, то его ругать не станут? Иль у мальчишек воспитание иное? Но Сириусу ведь, судя по всему позволяют, значит и Регулусу тоже можно? От бесконечного потока вопросов и столько же вариантов ответа на них, начинала глухо ныть голова. Думать Адара не умела, как сама считала. Восхищалась она подругами, чьи умы были живыми, то есть, гибкими, быстро выдающими ответы. У неё так не получалось, что, опять же, было сугубо её мнением.

- Да, думаю, можно сказать и так. - мягко приподняв уголки губ, изрекла Аннабель. - Правда, первой к матушке пришлось подходить мне.

- Ты извинилась? - уточнила Лили, невольно сравнивая отношения с родителями свои и Аннабель.

С матерями ситуация схожая, а вот отцы... До конца она не понимала, но казалось, будто у Пруэтт он более понимающий и спокойный. Нет, она ни в коем случае не завидовала - ей пока что не было знакомо такое чувство, просто сравнивала, из интереса.

- Разумеется, нет. - как само собой разумеющееся выдала Пруэтт. - Я никогда не извиняюсь. Да и не припомню, чтобы они это делали - вроде, случая не приходилось.

- Это мило. - с толикой печали в голосе сказала Блэк, задумчиво смотря в сторону.

- То, что я не извиняюсь? - скептически приподняв бровь, негромко усмехнулась Пруэтт.

- В какой-то степени. - расширив глаза и поджав губы, отстранённо кивнула Хейли. - Ну, знаешь, это гораздо лучше, чем извиняться за то, чего ты не делала.

- Ада, мне кажется тебе стоит сходить к Мадам Помфри - ты сегодня странная, - оглядев подругу с головы до ног, подытожила Эванс, покамест мысленно складывала воедино все её поступки за день.

- Я всегда странная. - отмахнулась Эддисон, отстранённо встретив взгляд изумрудной зелени глаз. - Если не забыла - я сумасшедшая.

- Я побеспокоилась о тебе...- снова готова была вспыхнуть Эванс, как взгляд Аннабель, которой уж сильно приелась роль безмолвного посредника, буквально пригвоздил её к месту - острый, отточенный, предупреждающий, он по волшебству заставил её замолчать. Она не понимала, что это, будто есть какая-то школа, где обучают искусству смотреть именно так. - Ясно.

На самом деле, этот разговор себя изжил ещё на моменте, когда они начали кидать друг в друга слова, окрашенные далеко не в самые доброжелательные оттенки. И пассивная агрессия уже напрочь поселилась в воздухе, потому двум рыжим ведьмам лучше было не находиться рядом, то есть, либо разойтись, либо разругаться в пух и прах. Адару останавливало то, что это был не кто-то, не Северус, а именно Лили, тот человек, что был с ней наиболее близок. Лили же останавливала осаждающая её Пруэтт, из-за которой и пришлось отступить, то есть, уйти.

Но, стоило ей только с громким вдохом подняться с места и взять свою сумку - а особенно возмутило то, что Хейли на неё даже не посмотрела, - как из одного из стеллажей вышли Мародёры. Только их ей не хватало, в частности, Джеймса.

- Лили, и ты тут! - приветливо улыбнулся он, даже небрежно помахал рукой, будто встреча их была чем-то естественным.

- А где мне ещё быть, Поттер? - раздражённый вздох сорвался с уст гриффиндорки. - Или мне и в библиотеку нельзя ходить, потому что твоя великая персона её посетила?

- Я не...

- Иди к Мордреду, Поттер! И, желательно, не возвращайся.Надеюсь, тебя там гриндиллоу утопят.

Не успел Джеймс и слова сказать, как разъярённая Эванс стремительно пронеслась мимо него, хорошенько задев плечом, а он остался смотреть ей вслед с приоткрытым от удивления ртом, в котором так и не зародился ответ.

- Что это с ней? - шокированный Римус не мог поверить, чтобы его Лили, нежная и добрая Лили, так себя вела.

- Наш герой-любовник её достал! - тряхнул друга по плечу Сириус, забавляясь с увиденного.

- А по-моему наша львица повздорила со змеюкой и с вороной. - тихо изрёк Питер, усмехнувшись и посмотрев в сторону девочек, правда, надеялся, что останется неуслышанным.

- Не знаю, что с ней, но я, кажется, заново влюбился...- точно завороженный, промолвил Джеймс.

А вот его услышали хорошо. Даже слишком, потому как стоял он совсем рядом со столом.

Адара вскинула голову, воззрившись на Джеймса, точно на прокажённого, по ошибке Судьбы забредшего в чужой мир. Что-то в её глазах вспыхнуло. Нет, не ревность. Нечто иное. Гнев. Острая, унизительная обида за то, как он с ней обошёлся.

Проблема была вовсе не в её чувствах - с ними она ещё как-то могла разобраться, привыкла к этому. Проблема была в том, что он ей ничего не объяснил. Он использовал её, чтобы сблизиться с её лучшей подругой, но даже после этого предпочёл молчать, нежели честно признаться. Он разыграл её. Жёстко. Резко. Не жалея. Показал ей, что не умеет дружить. Да, розыгрыш придумал Сириус, но тот её брат, и он - тема отдельная, полная мрака и затрагивающая душевные раны. Поттер же её растоптал. Он посторонний.

И вся, так называемая, «влюблённость» Адары, за которую она укорит себя ещё не раз, была не по отношению к Джеймсу, нет. Она увидела его пару хороших качеств, которые, как оказалось, были фальшивыми, а она ошибочно приняла их за нечто цельнок, и по странной, которую она сама ещё не поняла, причине, придумала себе образ в голове. А по факту этого образа никогда не существовало в реальности. Просто... Будто бы с самого начала между ними было «притяжение», как она ощущала. Лишь потом, когда разбилась об скалы жёсткой действительности, осознала, что всё, что она питала к Джеймсу, она питала не к Джеймсу. Это был образ. Почему он сразу всплыл в её голове - непонятно. Сейчас в это вникать совершенно не хотелось, но она обязательно в этом покопается.

- Как ты себя чувствуешь?

Неужели? Неужели кто-то наконец задал такой простой, до ужаса примитивный, но безумно ей необходимый вопрос? За столько дней Аннабель, пожалуй, была единственным человеком, кто спросил это у неё. И как будто бы спасла, показав, что нужно держаться, быть сильной, чтобы не упасть. Удивительно. Неожиданно. Странно. Ещё и смотрела на неё так... понимающе... В её взгляде не было жалости совершенно, но и жёсткость в нём отсутствовала. Было лишь понимание - не такое, что основано на личном опыте, а понимание души, спокойное, безмолвное проникновение чувствами человека, и лёгкое, едва заметное внешнее беспокойство.

- Ужасно. - единственное, что она смогла вымолвить, дабы описать своё состояние, даже несмотря на то, что вообще-то очень приятно было от такого вопроса, однако ни сил, ни желания радоваться не было. - Не хочу здесь находиться.

Принявшись собираться, Адара чувствовала, как грудную клетку сковал едкий ком, казалось, выжигающий её изнутри. Последнее, что хотелось делать - натыкаться на них. Только не они. Только не сейчас.

Но, когда Адара направилась к выходу, молясь лишь о том, чтобы спокойно пройти, её окликнули:

- Эй, Эддисон, что, зубки отросли? Бросаешься на зубрилку, хах! Неужто змеиная природа берёт своё?

Ну конечно, когда с ними что-то бывало спокойно? Проигнорировать - означало сбежать, признать собственную слабость и обнажить её на всеобщее обозрение под насмешки этих двоих.

Она что - сбежит? Как никчёмная девчонка?

Чёрта с два.

Скорее, мир перевернётся, нежно она ещё раз даст слабину, по крайней мере, им.

Впившись короткими ногтями в ладони, Блэк вздохнула. Раз уж решила, пути назад нет, а потому она развернулась.

- Берёт, Блэк. - в какой-то мере ей на руку сейчас играла её отрешённость, потому как выражение лица оставалось невозмутимым, таким... пустым. - Змеи есть змеи, кусаться они умеют.

Изогнув бровь, Сириус усмехнулся. Сделал несколько шагов, встав прямо перед ней. Он был выше - гораздо выше. Ирония природы, не иначе: говорят, девочки взрослеют быстрее. Но, очевидно, к Блэкам это правило не применялось. Всё наоборот.

Адара в долгу не осталась. Приподняла подбородок и отразила его жест, точь-в-точь до миллиметра, изогнув правую бровь. Даже, если он и удивился, виду не подал. Следом за ним перед ней оказалась фигура Джеймса, что сунул руки в карманы мантии и смотрел на неё не так нахально, как прежде, однако Адара не спешила обманываться этим показным спокойствием.

- Бэмби, скажи, ты, что, обиделась на меня? Ну не нравишься мне ты - я же в этом не виноват!

- Ты издеваешься?! - резко воскликнула Адара, окончательно плевав на все правила приличия, и лицо её уже потеряло всякую тень невозмутимости. Теперь на нём читался гнев. Острый. Настоящий. Который она всё ещё старалась сдерживать. - Ты дебил? Причём тут вообще это?! Хотя кому я говорю... хах... Прочь с дороги!

Она попыталась пройти, но Джеймс резко перехватил её за левое запястье. Не сильно, конечно, но резко. Слишком резко.

- Ты больной?!... Руку свою убери!

- Бэмби, послушай, то, что так случилось... Так просто случилось. Да, ты узнала, что мне нравится Лили, - сбивчиво принялся тараторить он, уставившись куда угодно, но только не в глаза. Вот только... На кой прок ему это? В то, что он чувствовал вину, верилось с трудом, а точнее, вообще не верилось. - Да, Сириус тебя обманул, но это не повод вести себя перед моей мамой так, будто ты - главная жертва!

Адара вскинула брови, на мгновение замерев от такого вывода.

- Жертва? - лелейным тоном переспросила она, чувствуя, как начинает закипать, как всё, что она в себе давила в последние часы, теперь поднимались наружу. - Правда что ли? А кто тогда главная жертва? Ты? А, знаешь, что, Джеймс...

Удар.

До этого сжатый до неумолимой белизны кулак встретился с челюстью Поттера.

Движение резкое, почти неконтролируемое, но совершённое со всей дури заставило, который такого разворота событий явно не ожидал. Отшатнулся на пару шагов от неожиданности и, похоже, его понесло, поскольку, совершив ещё несколько неровных шагов, он смог упереться ладонями в стол.

-...катись-ка ты к чёрту!

Фраза былп брошена резко, импульсивно и совершенно необдуманно.

Уже окончательно развернувшись, она последовала из библиотеки прочь. Ни крики Мадам Пинс, ни собравшаяся мелкая кучка младшекурсников - единственные, кто помимо них решил провести этот вечер в библиотеке - её не волновали. Слишком поздно. Всё было уже совершенно и оставалось только идти с гордо поднятым подбородком и безумно ноющими костяшками пальцев, которые, кажется, уже начинали кровоточить. Наказания не избежать, но едва ли это её напрягало. Наоборот, было... Спокойно. Впервые за долгое время на душе было хорошо.

***Серые будни Андромеды проходили весьма скудно с тех самых пор, как родные мать и отец буквально затащили её под оковы брака, заключив её в вечные цепи страданий, что с каждым днём всё сильнее впивались в сознание, лишая её ощущения свободы и оставляя лишь глухое, непрекращающееся чувство обречённости. Надежды нет. Спасения нет. Всё уже свершилось. И, нет, речь шла совсем не о решении родителей, речь шла о куда более глубоком и безвозвратном факте. О кандалах ощущаемых почти физически. О помолвке.

И, возможно, будь всё куда проще, как у маглов, Андромеда бы так не убивалась, но помолвка в магическом мире, в мире древних Родов значила нечто неизмеримо большее, чем простая устная договорённость, и потому воспринималась не как формальность, а как акт окончательного и бесповоротного соединения двух линий крови, двух Домов, двух судеб, которые с этого момента переставали принадлежать самим себе.

Sanguis de sanguine, caro de carneКровь от крови, плоть от плоти.

И, как это было заведено испокон веков, любая договорённость, а тем более если речь заходила о создании союза, что должен был пережить поколения, скреплялась не словами - кровью. Магией. Лишь тогда гарантированно всё. Договор является нерушимой клятвой, которую отцы дают друг другу не как люди, а как хранители, несущие в себе будущее своих фамилий. Вот и её отец поклялся - не аллегорически, не символически, а буквально, как принято в их мире, фактически продав дочь ради выгодного союза, который, возможно, и казался рациональным с точки зрения холодных расчётов, но всё же оставался для неё личной, внутренней катастрофой, потрясающей разум и душу. Хотя, казалось бы, о какой выгоде могла идти речь, когда избранник с невестой обращается неуважительно? И если сама мысль о подобном соединении должна была бы, по логике вещей, вызывать сомнения, едва ли это могло остановить Сигнуса Блэка.

Вслед за мыслями с девичьих уст сорвался горький хмык, пронизанный всей недосказанностью, что одолевала ведьму в последние недели, нарастая тяжёлыми, удушающими слоями. Она стояла на Астрономической башне под колыханиями ветра, что неумолио бился о каменные стены и скользил сквозь открытое пространство, проникая под дорогую мантию изумрудного цвета, заставляя ткань едва заметно колыхаться и касаясь кожи холодным прикосновением. Ведьма с глазами, подобно самому густому туману, что сейчас окутывал небо плотной, непроглядной дымкой и, вместе с тем, свежестью, вглядывалась вдаль излишне спокойно: в её взоре не было тревожности, не было гнева, страха или печали, лишь безропотное принятие заслоняло дымчатые очи.

Как удивительно и иронично. А ведь когда-то Андромеда была, так называемой, папиной дочкой. Да, Сигнус никогда не был идеальным отцом, но он был. Был тем, к кому она, будучи маленькой девятилетней девочкой, могла сесть на колени, жалуясь на учителя испанского, который заставлял её снова и снова повторять одни и те же слова до тех пор, пока они не начинали звучать в её голове на уровне автоматизма; могла упросить отвести в конюшню, дабы поглядеть на нового жеребца, и, быть может, даже погладить. Именно ему она жаловалась на строгую, обдающую своим холодом в ответ на любые непослушания, мать, чьё присутствие ощущалось всегда как нечто отстранённое, как ледяная структура красивой статуи. А ей, в свою очередь, как ни странно, одной из трёх сестёр, доставалось отцовского внимания больше всего. Со старшей дочерью отношения Сигнуса не сложились, Беллатриса всегда млела перед Вальбургой и Орионом, покамест он сам смотрел на неё с какой-то странной, непонятной для Андромеды, печалью. Нарцисса же, казалось, была только маминой дочкой - та же внешность, те же черты, характер, изящность, а для Сигнуса она была последней попыткой, третьим «не сыном», что является довольно аккуратной темой в их семье и, наверное, причиной возникновения той холодной стены, что ни разу не оттаяла за годы их брака.

А что теперь? А теперь он тот, кто, совершенно не поколебавшись, отдал дочь в лапы хищнику. А Андромеда не умоляла. Не стала так унижаться, да и толку бы это не принесло. И пусть, она всё ещё его любит, пусть он является её отцом, она понимала Беллатрису, которая испытывала к тому презрение, отдавая предпочтение дяде Ориону. Тот заботился о каждом члене семьи, о них всех. Вот только, как то ни прискорбно, он не помощник в этом деле. Жениха выбирали родители - это право он оставил за ними. И не согласиться у него причин не оставалось - уважаемая богатая семья, входящая в список «Священных двадцати восьми», молодой наследник, хорошие связи, что гарантировали его племяннице место под солнцем. И ведь не скажешь ему «не хочу». Не те слова, что можно говорить главе Рода. Не им. Однако она знала, кто мог бы. Была одна персона, кою дядя Орион послушал бы вне сомнений, но вот незадача - она мертва.

Да и он не тот человек, кто Андромеде был наиболее близок. Если кто и играл в её жизни хоть какую-то роль отца, так это дядя Альфард. Его общество всегда было ей приятно, но оно воспринималось иначе. Он всё ещё оставался чистокровным магом. Блэком как внешне, так и характером - статным, высоким и харизматичным, скупым на чувства, как ни странно. Однако чем-то он всё же отличался. Он всегда был окутан некой вуалью неизвестности. Его любовь к маглам, будто делала его другим человеком. И сколько Андромеда себя помнила, он всегда одаривал своих племянников особым вниманием. Появлялся, правда, редко - только по праздникам, зато уж очень любил он собирать их вместе и рассказывать всякие истории.

Да, он определённо любил всех, но Сириуса, Регулуса и Адару, наверное, всё же чуточку больше, по крайней мере, в детстве, поскольку те были детьми его сестры, с коей у него отношения, всё же, несколько иные, чем с остальной семьёй. Они терпеть друг друга не могли, но при этом... Они всё ещё оставались братом и сестрой. Даже после «изгнания» Альфарда из Рода, произошедшее незадолго до смерти Поллукса, который так-то и сделал это, из-за того, что с сыном разругался в пух и прах. Андромеда не помнила причины, да и навряд ли она её знала. Но трепетная любовь дяди к детям сестры не закрывала в его сердце путь другим племянникам. Да и, быть может, причина этой любви была гораздо глубже и в то же время проще - Беллатриса всегда была такой гордой, приверженной семейным идеалам, хотела угодить взрослым; Нарцисса была, всё же, маминой копией, слушалась её во всём, а та нелестно высказывалась об Альфарде. Вот и получается, что нисколь не стыдились его лишь Андромеда и Сириус, а Регулус... Он определённо любил дядю, но взросление берёт своё. И, если до смерти Адары они жили вполне себе беззаботно, то после... Что-то изменилось, сломалось в них всех. Дало трещину в сердцах. Она ведь была ребёнком, которому предстояло вырасти, встретить жизнь, первые подростковые заскоки и капризы, которые она, непременно, бы устраивала отцу и любимому дядюшке. Однако поздно. Всё улетучилось.

Задумавшись о покойной кузине, Андромеда ощутила лёгкое покалывание в глазах - неизвестно то ли от ветра, то ли от печали, которая сейчас едва ли ощущалась, как и все чувства в последнее время - с того мгновения, как на её палец надели кольцо, вызвавшее в ней приступ удушения, а из палочки Лорда Паркинсона потянулись нити, обвязавшие её руки с Арнольдом, чтобы в следующее мгновение те рассеялись, оставив за собой ужасное ощущение и осознание того, что теперь Андромеда принадлежит не себе и даже не родителям, а совершенно чужому, вызывающему в ней отвращение человеку. Да, чувства приглушились. Осталась только пустота. И уже не существовало довольно ухмыляющегося Арнольда, оставившего сухой поцелуй на костяшках пальцев, ощущавшийся, как могильный холод, как присутствие дементора - поглощающее, опустошающее, будто девушка находилась в трансе.

А дядя Альфард... Он не успел. Иль сама Андромеда не успела? Написала ему письмо в момент, когда он находился где-то в Испании и, похоже, зеркало своё с собой не взял. Быть может, он, всё же, узнал о помолвке, когда было слишком поздно. Или не узнал... Но было ли это сейчас важно? Совершенно нет. Важно то, что она - Андромеда Блэк, по правилам Магии принадлежит мужчине, коего даже язык не поворачивается так назвать.

И, вот, смотря на серебристый туман, она, будучи обречённой, вдруг возжелала его потрогать, пощупать, стать птицей и улететь - туда, где нет правил, обязательств, туда, где спокойно. И шанс был. Прямо сейчас она стояла на вершине башни, в любой момент способная спрыгнуть с невообразимой высоты. Будет ли больно? Разобьётся ли она? Умрёт? Но Блэки не умирают. Уж точно не так. Если и погибнуть, то с честью и достоинством - выпить яд. Но тогда она не станет свободной, а лишь ещё более заточённой в собственных страхах. А как же Адара? Она ведь освободилась? Дети, к огромному сожалению или счастью, в Роду не остаются, они уходят вместе со всеми и магия их тоже... не остаётся. Уходит в землю, пророча наполнить собой мир.

Заворожённая красотой тумана, Блэк вдыхала в лёгкие чистый воздух. Сейчас она здесь. Ей семнадцать. А что потом? А потом она не успеет оглянуться, как пролетят десять месяцев с невероятной скоростью и она выпустится. И тогда всё будет зависеть от неё.

Шаги, послышавшие в следующую секунду, известили её о том, что она не одна. Можно было обернуться. Но она не стала. И без того всё было ясно. Она узнала - это лёгкое перебирание ногами само собой всём сказало. Да и кого же ещё она могла ждать в такой час?

- Меда, привет, - звонко чмокнув возлюбленную в щёку, Тед Тонкс, чьё лицо сияло, точно майский день, поспешил развернуть её к себе и радостно заключить в объятия.

Она не улыбнулась. И не обняла в ответ. Не смогла. Просто осталась стоять, вдыхая запах мёда и полевых трав, от которого уже успела отвыкнуть, пока его тёплые руки нежными движениями блуждали по её спине.

Сырость её совершенно не беспокоила, не беспокоило и то, что сама она озябла, а её руки были холодными, подобно льду, но когда для Блэков это было проблемой? Каштановые кудри - тёмные, точно кора вишнёвого дерева, слегка промокшие, ниспадали по спине, даже давая некий отдых голове. Всё же, не каждый день можно позволить себе откинуть идеи с причёсками, где шпильки безжалостно впивались в кожу. И, невзирая на всю свою свободолюбивую натуру, Андромеда это любила. Любила замысловатые тугие причёски, любила шикарные банты, драгоценности, дорогие наряды, которые сопровождали её на протяжении всей сознательной и бессознательной жизни. Она любила роскошь и не готова была с ней расставаться.

Видно, почуяв неладное, Тонкс нехотя отстранился. Встав перед ней, он обвил её лицо руками, дабы заглянуть в глаза, в коих читался блеск неясности. Она смотрела на него искренне, но как-то приглушённо,а по бытию её взгляд не такой.

- Ты в порядке? Выглядишь...бледнее обычного.

Хотелось бы ему сказать «отстойно», но он промолчал, решив, что это будет уж очень грубо сказано. Но вместо прежних звёздных искр в глубине её глаз плескались лишь отголоски, будто случилось что-то такое ужасающее, что заставило его благоверную потухнуть.

Андромеда же с поразительным спокойствием сохраняла гордую осанку, что, казалось, сопровождала её всегда, куда бы она не пошла. И теперь взор серебристых глаз скользил по такому простому, уже успевшемуся полюбиться лицу. Обычные черты, совсем не аристократические, не скульптурные, но именно они и делали его интересным человеком. Блэк вполне могла назвать его симпатичным: светлая кожа без веснушек и родинок, русые волосы и светло-карие, как поле в закате, глаза да и роста они были одного при всём том, что девушка была далеко не низкой - неудивительно, ведь гены Блэков к этому и располагают. Вместе с красотой она унаследовала и высокий рост, как и её сёстры.

- В порядке? Едва ли это можно назвать так. - усмешка, лишённая и капли веселья, сквозившая отстранённым тоном, вновь сорвалась с прекрасных уст, дабы затем раздался отрешённый вздох, заставивший Тонкса всерьёз забеспокоиться её состоянием.

- Что случилось?

Как же не к месту это было сказано. Не здесь и не сейчас. Андромеда предвидела такой вопрос, да только не смогла найти на него ясный ответ. Как объяснить, что над её сердцем измываются родные люди? Что его роняют и втаптывают в землю родные мать и отец. Навряд ли это поймёт тот, кто рос в среде иной: там, где неведомо о древних традициях, где нет даже малого представления о магии, не говоря уже о высшем сословии? Что ж, с чего-то начинать да нужно.

- Я обручена.

Фраза повисла в воздухе, пропитанном прохладой утра и сыростью густого тумана, захватившего в свои объятия могучий замок, резко и незамедлительно, подобно удару хлеста. Андромеда не утратила должного спокойствия, лишь продолжая смотреть на Тонкса из под густых ресниц, но в глазах мелькнула паника, мгновенно - всего на миг, дабы тут же угаснуть в тумане глубоких омутов.

И, всё же, он заметил, уловил. Вот только осмыслил не сразу, внимательно присмотревшись, дабы понять. Понять, о чём вообще его девушка толкует, унесённая глубоко в свои печали, что лишь придавали ещё большей красоты её прекрасному бледному лицу. Так она была похожа на цветок, на который ниспадал лунный свет - поистине уникальное зрелище. Но, как гораздо больше ночи он любил день, так и Андромеду он хотел видеть улыбающейся, чтобы глаза её светились, а она становилась похожа на утренний рассвет, до которого осталось ждать не так долго, и что, будто чувствуя её настроение, решил скрыться за густой серой пеленой.

- Подожди... Как это «обручена»? - он пустил нервный смешок, спустив тёплые руки на её плечи. Осознание ещё не пришло. Рано. - В смысле... Окольцована? Милая, я не понимаю.

Блэк не ответила. Уголки её губ печально дрогнули, а глаза, казалось, ещё больше помрачнели - то была потухшая надежда. Собственно говоря, чего она ожидала?

- В смысле: я стала чужой невестой, Тед. - приложив все усилия на то, чтобы дыхание не сбилось, промолвила максимально отрешённо Блэк и тон её звучал излишне жёстко. - В августе состоялась помолвка, а следующим летом... После выпуска из Хогвартса...должна состояться свадьба.

- Какая свадьба? О чём ты, Меда? - окончательно переставший понимать суть разговора, Тонкс безнадёжно хватал её за плечи, едва не тряся, дабы убедиться в реальности происходящего, ведь всё звучало так нелепо, ненастояще, что отказывалось усваиваться в сознании. Ро что больше всего сбивало с толку - так это состояние Андромеды, которая не проронила ни слезинки, не издала ни единого звука, что свидетельствовал бы о гневе, злости, да о чём угодно; она была подобно трупу - холодная, отрешённая и, что самое страшное, мёртвая. - Ты меня разыгрываешь?

- А о чём ты хочешь услышать Тед?... - девушка, постепенно теряющая остатки ледяного забытия, по ощущениям походившего на мёртвый сон, удушающий своим безмолвием, воззрилась на него иначе - измученно. Душа её пребывала в бездонном безмолвии, точно под тяжёлым дождём, что ещё не пролился. - Я говорю, что меня выдают замуж! О каком розыгрыше во имя Салазара может идти речь?!

И вот уже её выражение лица более не было спокойным. Иллюзия сорвалась. И пусть она не пустила ни слезинки, дремота постепенно спадала. Как можно было сохранять самообладание, когда человек, коего она подпустила к себе до уровня духовной близости, задаёт глупые вопросы, вместо того, чтобы действовать? О, да, по мнению Блэк его расспросы были глупыми, ничтожными и ещё больше уничтожающими, когда она уже находится в состоянии безысходности, надеясь хоть на какой-то знак, хотя бы малейший намёк.

Стоило только осознанию того, что возлюбленная говорит вполне серьёзно, посетить Тонкса, его руки медленно соскользнули с девичьих плеч, окутанных мантией, выполненной из дорогой ткани. В попытках переварить информацию, он запустил руки в волосы, оттянув короткие пряди.

Неужели всё? Конец их истории? Иначе, как объяснить факт того, что его Меда выходит замуж и не за него?

Ведомый порывом надежд, он в мгновение коснулся холодной, почти ледяной, руки старосты Слизерина, отчего из-за контраста температур по коже пробежал колючий холодок.

- Где кольцо?

- Я не ношу кольцо этого ублюдка. - отрезала Андромеда со всей ей свойственной, но не для Теда, жёсткостью в голосе. - И не буду.

- Так разорви помолвку, Меда. Зачем ты вообще на неё пошла? - явно недоумевая с выходок девушки, Тед вновь вернул руки на её плечи.

Разорви. Так просто. Будто нет никаких обязательств, нет магии, нет приказов и семьи.

Флэшбэк.

Вечер безмолвно опустился на улицы города. Японские анемоны, расцветшие в старой части Саутгемптона, насытили морской воздух густым, едва уловимым ароматом, сплетённым с лёгким, холодным ветром, что доносил до них запах мокрого камня и влажной растительности с близлежащих склонов, где городская суета отступила, уступая место сумрачной тишине. Лёгкая рябь на воде тихо билась о камни у береговой линии, напоминая о последних деньках лета и приближении холодной, красочной осени.

Каменная ограда, протянувшаяся вдоль берега, вычерчивала тонкую границу между сушей и морской бездной. За ней тёмная гладь воды, лежавшая едва подвижной массой, отражала последние проблески заката, что бесследно гасли в синей глубине. Здесь, в месте, не скрытом из виду у маглов, расположилось монументальное здание, встроенное в ряд старых фасадов, но заметно из них выбивающееся собственным предназначением, архитектурной точностью.

Фасад, выполненный из тёмного кирпича, не выбивался из общего облика, придавая ему уникальную глубину. Высокие окна в тяжёлых рамах отражали угасающий свет, выделяя некое благородство. Вход подчёркивала массивная каменная лестница, ведущая к двери с тонкой резьбой, будто кричащей о том, что простые люди сюда не попадают.

И перед этим самым зданием Андромеда стояла неподвижно, не колеблясь — всё ей было нипочём: ветер, треплющий причёску, холод, бравший до костей, и от которого вовсе не спасал лёгкий плащ кофейного оттенка, ни даже тот факт, что её едва ли не насильно отправили на свидание с, так называемым, женихом, хотя, впрочем, здесь уже нельзя было говорить о чистом принуждении, ведь она и сама желала прийти: уж больно интригующим, слишком продуманным оказалось предложение договориться, изложенное в письме Паркинсона, отправленном лично ей. Помолвка уже совершилась, но ещё ничего не поздно исправить.

Сделав глубокий вдох, дабы собраться с мыслями, она всё же двинулась вперёд и позволила себе войти в ту массивную дверь. Стоило её каблукам переступить порог, девушку тут же едва ли не ослепил яркий свет коридора, что был сравним с сильнейшим Люмосом, так, что даже пришлось сощуриться. Зато в следующий миг перед её взором предстал мужчина зрелых лет, склонившийся в вежливом полупоклоне, как требовали того правила поведения со знатью.

— Добро пожаловать, мадмуазель…— он изобразил некий дирижёрский жест рукой, нарочито протягивая последнее слово.

— Блэк. — бросила она почти дежурно,окинув управляющего беглым взглядом. — У меня назначена встреча с мистером Паркинсоном.

Тон, как тому и подобало, сквозил холодным высокомерием, даже при том, что ведьма жутко нервничала, едва сдерживая подступающую дрожь. На самом деле ей не хотелось всего этого — ни ресторана, ни встречи, ни этих вынужденных бесед; ей хотелось иного: нет, она почти молилась, чтобы эта помолвка была отменена. Дядя Альфард исчез на неопределённый срок — что, впрочем, было для него вполне свойственно, — но обычно он делал это после встречи с племянниками на летних каникулах, а сейчас… Мерлин знает, куда он отправился, и найдётся он лишь тогда, когда сам того пожелает — весьма несвоевременный «отпуск». Потому Андромеда и не оставляла надежд уладить возникшую проблему сама, верила, что ей это вполне по силам, ведь не может же этот Арнольд быть настолько глупым. Никто не хочет себе проблемных жён. Не в их обществе. О, а Блэк пророчила стать именно такой — самой неудобной, самой невыносимой, такой, какую он себе и представить не мог.

Убранство, оформленное в золоте, не вызывало вопросов: высокие потолки, яркие хрустальные люстры, чёрный ковёр, за который, вне всякого сомнения, отдали немало галеонов — пафосно, роскошно, демонстративно. Но, насмотревшись за свои годы заведений самого разного уровня — от мала до велика, Блэк давно сформировала собственное мнение, свой, достаточно строгий вкус. И, хотя в этом ресторане без вывески ей бывать прежде не приходилось, он уже сейчас производил на неё не лучшее впечатление. И, хоть в этом ресторане без вывески, ей прежде не приходилось бывать, он уже производил на неё не очень хорошее впечатление. Судя по одному лишь коридору, она могла с уверенностью заявить, что перед ней — дорогая, но всё же безвкусица, как бы ни старались её скрыть позолотой и дорогими деталями. Ещё и место такое выбрал. И, увидь это её тётушка Вальбурга, сказала, или, хотя бы подумалабы, тоже самое — в этом сомнений не было.

Позволив портье, прибегнувшему к волшебной палочке, снять с себя плащ, девушка поправила уложенные кудри, а затем, крепче сжав небольшую чёрную сумочку из кожи, последовала за управляющим, не теряя маски врождённого высокомерия. Каждый шаг отзывался тяжестью в груди, каждый стук каблуков сбивал дыхание. Как бы Андромеда не старалась себя успокоить тем, что всё будет под контролем, тревога в ней росла всё больше. Ещё бы, в прошлую их встречу Паркинсон осмелился дерзить ей, на этот раз она так с собой разговаривать не позволит.

И вот, не теряя гордости в походке, она завидела суженного, коего таким считать не хотела. Не хотела и не собиралась — это она показала ему ещё с самого начала. Да и чего греха таить: она была так рада и одновременно горда, когда Сириус, всего лишь тринадцатилетний подросток, ударил этого окаянного. Он заступился за неё. Это не могло не придать уверенности в том, что она не одна, в том, что с ней при случае будет бороться и семья — или хотя бы её часть.

Арнольд, в свою очередь, при виде будущей невесты нисколько не воодушевился, однако встал, как того велел этикет.

Раз.

Два.

Три.

Остановившись у стола, Блэк сдержанно кивнула Паркинсону, что оставил приветственный поцелуй на костяшках её пальцев сквозь кожу перчаток — благо те были на ней, — в ином случае она бы не стала сдерживаться, скривилась бы в гримасе отвращения. Пусть после этого разговора, их пути более никогда не пересекутся, однако и про этикет не стоило забывать. Это ничего не значит — всего лишь простой жест, знак вежливости.

— Рад видеть тебя, Андромеда, — Паркинсон, облачённый в тёмно-синий смокинг, задвинул за девушкой стул, а затем вернулся на место за круглым, изящно сервированным столом.

«Не могу сказать того же…» — едва не слетело с её уст. Благо, она вовремя себя остановила, прикусив язык и ответив лишь учтивой улыбкой. Всё в её поведении должно было оставаться выверенным, безукоризненным — пока она ведёт переговоры с тем, кого маглы назвали бы посланником Люцифера. Мало ли — передумает ещё, если она выведет его из себя. Сложно было быть паинькой, однако не невозможно.

Голубые глаза прошлись по ней пронизывающим с ног до головы взглядом, в котором слишком явно читалось неодобрение. И Блэк хорошо догадывалась, чем оно могло быть вызвано, но виду не подала, лишь поправив декольте атласной рубашки, позволив тщательнее разглядеть маленький рубин каплевидной формы на чёрной ленте, что изящно подчёркивала ключицы.

Не успел он открыть рот, как стол, украшенный белоснежной скатертью, заполнили различные яства: ягнёнок с травами, ростбиф слабой прожарки, морской язык в сливочном соусе и устрицы, поданные на льду; дополнением ко всему стало густо-красное, почти тёмное вино, мерцающее в прозрачном графине.

— Ты сделал заказ, не дождавшись меня? — Андромеде стоило заметного усилия, чтобы не выдать удивления: ни голосом, ни выражением лица. Всё же умение держать себя в руках больше по её части, однако ситуация её поразила до вымораживания и одновременно насторожила.

— Всё так. Удалось мне тебя поразить, не так ли? — ухмылка змея-искусителя очертила лицо — не только ничем не примечательное, но и начинающее вызывать у ведьмы глухую, нарастающую неприязнь.

О, ему действительно это удалось. Вот только не в том смысле, на который он, вероятно, рассчитывал. Для любой уважающей себя девушки, независимо от того, где она воспитывалась, всегда в приоритете будут мужчины, ставящие её интересы достаточно высоко, а уж для Андромеды, он должен был ставить их не просто высоко, а куда выше своих. Арнольд же в очередной раз доказал, что он ей не пара.

Да и о какой еде может идти речь, когда решается важный и, увы, столь неудачно поставленный вопрос о браке? А при виде выбранных женихом блюд, Блэк едва не выворачивало — те ей были отвратительны. До чего же надо постараться, чтобы произвести такое впечатление на свою без пяти минут невесту? Впрочем, не для этого она сюда пришла; да и Арнольд, ей казалось, делал всё это намеренно, возможно, не желая этого брака так же, как и она, сколь бы уверенно ни утверждал обратное. Но разбираться в его мыслях Андромеда не собиралась.

Стоило ей окинуть тарелки взглядом, полным холодной брезгливости, девушка хмыкнула. К вину она не собиралась притрагиваться вовсе.

— Что? Неужто и вправду очарована моими ухаживаниями? — по всей видимости, истолковав её реакцию в угодном себе ключе, самодовольно протянул Паркинсон. — Честно признаюсь, иного я и не ожидал. Всё же, ужин безупречен, как и место — море покорило твоё сердце, Андромеда? Иль это сделал я?

— Ничто из вышеперечисленного. Ужин скудный и пока я испытываю лишь скуку. Что касается места… неудачно. Не выношу моря.

Прекрасного настроения Арнольда семнадцатилетняя слизеринка не разделяла, о чём ясно дала ему понять, осмелившись раскритиковать его по полной, да и не без собственного хитрого умысла оттолкнуть его от себя. Завидев каким скверным характером обладает его невеста, он тут же передумает жениться — сомнений не было. Гордо вздёрнув подбородок, девушка для пущей убедительности позволила себе скучающе вздохнуть, словно одно лишь её присутствие здесь было ей в тягость — что, по сути, было недалеко от истины, с единственной оговоркой: если это приведёт к разрыву помолвки, она была готова зайти куда дальше.

— Печально, — равнодушно кивнул Паркинсон, будто бы принимая своё поражение. — Возможно, поживи мы с тобой в браке, я бы лучше узнал твои интересы.

— Не стоит забивать себе голову попусту, Мы не будем в браке, Арнольд.

— Как же ты в этом уверена…— протянул он, вновь возвращая себе прежний, почти самодовольный настрой, и с деланным интересом склонил голову. — Осторожнее, милая: мало ли, как всё обернётся. Не успеешь оглянуться — и уже рядом со мной, рождаешь моего ребёнка.

— Соблюдай субординацию. — надменно возвысила голос Блэк, напрягшись.

Сдерживалась из последних сил, чтобы не прибегнуть к палочке и не проклясть парня так, что ему ползти придётся. Она могла. Правда, наивно так полагала, что её теоретических знаний и магии вкупе с отсутствием практики сработает, совсем не учитывая, что Паркинсон, будучи старшим наследником, да и взрослее её на несколько лет, не сможет ей противостоять. А зря. Она лишь школьница, он же — маг, за чьими плечами опыт весомый.

— И вот, что ещё: ты не любишь море, а как примечательно, что твоя кузина утонула в нём двенадцать лет назад. Что это? Детская травма даёт о себе знать? — как бы между делом, протянул Арнольд, отправляя в рот кусочек кровавого мяса.

Резко воззрившись на него, Андромеда верно подумала, что ослышалась.  Нет — от этого ублюдка она была готова услышать многое, но не это. Не личное. Он затронул семью. И, что было хуже всего, — попал в самую суть. А он узнал. Или догадался. Сказал это почти небрежно, будто бы вскользь — и именно этим задел сильнее, чем мог бы любым прямым выпадом: задел тонко, точно, болезненно, так, что отторжение прокатилось по телу до самых кончиков пальцев. Он озвучил то, что скребло её много лет. Детская травма. Показатель того, что жизнь несправедлива. Сколько бы времени ни прошло, боль не уходила. Стихала, да, но не исчезала, часто возвращаясь, чтобы накрыть с пущей силой. Так глупо. Один случай. Просто не доглядели — и вот уже её нет.

— В последний раз предупреждаю: следи за тем, что говоришь, — прошипела Андромеда, не позволяя слезам даже приблизиться. — Переходи к сути. Я пришла не для того, чтобы вести с тобой душевные беседы. Ты обещал расторгнуть договор наших семей. Так говори: чего ты хочешь?

— Понимаешь, Андромеда, дело вовсе не в том, чтобы помешать нашему союзу… — сложив руки, излишне мягко, почти слащаво проговорил маг. — Я позвал тебя не для этого. Вопрос в другом — в том, как именно ты будешь вести себя в нём.

Ему приносило особое удовольствие смотреть, как начинает девушка вскипать. Такая гордая, высокомерная и строптивая — оттого и интереснее её сломать. Ни одна тихая француженка не могла её превзойти. Заглядывался он порой на дам других — хищных, опасных, с демоническими наклонностями, как её сестра.

Да вот беда — те ему не по зубам. Страшно представить, что было бы, достанься ему Беллатриса. Скорее всего, он скоропостижно скончался бы ещё до свадьбы или во время брачной ночи, а она, заодно бы, и часть наследия Паркинсонов отхряпала, да так и не понесла бы, живя в своё удовольствие. Андромеда так не поступит. Не из страха. Из человечности. Пойти на убийство она не смогла бы, в чём он был беспрекословно убеждён. Такая жена ему и нужна: смелая, важная, кроткая только с ним, а на людях светская львица. И не так важно было, хотела ли она этого, или же нет. Её согласие ему совсем не требовалось.

А вот сломается она от жизни с ним, став тихой и верной жёнушкой, иль продолжит бунтовать — вызывало неподдельный интерес. Говорят женщины Блэк обладают особым шармом, несут в себе стержень, коий не даст трещину даже под гнётами Богов, якобы в них есть сама сила дьявола, которого, как принято было полагать, не существует, потому и жениться на одной из них было для него несказанным везением, так называемый, эксперимент.

— Молчишь, значит… Кстати говоря, не думай, что я не заметил твоей эдакой выходки — ты не приняла моё подношение.

Он скользнул по ней взглядом. Медленно, изучающе, с откровенной бесцеремонностью, которую даже не пытался скрыть. Женственные изгибы её фигуры, пусть и не столь выразительные, как у некоторых, но не дурны — с её происхождением он готов был довольствоваться и этим. И жутко его раздражала эта длинная, не лишённая пышности, чёрная юбка, что скрывала многие достоинства её фигуры, а рубашка из молочного атласа, к его великому сожалению, не давала рассмотреть бюст, весьма интригующий. Раздражало и то, что он не мог отыметь её до свадьбы — традиции не позволяли. Хотя кто ему мешает? Тем более сейчас, когда она так прекрасна, соблазнительна и самое главное — беззащитна.

— У меня предостаточно нарядов, чтобы самой выбирать, что я хочу надеть, и в твоих подачках не нуждаюсь. — огрызнулась Блэк, вздёрнув подбородок. — Не пытайся угадать мои предпочтения, у тебя это не выходит.

Платье, которое прислал Паркинсон было ужасным — от него за километр веяло вульгарностью. Ни одно уважающее себя парижское ателье не создало бы подобного, и потому у неё возникали серьёзные сомнения, что он вообще его заказывал. Куда проще было предположить, что он снял его с какой-нибудь шлюхи. Да, этот вариант был куда правдоподобнее. Как бы мать не настаивала, Андромеда не смогла, да и навряд ли уже сможет надеть подобное — не в её стиле.

Её ответ его позабавил, заставил расплыться в улыбке. В отличие от невесты, что от одного вида еды кривилась, он распробовал все блюда, не упустил шанса и пригубить вино. Смотрел на эту дерзкую принцессу Рода Блэк, будучи не способным насытиться мыслью, что вот уже через год она будет его. Тогда то он и будет распоряжаться ей по праву. Как муж. Жаль было, что в школе она учится ещё. Образование ей ни к чему, всё равно будет сидеть дома и воспитывать их детей, не успеет оглянуться, как сама познает счастье. Его это так приободряло — материнский инстинкт у женщин работал, куда быстрее мозгов.

— Милая Андромеда, красивая Андромеда, запомни одну несомненно важную вещь, которая в будущем тебе очень пригодится, — начал Арнольд, снова пригубив вино. — Чтобы отказываться от моих подарков, у тебя должна иметься более веская причина. И на данный момент я нахожу лишь одну — смерть.

— Что? — Блэк резко поднялась. Этому спектаклю действительно пора было закончиться. Он позвал её не для переговоров, а чтобы поглумиться. Зря она потратила время.

— Сядь. — властным предупреждающим тоном изрёк маг, что, казалось, совсем не напрягся. Лишь выражение лица выдавало его недовольство.

— Найди себе другую жертву. Я ею становиться не намерена.

Развернувшись на высоких каблуках, Андромеда уже было собиралась уйти, да вот только за мгновение чужая рука  схватила её за волосы, потянув на себя. С девичьих уст сорвался вскрик.

Хрупкое, точно хрусталь, терпение Арнольда треснуло, разлетевшись на мелкие осколки.

— Ты в своём уме?! Отпусти меня!

Крик Андромеды разлетелся по залу, а вместе с тем она почувствовала то, что некогда было ей незнакомо. Страх. Животный страх. Точно загнанная в ловушку лань, она брыкалась, пытаясь высвободиться из крепкой хватки Паркинсона, что безжалостно сжимал её руку, таща за собой, точно какую-то безродную девку. Невыносимое унижение. Зрелище не из приятных было прекрасно видно всем присутствующим, вот только никто даже не подумал ей помочь. Просто смотрели. И в ситуации экстренной Андромеда задумалась, куда он её привёл. Ни одно из этих лиц не было ей знакомо. А если он всех подкупил…

— Пусти меня! Если мой отец…

— Твой отец продал тебя, предоставив мне свободу действий. Ему нет до тебя дела, смирись, жёнушка. — на ходу произнёс Арнольд. — А сейчас мы отправимся в моё поместье, где ты станешь моей во всех смыслах этого слова.

Не в его репертуаре ждать. Он поступит так, как поступал всегда: возьмёт то, что хочет. А если это ему не принадлежит — он сделает так, что будет ему принадлежать. Звонкая пощёчина, опалившая щёку лишь раззадорила его. Удар пришёлся сильным для столь хрупкого создания. Откуда только столько сил? Жаль только их не хватит, чтобы его остановить.

Потащил её за локоть, сжимая руку до покраснения так, что наверняка останутся синяки. И помощи ей было ждать не от кого. Неужели всё кончено?

Конец.

Вот только как она сможет отдаться этой твари? Оставалось уповать на чудо, которого не должно было случиться. Да и откуда? Да Блэк, скорее, покончит с собой, нежели действительно позволит себя изнасиловать.

— Я клянусь тебе… Ты пожалеешь! — в глубине глаз оттенка тумана собралась влага, но едва ли она готова была сорваться в слёзы, нет, Андромеда умрёт, но не позволит. Не позволит. — Карма обрушится на тебя!...

— Мечтай, Андромеда, мечтай.

— Подонок!... Отпусти меня!

Сколько бы Андромеда ни плевалась ядом, сколько бы ни вырывалась, всё было тщетно. Ей не спастись. Но неужели Судьба к ней настолько жестока?

— Арнольд Паркинсон. — холодный, словно отточенный льдом тон, замораживающий до костей, рассёк воздух, но для Андромеды он стал надеждой.

Вот оно. Спасение.

Чудо. 

Паркинсон нехотя остановился, стиснув зубы от раздражения. Женщина. Его окликнула женщина. Какая — неизвестно. Однако он понял, уже ощутил, что задуманное ему не совершить. Пришлось обернуться, натянув на лицо самое невозмутимое выражение, на которое был способен.

И Андромеда обернулась. С надеждой в глазах, с таким благоговением, будто сейчас стояла на кону её жизнь, хотя впрочем так и было. От этого зависела её жизнь. Воззрившись на своего спасителя со слезами на глазах, она сначала было даже не узнала его. На адреналине, в панике она всматривалась в безупречное лицо с аристократическими чертами, в голубые глаза и понять не могла. Точно где-то видела. Нет, не на фоне на приёмах, а лично видела. Впрочем, это не так важно было. Такая холодная. Такая собранная. В чёрных брюках и водолазке, поверх которой была накинута серая шаль, скреплённая золотой брошью. Неприступная. Строгая. И для Андромеды — как глоток воздуха после удушья.

— Мадам Гринграсс, — ровным голосом, в коем сквозило привычное высокомерие, поприветствовал её Арнольд, оставив быстрый поцелуй на ладони, облачённой в белую перчатку.

И тут до Блэк дошло.

Лукреция Гринграсс.

Женщина-ювелир.

Приятельница тётушки Вальбурги. Та не смотрела на неё. Взгляд был направлен прямиком на мага.

— Что за дерзость? Устраивать полемику в общественном месте! Ещё и порочить честь дамы. Как низко. — теперь голос действительно был пропитан льдом. Ещё и в сочетании со взглядом. Без единой трещины.

— Прошу прощения за шум. Признаю, моя вина. Однако миледи — моя невеста. — улыбнулся почтительно Паркинсон, пока в душе едва не кривился от того, что оправдывается перед какой-то вдовой, к сожалению, слишком уважаемой, чтобы позволить себе прояаить пренебрежение.

Взгляд Лукреции, ничего не выражающий, ни единой доли эмоции, мельком скользнул по Андромеде, что смотрела на неё, точно загнанный зверёк в клетку. Умоляюще.

— И это причина посягать на её честь? — вопрос прозвучал спокойно, с лёгким оттенком надменности, однако довольно иронично. — На честь девушки из Рода Блэк?

— Мадам... Мы помолвлены. Её отец вверил её мне...

— Отец вверил — пусть так. Что скажет её дядя-Лорд, когда узнает? — говорила мягко, почти лениво, но с каждым словом будто смыкала вокруг него кольцо. — Пусть ты её жених, вы всё ещё на виду. Не пристало юной леди находиться в местах, которые могут поставить под сомнение её непорочность.

— Стало быть, Лорд Блэк в курсе. Однако Вы правы, я отведу её домой. — уже не зная, как от женщины отвязаться, снисходительно предложил бывший слизеринец.

— В такое время? — огляделась по сторонам Гринграсс, будто ищет кого-то важного. — Как видишь, вы одни. Я сама доставлю Андромеду её отцу. В целости и сохранности.

— Но, мадам...

— Достаточно. – холодно прервала его женщина. — Считаю вопрос закрытым.

Андромеда взглянула ненавистно на Паркинсона и, расправив плечи, отошла к Лукреции, что неотрывно и выжидающе смотрела на Арнольда.

— Да, мадам, благодарю. — едва ли не сквозь зубы прошипел он. — Хорошего вечера. Андромеда, до встречи.

Хотел было её ладонь поцеловать, дабы напомнить, что ещё ничего не кончено и они обязательно увидятся, а дело будет разрешённым, однако она нагло руку вырвала из его хватки. Хотелось бы ей плюнуть ему в лицо, но в присутствии женщины постеснялась.

Стоило Арнольду удалиться, как Андромеда со слезами выдохнула, сжав руку Лукреции в своей. Не знала, как благодарить.

— Спасибо Вам, — стараясь сдержать истерику, прошептала Блэк. — Хорошо, что вы есть.

Гринграсс же, растеряв ледяную маску, притянула девушку к себе, чтобы обнять успокаивающе, так по-матерински, хоть своих детей и не имела, однако к Андромеде проснулся некий инстинкт защищать, изначально зародившийся из женской солидарности, потому как Лукреция знала, каково это — быть куклой в руках собственной семьи, быть бессильной. Боялась представить, что стало бы с этой девочкой, не подоспей она вовремя, потому что испытывала сама подобное.

И ей некому было помочь. Она пять лет жила едва ли не в рабстве с таким же чудовищем, каким являлся Паркинсон. И рада была неимоверно, что девочку спасла, что той не пришлось проходить через этот ужас... Пока. И женщина истинно желала, чтобы Андромеда через это не прошла, чтобы её не насиловали, однако всё, что она могла сделать — это спасти её сейчас. Не больше, как бы ни хотелось.

— Идём. — отстранилась она от неё тут же, понимая, что на людях лучше не откровенничать.

Забрали верхнюю одежду и вышли на улицу. Холодно было, ветер колол, однако лучше, чем лишние уши, да и Андромеде было необходимо подышать свежим воздухом, прийти в себя после всего этого ужаса. Пока держалась лишь на том, что до конца не успела осознать, что именно с ней сейчас случилось.

— Он... Он пытался меня... — сама не зная, для чего пытается это сказать, если обе они и без того в курсе событий, сквозь слёзы вымолвила Блэк. Скорее, это нужно было ей самой, самой пережить тот факт, что её едва не взяли насильно. Но, стоило ей начать себя к этому вести, как бросало в дрожь.

— Да. — взяв её за руку, покамест сама находилась на грани слёз, Гринграсс кивнула. Помочь хотела эту информацию переварить, а что самое главное — наставить, пояснить, что нужно было делать дальше. — Слушай меня внимательно: никому не говори...

— Что?... — в ужасе воскликнула Андромеда. Нет, она точно ослышалась. Только, что с ней едва такое не сотворили, а ей говорят молчать.

— Знаю, как это сейчас звучит, но пойми, что тебя никто не спасёт. Вы помолвлены. Магия связала вас. Да, твой дядя подстраховался, Блэки так делают всегда, но что будет дальше? Они пригрозят ему, будет разговор, однако последнее слово остаётся за твоим отцом.

Ведьма говорила быстро, собранно, словно они куда-то спешили, словно у них мало времени.

— Моя тётя меня спасёт. Если я расскажу, что делает со мной Арнольд, она расторгнет помолвку и я не выйду замуж. Я стану свободной.

— Свободной? — Гринграсс горько усмехнулась, проникаясь детской наивностью.— Такого слова не существует для нас, к сожалению. Я перестала быть заточённой в клетке, когда овдовела. Я стала дышать без страха, но выживание это не свобода, Андромеда. Допустим, помолвку расторгнут, тебе найдут другого жениха. Ты хочешь такого счастья, как у твоей сестры?

— Рудольфус любит Беллу... У них другая ситуация. Она вышла замуж, чтобы делать, что хочет.

— Именно. Она вышла замуж, чтобы сбежать из золотой клетки. А ты? Ты сможешь пойти на такое? Готова к этому?

Слегка пораздумав, невзирая на тот факт, что мыслить трезво сейчас совершенно не получалось, девушка выдохнула;

— Нет…

Лукреция посмотрела на неё знающе, будто иного ответа и не ожидала.

— Но что я могу? Сказать дяде Альфарду?

— А что может человек, отрёкшийся от Рода и пропадающий сейчас неизвестно где?... — задала ответный вопрос Гринграсс.

Андромеда чувствовала, что женщина её к чему-то вела... Но к чему? И откуда ей известно, что дяди Альфарда здесь нет? Хотя, впрочем, это не секрет. Всё чистокровное общество шепчется о нём, без смущения называя предателем крови. Неудивительно, что она и того же мнения.

— Перед тобой стоит выбор без выбора: сбежать и стать предательницей крови, но спастись; или же выйти замуж, но умело выживать. Если выберешь первое, ты не выживешь, потому как росла в другом мире, и ты не знаешь, насколько может быть жесток тот. Если же всё-таки решишься на второе, я тебя поддержу, обучу тонкостям брака. И, возможно,  если ты очень постараешься, тебе даже не придётся ложиться в одну постель с Арнольдом. У меня такой привилегии не было в своё время, а у тебя будет. Со временем же ты сможешь его убить. Вдову трогать уже не станут. Вернёшься домой.

Теперь она поняла, почему это выбор без выбора. И там, и там есть риски. И ни один не является безопасным. В обоих вариантах ей придётся рисковать собой и при малейшей ошибки пути назад уже не будет. Она обречёт себя на верную смерть, потому как цена будет слишком высока.

...

— А ты думаешь, у меня был выбор? — так горько и болезненно вопросила девушка, взглянув на него надломлено. — Это неизбежно было, Тед! Мне никто не помог. Нельзя просто сказать, что я не хочу. Меня едва не изнасиловали!

И тут её голос сорвался на крик. Крик, полный боли от того, что рядом с ней никого нет. Никто её не понимает. Беллатриса живёт своей жизнью и умудряется подталкивать её к замужеству. Нарцисса и вовсе — сама по себе, — утверждает, что Андромеде так будет лучше, что она будет счастлива. А почему она всем что-то должна? Почему никто не спрашивает чего хочет она сама? Даже эта отцовская поддержка дяди Альфарда, который говорил ей, что всегда защитит… Она не ощущалась. Совершенно. Он куда-то пропал. Родители выдают замуж, а все вокруг твердят, что дяде и тёте на неё всё равно. Так что ей делать?

— Как… Я не понимаю, Андромеда, иди в Мракоборческий центр, напиши заявление, скажи властям…

От того, что Тед начал тараторить, у неё в висках неприятно сдавило — не болью даже, а шумом, от которого хотелось отстраниться, как от чего-то лишнего и чужеродного. Он не понимал. Совсем. Как объяснить ему то, что в мире чистокровных так не работает?

Он её не понимает.

Тоже. Так же, как и все.

Мысли начинали рваться. Хотелось забиться в истерике, хотя всего пару минут назад её состояние было ровным, отрешённым. Она пребывала в мёртвом спокойствие, а теперь… Снова страх. Снова дрожь под кожей. Зря она его позвала. Ей сейчас нужен не он. Ей нужен кто-то близкий. Нужен тот, кто поддержит. Лукреция Гринграсс. Она поддержала её тогда. Нужна и сейчас. Надо ей написать. Обязательно.

Вдруг раздался стук об стены на лестнице, заставивший её вздрогнуть. Если кто-то из поймал…

— Можно?... — у порога на возвышенности стояла Хейли Эддисон. С удивительно выпрямленной, гордой, почти неестественной осанкой. Впервые на памяти Андромеды она не сутулилась, а потому это слишком ярко бросалось взору.

Только её здесь не хватало.

Девочка, по чьей вине она сейчас находится в таком состоянии, в нём её и застаёт. Какая изящная, жестокая ирония.

Ответа не последовало.

Впрочем, Адаре он и не требовался — только из нерешительности спросила. Она вошла сама, и её шаги тихо, глухо отдавались по каменному полу башни, растворяясь в холодных сквозняках. Чёрная одежда — джинсы и олимпийка — делала её почти призрачной. Бледность, резкая и нездоровая, проступала на свету, словно она принадлежала миру не живых, а мёртвы, точно покойник, пришедший по чужую душу. И даже рыжие кудри, что сейчас казались тусклыми, не спасали.

— Здравствуй, — поравнявшись с кузиной, мельком взглянула на неё девочка, пока холодный ветер трепал распущенные кудри. — Давно не виделись.

— Тед, не оставишь нас? — едва повернув голову, холодно промолвила Андромеда, скорее, подразумевая приказ, нежели вопрос. — Нам предстоит разговор.

Тот хотел было возразить, однако слегка пораздумал, и кивнул. Ему нужно было время и пространство, чтобы осознать всё, что девушкой было сказано, да и не в настроении она. На Хейли он взглянул косо, но ничего говорить не стал, оставив слизеринок наедине.

— Зачем ты пришла? — всматриваясь вдаль и подставляя своё лицо ветру, задала вопрос Андромеда. Голос остался холодным, равнодушным.

— Узнала, что тебя выдают замуж, — решив, что тянуть нет смысла, промолвила Эддисон удивительно спокойно, словно негласно приняла правила игры, то есть, разговора.

— И что же?

— Это из-за меня? — нервно поджав губы, она постучала подошвой кроссовок по полу.

Конечно, уже знала ответ, это и дураку было понятно, однако всё же пришла сюда, последовав за ней неизвестно для чего. Ещё и у лестницы ждала, пока спуститься, дабы человеку пространство не нарушать. А потом Тед не выходил… И уже не хотелось тянуть. Хотелось разобраться совсем сейчас, а потому сейчас стояла, страшась услышать устное подтверждение. На самом же деле, чувство вины пожирало её, поэтому она, как мазохистка, пришла, дабы Андромеда выместила на ней свой гнев — оскорбила, прокляла, ударила… Хоть что-нибудь, какая-нибудь реакция.

Но реакции не последовало.

Более того — она просто хмыкнула. Может, это просто состояние аффекта?

— Смотря что ты вкладываешь в это «из-за меня». — произнесла Андромеда ровно, но в этом голосе уже чувствовалась холодная, выжженная усталость. — Помнится, не так давно ты обещала мне, что не расскажешь. Я ходила за тобой, доверяла тебе…

— Я предупредила тебя... Сказала, что не смогу молчать. — стараясь не сорваться на крик, сбивчиво проговорила Блэк.

— Да. Потом ты продалась за должность. Я помню.

Слова прозвучали, будто из-под воды — глухо, вязко, искажённо. Слишком нереально. Нет. Они стали ударом под дых. Да таким, что проникал внутрь, уходя куда глубже тела, медленно и точно вырывая всё существо, безжалостно сковывая дыхание под тяжким каменным грузом.

Удивительно, что сейчас она стоит на самой высокой точке Хогвартса и в любой момент может подойти к краю, посмотреть вниз, в затем…. подскользнуться и упасть. А потом падать. Падать, пока не разобьётся. И вдруг… Будет пустота. Кругом тьма и никого. Зато она освободится. Не будет больше мучений. Будет только она и… Другой мир, где обретёт счастье. А, может, и не обретёт, но покой получит.

Один шаг.

И не нужно будет бороться, носить в себе эту тайну. Просто… упасть. Это было так соблазнительно. Мысль казалась такой… правильной, здравой. Что-то так и шептало: «Давай, вперёд. Освободись. Сейчас.», а внутренний голос останавливал. Хотя зачем его слушать? Она может освободиться. Мысль прочно засела в голове и словно ведомая необычайным порывом, она сделала шаг, но вниз не посмотрела. Вдруг обожгло странное желание Андромеде что-то доказать:

— Я не продавалась. Хочешь верь, хочешь нет. Мне всё равно. — уже как-то отстранённо изрекла Хейли, будто и не своим голосом. — Удивительно, но, да, мне впервые всё равно на то, что вы можете подумать.

— И ты пришла мне об этом сказать?

— Пришла успокоить твою душу. Карма всё-таки существует. Меня выдают замуж. — пожав плечами, усмехнулась Блэк.

— В каком смысле? — едва нахмурила брови Андромеда.

— Ну… Знаешь, это когда находят человека по особым причинам и указывают на него, говоря, что у тебя нет права голоса и за тебя уже всё решено. — горько скривила губы Блэк. — Поначалу возмущалась, не понимала, а теперь… теперь мне плевать. Пусть делают, что хотят. Так что, Меда, жизнь, оказывается, бывает справедлива, пусть и не всегда так, как мы хотим.

— Ты полукровка. Зачем тебя выдавать замуж?

— А ты думаешь, маглы все хорошие? — иронично вскинула правую бровь Эддисон. — С ними так же, как с волшебниками. Они такие же люди. Просто без магии.

Удивительно, но сейчас действительно было, будто всё равно. Столько прокручивала в себе эту тему, волновалась, винила себя, а сейчас, увидев Андромеду и башню, она вдруг поняла, что это всё пустое. Она ничего не изменит. Уже дел наворотила, когда полезла не туда. А сейчас поздно что-то менять. Да и разве она не знала, что Андромеда будет её ненавидеть? Знала, конечно. Сознательно на всё пошла. Жалеть себя уже ни к чему.

— Знаю, ты думаешь, я предательница и всё такое… Не буду отрицать — правда на твоей стороне. Но. Если я понадоблюсь, ты можешь ко мне обратиться. Я не скажу Нарциссе. Уже усвоила урок. Даже если это будет очень плохое решение, я помогу тебе. И Теду. Перед ним тоже стоит загладить вину. Просто… На случай, если вы не будете знать, куда обратиться.