Пролог

Вокруг царил полный хаос. Большой зал Хогвартса, некогда величественный и наполненный светом, сейчас представлял собой поле битвы между двумя непримиримыми силами. От взрывов вокруг стен вздымался густой дым, смешивая запах гари и пыли в удушливую смесь. Камни с потолков падали с оглушительным грохотом, превращая коридоры в опасные ловушки. В воздухе свистели заклинания, некоторые пронзали тишину с такой силой, что казались взрывами. Крики боли и отчаяния разрывали воздух — одни звали на помощь, другие — в последний бой.

Ригель бежала вместе с Сириусом по коридорам, сквозь эту бурю разрушений, чувствуя тяжесть каждого шага. Каменные осколки царапали кожу, одежда была пропитана пылью и потом, а в груди разрасталась жгучая боль, словно там горело что-то невыносимое. Боль то отдавалась тупым ударом после попадания заклинания, то становилась почти физической раной — сердцем и разумом чувствуя, что с её детьми что-то случилось. Страх сводил дыхание, но отчаяние давало силы бежать дальше, не дать ужасу овладеть собой.

Внезапно между ней и Сириусом рухнула часть потолка, обрушившись как стальная преграда. На мгновение они оказались разделены, их взгляды встретились — по ним пронеслась молниеносная тревога. В этот момент раздался знакомый нестерпимый вопль:

— Круцио!

Ригель мгновенно выставила перед собой защитный щит, пытаясь сдержать интенсивный поток боли. Воспрянув духом, она метнула в ответ заклинание:

— Авада Кедавра!

Слышался зловещий, холодный смех Беллатрисы Лестрейндж, полон насмешки и презрения:

— Оу, дорогая леди Блэк использует «Непростительные»! Твои дружки простят тебя за это?

Ригель ответила криком, полный гнева и решимости:

— Простят, когда узнают, что я убила тебя, Лестрейндж!

Она метнула в Беллатрису «Остолбиней», но та отбила его с легкостью, словно играя. Глаза колдуньи сверкали злостью:

— Ты меня не убьешь, предательница крови! — в голосе звучала грозная ярость. — Ты слишком слаба! И где же мой дорогой кузен?

Ригель ничего не ответила, лишь стиснула зубы и снова метнула заклинание. Между ними вспыхнула жестокая дуэль, где каждая тень казалась врагом, а каждый миг — борьбой за выживание. Они знали — уходит отсюда только одна.

Ригель чувствовала, как с каждым мгновением силы покидают её. Нога, особенно, раскалывалась от боли — результат падения на рушащейся лестнице давал о себе знать с особой жестокостью. Внутри грудной клетки сжималось что-то живое, требующее действия — сердце, обжигаемое горем и страхом за детей, не дающее права на слабость.

— Авада Кедавра! — крикнула Беллатриса вновь.

— Экспеллиармус! — непреклонно пробила в ответ Ригель, сжимая палочку двумя руками.

В этот момент неподалеку появился яркий красный луч — Ригель повернулась и увидела Сириуса. Его взгляд был наполнен решимостью и тревогой. Он подтолкнул её:

— Беги.

— Слушай мужа, Ригель! Ищи Касторию! — голос был как нож.

Сириус крикнул последнее предупреждение:

— Я сказал уходи!

Без лишних слов, без оглядки, она бросилась в другую сторону, сердце колотилось с такой силой, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди.

Когда бег закончился, она остановилась в пустом коридоре — абсолютная тишина словно выжгла всё вокруг. Единственным живым существом был Седрик Диггори — он сидел на коленях, полностью сломанный, без сил. Его лицо было покрыто кровью, а глаза — красные от слёз.

Она вздохнула тяжело и прошептала:

— Седрик...

Он повернул голову в её сторону и произнёс, голос дрожал:

— Миссис Блэк... Кастория... она...

Сердце Ригель сжалось болезненно — холод, который пробирал до костей, обрушился на неё без предупреждения.

Она бросилась к парню, опускаясь на колени рядом с телом дочери. В этот момент время замерло. Слёзы катились по щекам, горечь и бессилие заполняли грудь. Ригель кричала:

— НЕТ! Моя девочка!

Она схватила Касторию за одежду, как будто могла разбудить дочь волшебством, как будто эта смерть была обманом. Но глаза дочери были стеклянными, неподвижными. Сердце замерло окончательно.

Кастория Вальбурга Блэк была мертва.

Это был удар не просто по телу, а по самой душе Ригель. Она всегда теряла близких, но эта потеря была особенной — это была боль матери, чьё дитя перешло за грань жизни. Она познала глубину горя, которую невозможно передать словами.

Ветер снаружи завывал, гром всё ещё раскатывался по развалинам Хогвартса, но внутри Ригель была словно в ледяном плену, и время остановилось.