8

Этой ночью Эви беспробудно проспала десять часов: с девяти вечера до семи утра следующего дня. Проснулась посвежевшей, но после слишком крепкого сна ее немного покачивало. Скрестив пальцы на счастье, Эви поплелась на кухню. Главное, чтобы за ночь ничего не вышло из строя, особенно кофеварка. Все вроде было в порядке, поэтому она включила кофеварку и, пока кофе готовился, прошла в ванную.

Пятнадцать минут спустя полуодетая, причесанная, почистившая зубы Эви с довольным видом свернулась калачиком в кресле на веранде и потягивала кофе из первой за утро чашки. Яркое солнце купало ее в успокаивающих, теплых лучах, она даже закрыла глаза от удовольствия. Утро выдалось чудесным: ясное, тихое, благоухающее. Птицы пели как сумасшедшие. Жара еще не наступила, температура воздуха не превышала двадцати пяти градусов.

Эви услышала шуршащий звук шин на дороге, издаваемый только полноприводным внедорожником, и через несколько секунд Роберт свернул к дому. Хотя со своего места она не могла видеть ни дорогу, ни подъезд к дому, и некоторые знакомые водили мощные машины, в личности прибывшего сомневаться не приходилось. Кровь быстрее побежала по венам, кожу начало покалывать, и бросило в жар, в чем нельзя было винить солнце или кофе.

Сколько женщин его любили? Чутье подсказывало, что она далеко не первая несчастная жертва. Те женщины тоже не смогли сопротивляться безжалостному колдовскому обаянию. А еще она была уверена, что Роберт не любил ни одну из них.

Через открытую дверь раздался стук от парадного входа.

— Роберт? Я на веранде.

Беззвучно пройдя по газону, он обошел дом и через пятнадцать секунд взлетел по трем невысоким ступеням. Роберт остановился и уставился на нее горящим взором.

— Что я теперь натворила? — удивленно спросила Эви и теснее свернулась в кресле.

Когда Роберт подошел и занял соседнее кресло, выражение его лица смягчилось.

— Ты ошиблась в оценке. Это желание, а не гнев.

— А-а. — Эви спрятала лицо, склонившись над чашкой и отпив еще глоток. — Это должно тебе кое-что подсказать.

— Что же?

— Что я чаще вижу тебя сердитым, а не заинтересованным.

Сердце Эви забилось еще чаще. Боже, да она же флиртует! Вот так открытие! Она никогда в жизни не вела шутливые, чуть неприличные разговоры с мужчиной, особенно на тему его желания. Даже с Мэттом они не флиртовали, не переживали головокружительное чувство в начале ухаживания, потому что между ними все было ясно с самого начала. Они росли, предназначенные друг другу.

— И опять ошибка, — небрежно ответил Роберт.

— В чем?

— Желание присутствовало всегда, Эванджелина.

От сказанных спокойным, почти обыденным тоном слов у нее прервалось дыхание. На сей раз Эви укрылась за хорошими манерами.

Выпрямляя ноги, чтобы подняться, она спросила:

— Хочешь кофе?

— Я сам налью, — остановил хозяйку Роберт и протянул руку. Его прикосновение длилось и длилось. Подушечки пальцев ласкали изгиб ее плеча. — Ты выглядишь довольной, словно кошка. Только подскажи, где найти посуду.

— На полочке над кофеваркой. Только у меня нет сливок, но можно достать молоко…

— Не важно. Я пью черный кофе, как и ты. Раз уж я туда собираюсь, тебе подлить?

Молча она протянула свою чашку, и гость исчез в доме.

Доставая себе чашку, Роберт заметил, что у него слегка подрагивает рука. Отклик его тела на эту женщину и удивлял, и забавлял, хотя он начал привыкать к наполовину возбужденному состоянию в ее присутствии. Но когда он увидел ее несколько минут назад… Хотел знать, как выглядит Эви с распущенными волосами? Вот его желание и сбылось.

Роберт не ожидал от себя такой реакции на спускающуюся по спине густую, темно-золотую мантию волос, на которой, словно на драгоценном металле, поблескивали солнечные блики. Только самые кончики вились крутыми волнами, словно от радости, что их, наконец-то, выпустили из плена привычной туго заплетенной косы. Одна прядь спускалась по плечу на грудь, а ее конец закручивался вокруг соска, как будто созданный именно для этого. Роберту хватило одного взгляда, чтобы понять, что под свободной персиковой рубашкой со складочками не надет бюстгальтер. Наверное, она надеялась, что складки скроют его отсутствие.

Давно пора привыкнуть к сиянию ее кожи, но не получалось. При каждой новой встрече его это поражало. Сегодняшним утром эффект оказался особенно сильным из-за того, что она свернулась в кресле сонной взъерошенной кошечкой, подвернув под себя стройные ноги и красивой формы босые ступни, а яркое солнце каким-то образом заставило ее светиться изнутри.

Роберт жаждал взять ее на руки, отнести в темную прохладу спальни, раздеть и насытиться золотом и перламутром ее тела. С неприятным внутренним толчком он вспомнил, что в этом доме вырос Мэтт. Роберт не хотел заниматься с ней любовью здесь, где остались бесчисленные воспоминания о молодом человеке.

— Роберт? — раздался удивленный долгой задержкой голос Эви.

— Читаю надписи на чашках, — нашелся он и услышал смех в ответ.

Роберт выбрал чашку и громко прочел:

— Я сладкая на сорок девять процентов. Об остальных пятидесяти одном процентах позаботьтесь сами.

Налив кофе себе и долив хозяйке, Роберт вернулся на веранду. Он осторожно передал Эви чашку, чтобы ни одной капли не пролилось на ее обнаженные ноги.

— У тебя настоящая коллекция.

— Это все плутишки Джейсон и Пейдж. Они дарят мне по одной на каждое Рождество и на каждый день рождения. Это уже стало традицией. Ребята столько времени и сил тратят на поиски, что развертывание подарка становится главным событием праздника. Бекки и Полу тоже не позволяется увидеть подарок заранее, так что для них это такой же сюрприз, как и для меня.

— Некоторые надписи заставляют задуматься.

— Работа Пейдж, — усмехнулась Эви. — Она — эксперт в поисках чашек.

— Этот худенький невинный ребенок? — удивленно приподнял брови Роберт.

— Этот не по годам развитый, изобретательный ребенок. Не позволяй ее застенчивости одурачить себя.

— Мне она не показалась застенчивой. Девочка завела со мной разговор, как только мы встретились.

— Виновато твое обаяние. Она не так открыта с большинством людей. Но вспоминая, как проникла к тебе доверием крохотная дочурка Шерри, — рассудительно добавила Эви, — похоже, маленькие девочки тянутся к тебе.

— Конечно, это мило, — ответил он и спокойно посмотрел на нее, — а что насчет взрослых?

— Завтра я принесу тебе большую палку, чтобы ты смог их отгонять.

Очень медленно Роберт наклонился, поставил свою чашку на пол, потом взял из рук Эви ее посудину и поставил рядом со своей.

Она с опаской наблюдала за его действиями.

— Что ты делаешь?

— Вот что.

Одним быстрым, ловким движением он поднял ее на руки, сам сел в кресло и устроил ее на своих коленях. Эви притихла, оглушенная, с напряженно выпрямленной спиной и круглыми от неожиданности глазами. Роберт поднял с пола чашку и вложил ей в руку, потом немного передвинул молодую женщину так, что ей волей-неволей пришлось расслабиться у него на груди.

— Роберт, — слабо запротестовала Эви.

— Эванджели-и-и-на, — растянув звук «и», ответил он.

Она не нашла, что сказать, и сидела молча, окутанная мужской силой, теплом и запахом, прислушиваясь к ритмичному биению его сердца. Эви знала, что он высокий, но до этой секунды не представляла насколько. Даже сидя. На нее навалилось ощущение его физического превосходства и полной защищенности. Не от Роберта, а от всего остального мира.

Его бедра под ней были твердыми, как и кое-что еще.

— Допивай свой кофе, — подсказал он, и Эви машинально поднесла чашку к губам.

Они сидели в умиротворяющей тишине, на улице становилось все жарче, на реке — все многолюднее. Когда посуда опустела, Роберт отставил ее в сторону, затем обхватил руками лицо Эви и припал долгим, глубоким поцелуем.

Словно цветок, тянущийся к солнцу, Эви повернулась к нему и прижалась теснее. У обоих во рту оставался вкус кофе. Язык Роберта нежно исследовал ее нёбо, пока она не затрепетала и не обняла его за шею. Эви не знала, как долго он пил нектар с ее губ. Время отмерялось только тяжелыми ударами сердец, отдающимися в каждой клеточке их тел.Мужская рука мимолетно коснулась ее груди, чтобы отвести назад длинные пряди волос, а затем вернулась и уверенно обхватила мягкий холмик. Эви немного напряглась, но он успокоил ее низким шепотом, уговаривая не столько словами, сколько тембром голоса. Роберт и раньше дотрагивался до ее груди руками и языком, но сейчас чувствовал, что она до сих пор не уверена, стоит ли позволять подобное. Но он продолжал ее ласкать, осторожно поглаживая пышную плоть и кружа кончиками пальцев вокруг сосков до тех пор, пока те не стали соблазнительными пиками. Роберт хотел, чтобы Эви расслабилась, но вместо этого ее напряжение сменилось возбуждением. Похоже, он ее пробудил.

Не торопясь, Роберт расстегнул три верхние пуговки ее рубашки и пробрался рукой под одежду. С резким вздохом Эви отвернулась и уткнулась лицом в его шею, но ни одним словом не остановила ласкового захватчика. Атласная кожа под его рукой казалась прохладной, а соски еще более напряженными и твердыми. Он играл ими — перекатывал между пальцами, легонько сжимал — и не спускал глаз с Эви, определяя, что ей больше нравится. Мало-помалу ее груди становились все более теплыми, по бледной коже разливался румянец.

Эви сидела с закрытыми глазами, не шевелясь, почти не дыша, стараясь справиться с овладевшим все тело изысканным удовольствием. Понимая, что играет с огнем, но не в состоянии остановиться. А если он понесет ее в дом? Тогда придется его остановить, ведь сейчас неподходящее время для близости, а у нее нет ни опыта, ни искушенности, чтобы позволить ему действовать дальше или без неловкости сказать, почему он должен прекратить.

— Мне остановиться? — спросил Роберт очень низким голосом.

— Думаю, так лучше всего, — сглотнула Эви.

Она не подняла лицо, позволив тем самым продолжать ласки. Роберт передвинул ее, немного приподнял и обдал жаром рта, накрывая напряженную вершинку обнаженной груди. Эви застонала от покалывания в соске и огненного всплеска, пронзившего ее через все тело в низ живота.

Невероятно, но после этого Роберт освободил ее и снова усадил на колени.

— Нам лучше остановиться, — с мягким сожалением произнес он. — Сомневаюсь, что ты готова пойти дальше, а я не могу больше испытывать свою выдержку.

Эви склонила голову и завозилась с пуговицами. Приводя в порядок одежду, она вздохнула с облегчением и одновременно с разочарованием. Конечно, Роберт прав. Эви не хотелось заходить в их отношениях еще дальше, хотя собиралась быть готовой, когда это произойдет.

Она заставила себя улыбнуться, после чего слезла с его коленей и подхватила чашки.

— Спасибо, — выдавила она и понесла посуду в дом.

Роберт потер глаза. Господи, он подошел ближе, чем намеревался. Позволила бы она закончить начатое? Вряд ли, в ней до сих пор чувствовалось сопротивление. Через несколько минут она бы сказала «нет», и, судя по теперешнему состоянию, усилие сдержаться его бы просто убило. Даже если бы Эви согласилась, не стоило заниматься любовью в этом доме. Так что самое время остановиться.

Остаток утра они провели вместе, но без повторения сцены на веранде. Роберт решил, что на сегодня ему хватит разочарований. Когда пришло время Эви сесть в лодку и пересечь озеро по пути на работу, он поцеловал ее на прощание и уехал.

Лодка Эви летела над водой, ветер бил в лицо, и в голове просветлело. Чем Роберт занимается большую часть дня? Он говорил об отпуске, но разве похожий на него человек может столько времени проводить праздно?

К счастью, Берт отлично справился с работой на пристани, так что после обеда мог заняться ее машиной. Перспектива завтра вечером отправиться домой на четырех колесах обрадовала Эви. Возможно, черная полоса закончилась?

Она обзвонила ближайшие рестораны быстрого питания насчет работы по утрам, но безуспешно. В школах начались каникулы, и все вакантные места на неполный день оказались заняты подростками. Ей посоветовали позвонить после того, как начнется новый учебный год.

— Ладно, здесь полный тупик, — пробормотала она себе под нос и повесила трубку.

Похоже, маятник удачи пока не качнулся в ее сторону.

С другой стороны, когда нужно, она умела существовать почти без денег. В последующие несколько дней Эви сократила текущие расходы, как только могла. На завтрак она ела овсянку или хлопья и позволяла себе не больше одного сэндвича на обед и одного на ужин. Не было ни перекусов, ни вкусной газировки — ничего лишнего. Пришлось выключить дома кондиционер, перейти на вентилятор под потолком и пить много воды со льдом. Эви подошла к таким ограничениям с присущим ей прагматизмом и не чувствовала себя слишком обделенной. Она могла это сделать и сделала, не особенно задумываясь о других путях.

К тому же Роберт занимал почти все ее мысли. Если он не навещал ее утром дома, то приезжал днем на пристань. Целовал каждый раз, когда они оказывались одни, но не принуждал к сексу. Чем большую сдержанность выказывал Роберт, тем больше Эви терялась в раздумьях, хочет она заняться с ним любовью или нет. Раньше она никогда не жалела о недостатке сексуального опыта, но теперь ей требовалась каждая крупинка помощи, чтобы управлять своими чувствами. С каждым прошедшим днем Эви все сильнее хотела физической близости, но осмотрительность предупреждала об опасности, если Роберт станет для нее еще дороже. Несмотря на влюбленность, пока она не отдалась ему, частичка ее сердца оставалась в неприкосновенности. Когда он доберется до ее тела, то получит все, и у нее после расставания не останется ничего лично для себя.

Однако Эви остро осознавала, как планомерно и умело Роберт действовал на ее решимость. С каждым днем его поцелуи, прикосновения сухощавых рук становились все привычнее, и сердце в груди сжималось в предчувствии только от одного его взгляда. Напуганная тем, что сила ее воли ослабевает, Эви начала принимать противозачаточные пилюли и задумалась, не уступает ли она свои позиции еще больше, так как подобная защита может заставить волю сказать «нет». Какой сделать выбор, если и так и так плохо? Она боялась принимать таблетки и боялась последствий, если их не принимать. В конце концов Эви решила играть в азартные игры с собой, а не с жизнью беззащитного ребенка.

Приближались выходные, и Роберт снова попросил ее обменяться сменами с Крейгом, чтобы освободить весь вечер. С удовольствием вспомнив их первый совместный ужин и последовавшие за ним танцы, Эви сразу согласилась.

Когда Роберт заехал за ней и окинул взглядом с ног до головы, в его глазах зажглись зеленые искры. Эви почувствовала чисто женское удовольствие от его реакции. Она знала, что выглядит очень хорошо: волосы и макияж получились так, как хотелось, и платье к лицу. Единственное нарядное платье было куплено три года назад, когда Торговая палата города организовала вечер для местных деловых людей и приезжих бизнесменов, которые решали вопрос о размещении производства в Хантсвилле.

Задумка с треском провалилась, но платье для коктейлей все еще производило впечатление. Темно-зеленый, как перышки у чирка [21], наряд — широкая кокетливая юбка до колена, прилегающий лиф на тонких бретельках и длинный разрез на бедре — очень ей шел. Эви собрала волосы в свободный узел и выпустила несколько локонов. Из украшений она надела простые золотые серьги-кольца и обручальное кольцо, так как никогда не любила большого количества побрякушек, которые, казалось, тянули к земле.

На Роберте был безупречный черный костюм и снежно-белая шелковая сорочка. Эви удивилась, как он сможет выдержать жару в такой одежде, но он не выглядел вспотевшим. Более того, Роберт казался холодным и невозмутимым, как никогда, если бы не выражение его глаз.

— Прекрасно выглядишь, — похвалил он, прикасаясь к ее щеке и наблюдая, как Эви расцвела от комплимента.

Она приняла его лестную оценку со спокойным достоинством:

— Спасибо.

Роберт вывел ее из дома, запер дверь и помог забраться в джип. Садясь на место водителя, он сказал:

— Думаю, тебе понравится клуб, в который мы сейчас поедем. Тихое место, вкусная еда и чудесное патио для танцев.

— Это в Хантсвилле?

— Нет, здесь недалеко. Это закрытый клуб.

Эви не спросила, как он сумел зарезервировать столик в закрытом заведении. Роберт не кичился богатством и влиянием, но обладал и тем, и другим, судя по качеству одежды и другим вещам, которые он покупал. Любая местная шишка, которая что-то понимает в жизни, с готовностью пришлет Роберту приглашение присоединиться к их клубу.

В Хантсвилле не существовало такого места, куда требовалось долго добираться. Роберт свернул с главного шоссе на частную дорогу, которая вела к реке, и вскоре припарковался на специальной стоянке. Клуб находился в одноэтажном здании из камня и кедра в окружении ухоженного газона. Место располагало к умиротворению. Было еще светло, не позднее половины восьмого, но машин на парковке оказалось более чем достаточно.

Когда Роберт вел Эви к зданию, его твердая и теплая рука лежала на ее обнаженной спине. Их встретил улыбающийся метрдотель и проводил в небольшую кабинку в виде подковы с мягкими кожаными сидениями.

Они выбрали еду, и Роберт заказал шампанское. Эви ничего не понимала в винах, но его выбор зажег искру в глазах официанта.

На собственной свадьбе она в первый и последний раз пробовала шампанское: приятное, недорогое, доступной марки. Светло-золотое вино, которое Роберт разливал в бокалы, не имело ничего общего с той жидкостью. Вкус оказался восхитительным, пузырьки танцевали во рту и, взрываясь, усиливали букет. Эви осторожно растягивала удовольствие, не зная, как на нее подействует напиток.

Как и раньше, ужин получился восхитительным, настолько спокойным, что прошло не менее половины вечера, прежде чем Эви поняла намерения Роберта. Он подводил ее к стремительно приближающемуся финалу, как жеребец, который выбрал кобылу для спаривания: не отходя ни на шаг, блокируя каждую попытку отступления, загоняя в угол. Роберт вел себя неизменно учтиво и мягко, но непреклонно. Она читала это в его светлых глазах, в которых тлело пламя. Сегодня он намеревался ее заполучить.

Это было очевидно по постоянным прикосновениям — почти незаметным, будто случайным, но только будто. Мягкие соблазняющие касания, легкие поглаживания, которые заставляли ее таять, приучали к ощущению мужской руки на теле и в тоже время пробуждали.

Когда они танцевали, кончики его пальцев рисовали линии на ее обнаженной спине, оставляя жаркий след и вызывая ответную дрожь. Тело Роберта двигалось рядом с ее телом в ритме музыки, в ритме ее сердцебиения, пока не почудилось, что музыка течет сквозь нее. Несколько раз Эви стеснительно отодвигалась, но Роберт непреклонно притягивал ее ближе, чтобы она ощущала его тепло, чувствовала слабый пряный аромат его одеколона и мускусный запах кожи. Он то легким касанием ласкал ее руку, то проводил указательным пальцем по щеке, то подушечкой большого пальца очерчивал линию ключицы. Его ноги дотрагивались до ее ног, а одна рука твердо сжимала талию. С каждым движением он заставлял ее все больше ощущать его близость и одновременно показывал всем мужчинам в зале, чтобы они не вздумали приближаться.

Тревога и возбуждение окутали Эви так, что она не могла нормально думать. Внешне она сохраняла невозмутимость, но внутри на нее накатывала паника. Роберт всегда выглядел изысканным, в высшей степени воспитанным человеком, однако с самого начала Эви видела под оболочкой вежливости совсем другие черты — черты стремительного, безжалостного, страстного мужчины. Похоже, она недооценила его изменчивую натуру. Он собирался этой ночью уложить ее в свою постель, и Эви не знала, сможет ли его остановить.

Она даже не знала, хочет ли его останавливать. Может, в этом виновато шампанское, а может, лихорадочное желание, которое он подпитывал не только сегодняшним вечером, но с первого поцелуя. Обычно ясные мысли Эви путались из-за медленно разливающегося жара и потребностей ее собственного тела. Попытка разобраться, почему надо сказать «нет», почему он так опасен для ее спокойствия, не удалась. В памяти постоянно всплывала картинка его губ на ее груди и те ощущения, которые вызывали его ласки.

Физически, о боже… на физическом уровне он разрушил ее многолетнюю сдержанность и мирное одиночество. Ни к одному мужчине после Мэтта — до Роберта — она не испытывала желания. Даже Мэтта она не хотела так сильно. Он умер на пороге возмужания и навсегда останется в ее памяти замечательным веселым юношей. Роберт был мужчиной в самом прямом смысле этого слова. Он знал силу зова плоти. Взяв ее тело, он выкует старинные как мир узы — узы обладания. Умение Роберта далеко превосходит ее опыт, и он захочет всего. Она никогда не сможет скрыться, сохранить неприкосновенным свое «Я». Внутренний голос запричитал от страха, и Эви попыталась взять себя в руки.

Казалось, Роберт почувствовал этот тоненький голосок и легкую панику Эви, когда она осознала, к чему идет дело. Теплым легким касанием своего жесткого тела к ее мягким изгибам он раздувал пламя вожделения, чтобы оно перекрыло слабый голос разума. Слишком Роберт поднаторел в этих играх. Хотя Эви понимала, что ее соблазняют, она ничего не могла поделать. Пришло горькое понимание простой истины: он мог заполучить ее в любое время. Не с ее опытом оказывать сопротивление такому мастеру. Роберт сдерживался по известным ему одному причинам, а теперь решил, что больше не хочет ждать.

Он снова предложил потанцевать, и Эви беспомощно отдалась его рукам. Ее бросало в жар, и кожа стала слишком чувствительной. Ткань платья скользила по ее телу, задевала соски, ласкала живот и бедра. Какого бы места ни касалась его рука, сводило все внутренности. Они двигались в танце по патио, и Роберт тесно прижимал Эви к себе. Его крепкая нога то скользила по ее бедру, то пробиралась между ног, и Эви почувствовала в лоне болезненную пустоту. Далеко над горами небо пронзали золотые и пурпурные сполохи. Угрюмо рокотал гром, влажный воздух застыл в ожидании.

Эви чувствовала слабость, настоящее физическое бессилие. Желание высосало из нее всю энергию. Она таяла рядом с ним, растекалась по его телу и чувствовала себя так, словно держалась на ногах только благодаря его руке вокруг талии.

Твердые губы коснулись чувствительной кожи на виске, теплое дыхание пошевелило волосы и достигло уха:

— Поедем домой?

Внутренний голос в последний раз воскликнул: «Нет», — но запутавшись в чувственной сети, она согласно склонила голову, и крик остался безмолвным. Роберт повел прильнувшую к нему Эви к джипу.

Даже по дороге домой он не ослаблял неустанное давление. Включив зажигание, правой рукой пробрался ей по юбку. Жар мужских пальцев на обнаженном теле едва не заставил Эви громко застонать. Она даже не понимала, куда они едут, пока Роберт не заглушил машину рядом со своим домом.

— Это не мой… — залепетала она.

— Нет, не твой, — спокойно подтвердил он. — Пойдем, Эви.

Она еще могла сказать «нет». Даже сейчас Эви могла отказаться, могла настоять, чтобы он отвез ее домой. Но и в этом случае результат бы не изменился, поменялось бы только место действия.

Роберт решительно протянул руку. За этим жестом стояли запредельное возбуждение и чувственный голод, от которых напряглось его худощавое тело. Дальше дорога вела в постель.

Эви вложила руку в твердую мужскую ладонь.

Роберт не скрывал едва сдерживаемое удовлетворение от ее молчаливой сдачи, но оставался нежным. В противном случае ее здравый смысл мог вернуться. Мужчина оказался достаточно опытным, чтобы не совершить подобную ошибку, и вскоре Эви стояла возле его кровати в спальне, залитой лунным светом. Через французские окна она бросила взгляд на озеро — в черном зеркале отражалась бледная лунная дорожка. Раздался еще один удар грома. Над горами продолжали полыхать ослепительные вспышки, дразня обещанием дождя и, как всегда, обманывая.

Роберт положил руки на талию Эви и развернул к себе. Ее сердце бешено заколотилось о ребра, когда он наклонился и пленил ее рот. Прикосновения были неспешными, долгими и опустошительными. Язык пробрался между податливыми губами, и он впился в нее глубоким поцелуем, в то время как умелые руки медленно скользили по ее спине, расстегивая молнию, освобождая тело от ткани, пока лиф платья не спустился до пояса. На несколько секунд Роберт задержался, лаская гладкий изгиб талии, а потом снял платье и отбросил в сторону.Она осталась только в трусиках и туфлях на высоких каблуках. Роберт притянул ее ближе и целовал снова и снова, глубоко вонзаясь языком. Тонкие пальцы неустанно кружили по мягким холмикам груди, изучали, ласкали, сдавливали. В попытке успокоить разбушевавшиеся чувства Эви отчаянно вцепилась в его широкие мускулистые плечи. Шелковая сорочка Роберта заскользила по ее набухшим соскам, заставляя всхлипнуть. Он прошептал что-то тихим, успокаивающим голосом, а тем временем расстегнул пуговицы рубашки, вытащил руки из рукавов и бросил к платью на пол. После этого ее груди оказалась прижаты к темным завиткам волос его голой груди. Эви услышала собственный низкий, голодный стон.

— Не спеши, дорогая, — прошептал он.

Роберт быстро избавился от ботинок, расстегнул брюки и позволил им спуститься ниже колен. Напряженная плоть оттопыривала короткие аккуратные боксеры. Эви выгнулась дугой, слепо толкая бедра вперед, поближе к этому твердому вздутию. Роберт со свистом втянул воздух. Его самообладание дало трещину. Он яростно притянул к себе Эви и так стиснул, что она вскрикнула от боли прямо ему в плечо.

Роберт уложил ее на кровать. Прохладные простыни приятно холодили разгоряченное тело. Молниеносным движением он освободился от оставшейся одежды. Глаза Эви заблестели при виде полностью обнаженного, возбужденного, мускулистого тела Роберта, напряженного от желания и попыток удержать себя в руках. Его сухощавость вводила в заблуждение, поскольку он весь состоял из стальных мышц, больше присущих пантере, а не массивному льву. Роберт опустился рядом с Эви, одной рукой погладил ее волосы, а другой — ловко избавил от туфель и трусиков. Полная нагота внезапно смутила Эви, и она попыталась прикрыться движением, которое он остановил, взяв ее за запястья и положив ее руки по бокам от головы. После этого, намеренно не торопясь, Роберт опустился на Эви.

Она не могла перевести дыхание. Роберт оказался намного тяжелее, чем ей думалось. Ощущения сначала встревожили Эви, словно в голове неприятно затарахтел будильник, но очень быстро превратились в волны удовольствия, которые одновременно запутывали и вызывали панику. Мускулистые ноги раздвинули ее бедра, щекочущий волосами живот потерся о ее более нежную кожу, а крепкая грудь тяжело навалилась на ее груди. Эви почувствовала, как его твердая плоть начала давить на беззащитное лоно, которое припухло, запылало жаром и запульсировало в такт ее сердцебиению.

Он навис над ней в темноте — более крупный, более сильный. Лунного света хватало, чтобы Эви различала его светлые глаза и резкие черты лица, на котором отпечаталось выражение неприкрытого мужского торжества.

Роберт отпустил руки Эви, одной горячей ладонью взял ее за подбородок и немного его приподнял. Он придерживал ее и глубоко вторгался в рот языком, утверждая явное господство. Захваченная горячечным безумием, Эви беспомощно отвечала. Потом он перешел к ее грудям, лаская ртом, подолгу задерживаясь на каждой и заставляя Эви метаться от наслаждения. Все это время Эви чувствовала его твердую плоть, которая нетерпеливо толкалась у входа в сокровенные глубины ее тела.

Это мгновение наступило слишком быстро и в то же время недостаточно быстро. Роберт оперся на одну руку, а другой потянулся вниз. Эви ощутила, как его длинные пальцы нежно разводят ее мягкие складочки и подбираются к влажному входу. Ее бедра сами подались ему навстречу, и все тело затрепетало.

— Роберт, — прошептала она, и это единственное слово от напряжения прозвучало хрипло.

Направляя себя, он лег на нее и сжал ее ягодицы, увеличивая нажим на приоткрытую в приглашении нежную плоть, побуждая ее полностью раскрыться и впустить его.

Эви напряглась и часто задышала. Давление быстро превращалось в боль — настоящую жгучую боль. Он покачивался над ней, с каждым выверенным движением проникая чуть глубже. Эви смяла кулаками простыни, повернула голову в сторону и закрыла глаза, чтобы спрятать просачивающиеся сквозь ресницы горячие слезы.

Роберт замер, не веря своим ощущениям.

Потом повернул голову Эви так, чтобы она посмотрела ему в лицо. Она открыла глаза, в лунном свете поблескивающие бриллиантами слез, и уже не смогла их отвести. Грудная клетка Роберта тяжело вздымалась. Звук дыхания казался слишком громким в безмолвной спальне. Не было ничего утонченного в мужчине, который лежал сейчас на ней, и чье лицо исказила гримаса желания. На долю секунды Эви словно заглянула в пугающие глубины его души — первобытные и дикие. Роберт удерживал ее взгляд, заставляя глядеть прямо в глаза, и с гортанным звуком рассыпавшейся на кусочки сдержанности тяжело ворвался в ее тело, прокладывая путь через барьер девственности. Эви закричала и выгнулась от острой, как удар плети, боли. Не меньше боли ее потряс шок от вторжения, худшего, чем она себе представляла. Внутренние мышцы дрожали, приспосабливаясь к размеру завоевателя.

Хриплое, глубокое рычание вырвалось из горла Роберта. Он стиснул ее бедра, прижался еще теснее и начал с силой входить в нее. Он врывался и отступал, словно отпечатывая на ее плоти знак своего физического обладания. Раньше он всегда был заботлив с женщинами, но с Эви совсем потерял самообладание. Роберт не мог думать о нежности, когда голова и сердце завертелись в водовороте страсти, а тело вот-вот могло взорваться от дикого наслаждения. Горячая, тугая, шелковая, влажная… его Эви. Ничья больше. Только его.

Не в силах сделать вздох Роберт задрожал и забился в конвульсиях. Эви почувствовала в глубине тела горячую струю его семени. Медленно, словно вслепую ища опору, он опустился, дрожа каждой мышцей. Тяжелое тело вдавило Эви в матрац.

Она замерла под ним совершенно ошеломленная. Эви ощущала себя разбитой, неспособной связать двух слов.

А потом оказалось, что это еще не конец.

Роберт медленно вынырнул из глубины поглотивших его ощущений; мозг начал вяло функционировать. Интенсивность и мощь испытанных эмоций потрясли его; показалось даже, что какое-то время он словно находился вне себя и частично утратил связь со своим телом. И теперь он, как никогда прежде, остро осознавал свою физическую оболочку. Чувствовал теплоту крови, бежавшей по венам, тяжелые, медленно успокаивающиеся удары сердца, слышал, как хрипели его легкие, сжимаясь до нормального объема, наслаждался глубоким сексуальным удовлетворением, расслабившем его мышцы, вкушал жар восхитительного тела Эви: он все еще оставался в ней, твердый, достигший вершины, но не пресыщенный Она распласталась обнаженная под ним, и все было точно так, как он хотел.

Затем вялость внезапно ушла, и действительность предстала перед ним с безжалостной ясностью. Роберт напрягся. Он потерял самообладание, чего с ним никогда не случалось раньше. Эви сейчас больше всего нуждалась в нежности, а вместо этого он взял ее, как мародер, заботясь только о собственном удовольствии и стремясь к полному обладанию ее телом.

Она, не шевелясь, лежала под ним, отчаянно пытаясь сохранить неподвижность, словно боялась привлечь его внимание. Сердце мучительно сжалось. Роберт оставил вопрос о ее девственности — он узнает ответ на эту загадку позже — и сконцентрировался на том, чтобы успокоить ее. Мысли метались в голове. Если он сейчас позволит ей уйти, потребуется бездна времени, чтобы снова приблизиться к ней, снова установить ту степень доверия, которая между ними возникла. И только он виноват в том, что она опасалась его. Опасалась? Черт! Да она была сильно напугана, и на это у нее имелись все основания.

Он показал ей безудержность желания, но удовольствия не доставил. Эви испытала только боль, и если ему не удастся найти равновесие между наслаждением и болью, он может потерять ее. Роберта впервые посетил подобный страх, и чувство паники, смешанное с решимостью удержать ее чего бы это ни стоило, охватило его. Какая-то часть его разума сохраняла способность мыслить ясно. Он знал множество способов, как подвести женщину к кульминации, быстрых или медленных, с использованием рта, рук или тела. Он мог бы нежно довести ее до оргазма с помощью рта, и это, вероятно, самое приемлемое в сложившейся ситуации, но его шестое чувство отклонило этот путь. Он должен сделать все быстро, пока Эви не опомнилась настолько, чтобы оказать ему сопротивление — Боже, он не смог бы перенести это, — и ему придется поступить иначе, даже причинив ей боль. А ведь ему очень хотелось, чтобы она получила удовлетворение и не боялась страсти, которая соединила их тела.

Он все еще был тверд и начал медленно двигаться внутри нее. Она напряглась и уперлась руками ему в грудь, словно пыталась оттолкнуть.

— Нет, — сказал он резко, предупреждая ее сопротивление. — Я не остановлюсь. Я знаю, что причиняю тебе боль, но, клянусь, я сделаю так, что тебе понравится чувствовать меня внутри.

Она смотрела на него потемневшими глазами, но ничего не говорила. Он обнял ее крепче, меняя их положение так, чтобы усилить ее ощущения, и почувствовал, как дрожат ее бедра.

Роберт глубоко вздохнул и смягчил голос, желая успокоить ее.

— Я могу сделать это приятным для тебя, — прошептал он, касаясь губами трепещущих губ. — Ты доверишься мне, Эванджелина, да?

Но Эви по-прежнему молчала; за все это время она только один раз в самом начале шепотом произнесла его имя. Мгновение Роберт колебался, затем взял ее за запястья и закинул ее руки себе на шею. Через некоторое время ее пальцы дрогнули и прижались к его телу, от этого легкого жеста принятия Роберта пронзила дрожь облегчения.

Эви снова закрыла глаза, собираясь с силами, чтобы еще раз вынести болезненное действо. В данный момент это было все, на что она была способна; она ничего не могла сделать, ни о чем не желала думать, только терпеть. Ей хотелось свернуться клубочком и плакать от боли и разочарования, но даже этого она сейчас не могла. Она оказалась беззащитна перед его силой и полностью зависела от его милосердия, которое у него, казалось, отсутствовало.

Сначала была только боль. Но затем очередной толчок его бедер заставил ее тело изогнуться от нового острого ощущения. Это случилось внезапно, не было никакого постепенного уменьшения боли и возрастания наслаждения, только этот взрыв ощущений, вызвавший крик. Роберт повторил толчок, и Эви, приглушенно застонав, поняла, что ее тело больше ей не подчиняется.

Только что ей было холодно, а теперь сильный жар охватил ее, прокатываясь волнами и концентрируясь между ног. Руки скользили по его шее и плечам, впиваясь острыми ногтями в твердые мускулы. Роберт обхватил ладонями ее ягодицы, поднимая навстречу себе, двигая и раскачивая тихонько вперед и назад, и каждое движение вызывало новые всплески удовольствия внутри нее. У Эви возникло такое чувство, словно ее неуклонно влечет вверх к чему-то, чего она не видит и не понимает, но изо всех сил стремится достигнуть. Роберт продолжал резко толкаться в нее, пока она не задохнулась, охваченная страстным желанием, и не застонала, выгнувшись и отчаянно прижимаясь к его телу. А потом он заставил ее перейти некую черту, Эви закричала, и ее сознание разлетелось на куски.

Она содрогалась и судорожно двигала ногами, будто пытаясь слиться с ним в одно целое, столь же опустошенная наслаждением, как до этого — болью. Роберт, сжав зубы, старался не шевелиться, все еще находясь глубоко в ней. Но спазмы ее внутренних мышц были настолько яростны, что он не смог устоять и со стоном сдался, изливаясь в нее пульсирующим потоком. Каким-то образом он сумел удержаться от резких движений, не требуя ничего для себя и позволив ей получить удовольствие, и это только обострило его ощущения. Словно издалека он услышал свой стон и в полном изнеможении упал в ее объятия.

Если Эви была ошеломлена прежде, то испытанное ею сейчас находилось за гранью. Она безвольно лежала под ним в полубессознательном состоянии. То, что он сотворил с ее телом, эти внезапные чередования боли, шока и экстаза отключили и ее мозг, и тело. Возможно, она задремала; она была даже уверена, что спала, мерцающие изображения появлялись и исчезали раньше, чем она успевала понять их. Вынырнув на какое-то время из забытья, Эви почувствовала, как Роберт стал выходить из нее. Она поняла, что он пытался быть осторожным, но все равно движение вызвало у нее стон боли. Он тут же остановился, издавая мягкие успокаивающие звуки с ноткой извинения в них, потом завершил начатое. И сразу же она ощутила себя одинокой и замерзшей в темноте кондиционированного воздуха. Ей захотелось свернуться в клубок, но тело отяжелело и осталось неподвижным. А в следующее мгновение серый туман накрыл ее снова.

Щелкнул выключатель, и яркий свет ослепил Эви. Она вздрогнула и попыталась отвернуться, но Роберт, прикоснувшись к ней, остановил ее. Матрас прогнулся, когда он сел рядом и твердой рукой раздвинул ее бедра. Эви издала слабый звук протеста и попыталась сжать ноги, но усилие было слишком велико для нее.

— Ш-ш-ш, — прошептал он успокаивающе. — Позволь мне помочь, милая. Тебе станет намного лучше.

Прохладная влажная ткань коснулась ее между ног. Быстро и нежно Роберт убрал свидетельства их любовных ласк, затем обтер ее мягким полотенцем. Эви испустила тихий стон удовольствия, и за то время, что он относил полотенца в ванную, выключал свет и ложился рядом, она уснула. Она не очнулась даже тогда, когда он обнял ее, бережно прижав к груди.

Эви проснулась в неподвижной тишине на рассвете. Луна уже ушла за горизонт, и даже звезды, создавалось впечатление, устали мерцать. Темнота, прильнувшая к дверям, ведущим на веранду, была непроглядной, как бывает перед тем, когда небо начинает светлеть, возвещая появление солнца. Эви чувствовала себя еще сонной и утомленной после бурной ночи, проведенной с Робертом. Ей казалось, что тело больше не принадлежит ей, Роберт управлял им, получая от него то, что хотел. Он соблазнил ее, несмотря на опасения и боязнь боли, заставляя нетерпеливо выгибаться навстречу его требовательным ласкам.

Роберт лежал рядом, дыша медленно и глубоко. Одна рука покоилась у нее под головой, другая тяжело и властно лежала на ее талии. Его тепло окутывало ее, даря покой в прохладной ночи. Непривычность его присутствия в постели заставила задержать дыхание.

Она не хотела думать о прошедшей ночи и о том, что произошло между ними. Слишком устала и была полностью выведена из душевного равновесия, чтобы справиться с путаницей впечатлений и мыслей, которые кружились в голове, но в то же время не могла избавиться от них. В конце концов она махнула рукой на усталость и решила разобраться в собственных чувствах.

Эви никогда не думала, что, отдаваясь любимому мужчине, будет так травмирована. Странно, но физическая боль мало значила для нее и была ей понятна. Она осознавала, что за учтивыми манерами Роберта скрывается душа завоевателя, и чувствовала, что он сексуально напряжен с их самой первой встречи. Неудивительно, что при таких обстоятельствах его сдержанность дрогнула, но она не ожидала такой полной потери самообладания с его стороны, хотя, если быть совершенно справедливой, то он, вероятно, и сам не ожидал этого.

Ей следовало бы сказать ему, что она все еще девственница, но это потребовало бы объяснений, а их она дать не могла. Говорить о Мэтте, вновь пережить краткие часы их брака — было слишком тяжело для нее. Ее горло напряглось от страха: Роберт обязательно спросит, почему так случилось. Она надеялась — наверное, это было глупо, — что, если бы призналась в своей невинности, то он не стал бы уверять ее, что в первый раз она почувствует только небольшое неудобство, которое сможет легко проигнорировать. Ей хотелось плакать и смеяться одновременно. С другой стороны, предупреди она, он мог бы быть более нежным. Если это так, то она поплатилась за то, что не имело смысла скрывать.

Двумя самыми сильными чувствами, с которыми Эви сейчас хотела бы совладать, были грусть и страх. Она понимала, что, ложась с Робертом в постель, разрушает спасительную оболочку, которая ее окружала, но не думала, что впадет в подобное паническое состояние и что любовный акт с Робертом вызовет такое мучительное воспоминание о Мэтте. Любовь к Мэтту, его потеря сформировали ее жизнь и душу, сделали ее такой, какой она стала сейчас.

В течение двенадцати лет она оставалась верна ему, и память о нем окутывала ее невидимым покровом, который защищал от внешнего мира. Но теперь она отдалась другому мужчине сердцем и телом, и возврата не было. Она любила Роберта так сильно, что становилось трудно дышать, думая о нем. На горе или на счастье, но теперь он вошел в ее жизнь. Она должна отпустить Мэтта, позволить ему стать незабываемой частицей прошлого, а не щитом между ней и миром. И все же ей казалось, что она потеряла его дважды.

— Прощай, Мэтт, — мысленно прошептала она улыбающемуся темноволосому мальчику, живущему в ее воспоминаниях. — Я любила тебя, но сейчас я принадлежу ему… и очень его люблю.

Мальчик кивнул головой, она увидела благословляющую улыбку, скользнувшую по его молодому лицу, и изображение исчезло.

Эви не смогла перенести этого. С низким горестным стоном она вскочила с постели, разбудив Роберта. Он выбросил руку, пытаясь схватить ее, но она уклонилась и отбежала на середину комнаты. Там она остановилась, дико оглядывая темную спальню и прижимая кулак ко рту, стараясь остановить рвущиеся наружу рыдания.

— Что случилось? — как можно мягче произнес Роберт, хотя каждый нерв тревожно напрягся. — Вернись в кровать, милая.

— Я… мне нужно домой.

Она не хотела включать свет, чувствуя себя неспособной вынести его проницательный взгляд, особенно сейчас, когда не могла скрыть свои эмоции. Но ей нужно найти свою одежду, нужно одеться… Эви заметила темную кипу на ковре, схватив ее, она на ощупь поняла, что это ее платье. О, Боже, все мышцы болели, протестуя против малейших усилий. Ночные любовные ласки теперь отдавались эхом в ее теле. Глубокая внутренняя боль отзывалась в том месте, где Роберт проникал в нее.

— Почему, — голос его оставался мягким, убеждающим. — Еще рано, у нас есть время.

«Время? Для чего?» — хотелось ей спросить, но она знала ответ. Если бы она вернулась в постель, он снова занялся бы с ней любовью. И снова, и снова. Потрясенная резким переходом от прежней любви к новой, Эви чувствовала, что не сможет сейчас вытерпеть его прикосновения. Она безвозвратно расставалась с одной вехой в своей жизни и встречала другую, что само по себе являлось стрессовой ситуацией, и, кроме того, у нее было такое ощущение, словно она покидает безопасную крепость и погружается с головой в неизвестность. Ей нужно остаться одной, разобраться со своими чувствами, стать самой собой.

— Я должна идти, — повторила она бесцветным, напряженным от слез голосом.

Роберт встал с кровати, его голое тело белело в темноте.

— Хорошо, — согласился он спокойно. — Я отвезу тебя.

Она наблюдала в замешательстве, как он снимает с постели верхнюю простыню. Его следующее движение было настолько стремительным, что она уловила только смазанные очертания его тела. В два шага он достиг ее и, плотно обернув простыней, взял на руки.

— Чуть позже, — добавил он, открывая двери на веранду и выходя с нею наружу.

Раннее утро было тихим, будто все божьи творения затаили дыхание перед появлением первого солнечного луча. Даже сверчок молчал. Волны накатывались на берег и тихо шелестели, будто шелковые юбки. Роберт сел в один из шезлонгов, обняв Эви и покачивая на своих коленях. Простыня защищала от прохладного влажного воздуха.

Эви старалась держаться отстраненно, скрывая эмоции, и некоторое время это ей удавалось. Роберт просто обнимал ее, ничего не говоря, и смотрел на темную воду, словно тоже ожидал рассвета. Именно его молчание пробило брешь в ее неприятии. Если бы он говорил, она бы отвечала и отвлеклась от своих мыслей, но, оставшись наедине с ними, потерпела поражение.

Эви уткнулась лицом в его шею, горячие слезы потекли по ее щекам, и тело содрогнулось от рыданий.

Он не пытался успокоить ее, не пытался говорить с ней, просто теснее прижал к себе, даря утешение своего тела. Узы плоти, которыми он опутал ее прошлой ночью, были свежими и сильными, а ее чувства так настроены на него, что ей казалось, будто его дыхание стало ее собственным. И от этого ощущения судорожные вздохи замедлились, принимая равномерный спокойный ритм работы его легких.

Когда она успокоилась, Роберт вытер мокрое лицо уголком простыни. Вытирать ее слезы со своей шеи он не стал.

Утомленная до крайности, опустошенная после переживаний Эви уставилась на озеро горящими глазами, словно присыпанными песком. На дереве около дома первая птица издала трель, и это послужило неким сигналом для сотен остальных, которые тоже запели, обезумев от радости при наступлении нового дня. Пока Эви плакала, утро разгоралось, а темнота отступала, превращаясь в серый туман, который придавал таинственность знакомому пейзажу. Вон тот темный горб в воде мог оказаться пнем, скалой или волшебным морским существом, которое исчезнет с рассветом.

Роберт был очень теплым, жар его сильного обнаженного тела просачивался сквозь простыню. Она ощущала стальные мускулы его бедер под собой, твердую опору груди, крепкий, дающий ощущение безопасности обхват рук. Эви положила голову на его широкое плечо и почувствовала себя так, словно достигла приюта.

— Я люблю тебя, — произнесла она тихо.

Глупо с ее стороны признаваться в любви; сколько других женщин говорили ему это, особенно проведя ночь в его объятиях. В этих словах для него нет ничего нового. Но что бы она выиграла, если бы удержалась и промолчала? Возможность сохранить лицо, когда он оставит ее, притворившись, что это был просто летний роман? Нет, она не могла таким образом обмануть свою гордость. Вероятно, она не обманула бы и его, хотя он, конечно, повел бы себя по-джентльменски, сделав вид, что поверил в ее притворство.

И все же самообладание Роберта обрадовало ее. Он не повторил автоматически эти слова, которые, она знала, были бы неправдой, и которые она возненавидела бы. При этом он не проявил никакой нервозности и чувства неудобства. Он просто внимательно посмотрел на нее и спросил мягким голосом:

— Тогда почему ты плачешь?

Эви вздохнула и снова уставилась на воду. Он нуждался в объяснениях и, вероятно, имел право настоять на них, но, даже любя его, она не хотела обнажать перед ним свое сердце. В глубине ее души застыла боль, которую она не захотела бы открыть ему, даже если бы оставалась его любовницей в течение многих лет.

— Эви, — это было не просто напоминание, но нежное настойчивое требование.

Печаль стала ее постоянной спутницей, она пряталась в глазах, таилась в уголках губ. Ложилась с ней по вечерам и просыпалась по утрам. Печаль и глубокое одиночество, которое ни друзья, ни семья сестры не могли развеять. Но Роберт ждал ответа. Мужчина, выдержавший такой ураган слез, должен был знать хотя бы их причину.

— Я поняла сейчас, — сказала она тихим дрожащим голосом, — что Мэтта действительно нет.

Тесно прижатая к его телу, она почувствовала, как он напрягся. Однако его голос оставался спокойным.

— Его нет уже давно.

— Да, — только она знала, какими длинными были эти двенадцать лет, — но до этой ночи я все еще была его женой.

— Нет, — ответил он решительно, — ты уже давно не его жена.

Роберт приподнял ее подбородок пальцем, заставив взглянуть на себя. Было уже достаточно светло, и она увидела его бледные мерцающие глаза.

— Ты никогда не была его женой. Ты никогда не спала с ним. Я надеюсь, ты не станешь отрицать, что все это время оставалась девственницей. И не будешь утверждать, что кровь на простыне появилась из-за твоих критических дней.

Эви вздрогнула.

— Нет, — прошептала она.

Боже, он сразу же перешел к тайне, которую она так долго скрывала.

— Ты вышла за него замуж, — продолжал он безжалостно, — как получилось, что я стал твоим первым мужчиной?

Печаль затемнила ее глаза, и она ответила:

— Мы поженились в июне.

И грусть, и ирония звучали в этих коротких словах.

Роберт, не понимая, поднял темные брови, как бы приглашая продолжать.

— Невозможно заказать церковь для свадьбы в июне, если не позаботиться об этом за год, — пояснила Эви. — Мы с Мэттом выбрали день, когда еще учились в школе. Но трудно все спланировать на такой длительный срок.

Она снова отвернулась от Роберта, обратившись к своему единственному утешению — воде.

— Это была прекрасная свадьба. Все сложилось прекрасно: погода, оформление, свадебный торт. Все прошло великолепно. Но утром, в день свадьбы, у меня начались месячные.

Роберт молчал, выжидая. Эви сглотнула, боль заполнила ее душу при воспоминании о том, какими же наивными они были.

— Я очень смущалась той ночью, когда сказала Мэтту, что мы не можем заняться любовью. Мы оба чувствовали себя несчастными.

— Почему же вы… — начал Роберт, но остановился, поскольку понял, что они были только подростками, не имевшими взрослого опыта.

— Да, — сказала Эви, как будто он произнес вопрос вслух. — Мы никогда не занимались любовью, и Мэтт был в этом вопросе так же неопытен, как и я. Мы хотели все испытать вместе, но решили дождаться свадьбы. Таким образом, той брачной ночью были два восемнадцатилетних подростка, которые могли только обниматься и держаться за руки. Мэтт так расстроился, что и этого мы почти не делали.

Она немного помолчала и продолжила:

— Но он был веселым человеком, ничто не могло надолго огорчить его. Уже утром он отпускал шутки насчет нашей брачной ночи, мы много смеялись и решили, что никогда не расскажем об этом нашим детям. — Ее голос дрогнул и стал тихим, почти не слышным. — И в тот же день он погиб.

Роберт нежно убрал прядь волос с ее лица. Итак, Эви не только никогда не занималась любовью со своим юным мужем, но и более десятилетия хранила ему верность. С проницательностью, которая часто заставляла людей испытывать неловкость при общении с ним, Роберт понял, что с ней происходило в эти годы. Травмированная смертью Мэтта, она вдвойне оплакивала тот факт, что они не стали близки физически. Эви отказалась от других мужчин, полагая, что если она не была с Мэттом, то ни с кем другим тоже не будет. Она существовала, как спящая красавица, тело которой жило и двигалось, но чувства и эмоции спали.

Роберт чувствовал глубокое, дикое удовлетворение. Несмотря на огромный барьер, который Эви возвела вокруг себя, он преуспел там, где другие даже мечтать не смели. Ее первый раз был с ним. Она теперь его.

Он всегда презирал неразборчивость в связях, но не ценил и девственность. Ему казалось верхом лицемерия требовать от женщины того, чем сам не обладал. Но все его прежние взгляды на данный вопрос не имели ничего общего с сильным примитивным чувством ревнивого собственничества, которое охватило его, когда он понял, что он ее единственный мужчина.

Ее связь с Лэндоном Мерсером, в чем бы она ни заключалась, не была романтической. Сидя ранним утром с Эви на коленях, Роберт принял твердое решение. Расследование продолжится, и ей незачем знать об этом. Шпионаж должен быть остановлен, пока не нанес непоправимый урон космической программе и национальной безопасности. Но когда сети будут расставлены и рыба поймана, тогда он вмешается и использует все свое влияние, чтобы оградить Эви от судебного преследования. Ей не избежать наказания, но наказывать будет он, и только он определит меру этого наказания. Ну, а правда заключалась в том, что ему была невыносима мысль о том, что ее могут заключить в тюрьму. Он сам удивлялся этому, но это определенно так.

Роберт не понимал, как она оказалась вовлеченной в это мерзкое дело. Он очень хорошо разбирался в людях и мог поклясться, что честь являлась краеугольным камнем ее характера. И потому у нее должны быть очень веские причины поступать так, хотя он не представлял, какие это могут быть причины. Возможно, она не совсем осознавала, что происходит, и это казалось ему лучшим объяснением, которое укрепляло его решимость спасти ее. Как он сказал ей однажды: он всегда защищает свою собственность, а сегодня Эви стала его самой главной собственностью.

Он был отчаянно рад, что женский цикл вмешался в ту брачную ночь. Бедный Мэтт. Ревность к этому мальчику почти исчезла, и на ее место пришла острая жалость. Мэтт Шоу умер, так и не вкусив совершенного тела своей юной жены.

Роберт вспомнил тот момент прошедшей ночи, когда снял с Эви последний предмет одежды и увидел совершенно обнаженной. Вроде бы не осталось ничего, что могло дать простор воображению, но, к его изумлению, все виденное прежде проигрывало по сравнению с действительностью. Он уже был знаком с ее грудью, но каждый раз не мог не восторгаться ее формой и упругостью, притягательными маленькими сосками темно-розового цвета. Ее тело не шло ни в какое сравнение с телами моделей, к которым он привык: пышные и чувственные изгибы сужались к талии и расширялись к женственным бедрам. Ее кожа в серебряном лунном свете светилась, как алебастр. Он не смог тогда устоять и тут же набросился на нее.

Джентльмен повел бы себя более внимательно, но Роберт всегда осознавал, что он не джентльмен, что бы там ни думали о нем его знакомые. Он хорошо умел держать себя в руках, обладал глубоким интеллектом и не являлся жестоким человеком, но это не делало его джентльменом. Более того, если это касалось Эви, самообладание летело ко всем чертям. Его рот угрюмо сжался, когда он вспомнил дикий порыв страсти, примитивное желание, которые отмели все доводы разума и заставили его взять ее. Мало того, что причинил ей боль, он даже не подумал о предохранении. Никогда прежде он не пренебрегал средствами защиты, а на этот раз даже не вспомнил о них.

Она могла забеременеть. Он позволил этой мысли разгореться в нем так же, как золотой свет разгорался на вершинах гор. К своему удивлению, он не ощутил паники или недовольства своей глупостью. Скорее, почувствовал интерес и… радость.

Он засунул руку под простыню и положил ее на прохладный живот Эви.

— Мы можем стать родителями. Я не надел презерватив.

— Нет, все в порядке, — Эви спокойно взглянула на него, сумев уже полностью прийти в себя после печали и слез. — Я была на приеме у доктора в Хантсвилле, и он выписал мне противозачаточные таблетки.

Роберт испытал не совсем приятное потрясение. Он должен чувствовать облегчение, но вместо этого был странно разочарован. Однако здравый смысл возобладал.

— Когда?

— Почти сразу же после встречи с тобой, — ответила она смущенно.

Роберт едва не фыркнул, вспомнив гигантскую работу, которую выполняли его люди, пытаясь выяснить, где именно она была в тот день в Хантсвилле и с кем там встречалась. Теперь он мог снять с них это задание, но будь он проклят, если скажет им, что она там делала.

Он сардонически поднял брови.

— Я хорошо помню, как ты говорила, что не собираешься спать со мной.

— Я и не собиралась. Но это не означало, что я должна была исключить такую возможность. Ты действовал так настойчиво, а я не ощущала уверенности в своей силе воли.

— С твоей силой воли было бы все в порядке, если бы ты не хотела меня, — заметил он.

— Я знаю, — тихо призналась она.

Рассвет полностью вступил в свои права. Золотой свет разлился по воде, и безмятежную тишину утра нарушил рев лодочных моторов. Скоро река будет переполнена рыбацкими лодками и прогулочными катерами. Хотя положение Эви на его коленях скрывало его наготу, Роберт решил, что не стоит рисковать и шокировать местных жителей. Ведь у Эви здесь свое дело, и ее могли узнать. Он легко встал, все еще прижимая ее к себе, и занес ее в дом.

В этот момент он как никогда был уверен в том, что Эви не знает, чем занимается Мерсер, и что ее участие в шпионаже явно незначительное. Он сможет защитить ее безо всяких проблем. Он спал с ней и теперь имел представление, что скрывается за ее таинственной печалью. Он сомневался, что она когда-либо полностью забудет Мэтта, но это ничего не значило: призрак Мэтта Шоу теперь изгнан, и спящая красавица проснулась. Эви сказала, что любит его, и Роберт в душе понимал, что это не просто слова, сказанные, чтобы оправдать их сексуальную связь. Если бы она не любила его, он никогда бы не смог соблазнить ее.

Почти все женщины, с которыми он встречался ранее, говорили ему о своей любви. Это заявление не вызывало в нем ничего, кроме нежной жалости к их уязвимости. И хотя ему нравились те женщины, и он наслаждался ими, ни одна из них не смогла проникнуть сквозь оболочку, которой он себя окружил. Он сомневался, что кто-нибудь из них осознавал, что эта оболочка вообще существует.

Простые же слова Эви наполнили его таким острым чувством удовлетворения, что, казалось, кровь закипела в его жилах. При этом она не требовала от него никаких признаний. Он подумал, что она ожидает от него меньше, чем кто-либо когда-нибудь. Это было для него потрясающим открытием. Роберт привык, что множество людей приходят к нему со своими проблемами, надеясь, что он примет решение, которое затронет судьбы тысяч людей, приведет в движение миллионы долларов. Эви ничего не просила. Как она могла давать так много?

Он принес ее в ванную и снял простыню. Вид ее кремового золотого тела снова возбудил его. Он протянул руки и обхватил ее груди, ощущая их прохладный шелковистый вес. Его большие пальцы терли ее соски, заставляя их напрячься. Эви испуганно широко открытыми глазами смотрела на него.

Роберт криво улыбнулся.

— Не волнуйся, — сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в лоб. — Я не трону тебя, пока твои раны не заживут. Залезай в ванну, милая, тебе станет легче. А я тем временем сварю кофе.

— Хорошая мысль, — ответила она со всей искренностью.

Он ухмыльнулся, выходя из комнаты. Чувство удовлетворенности стало еще глубже. Она принадлежит ему.