16

Глава шестнадцатая: Юлия 6 декабряНесмотря на усталость, я почти не сплю всю прошлую ночь. Лежу в кровати, смотрю в потолок и думаю о том, что свекровь уже начала хозяйничать на кухне: переставила чашки, убрала сушилку для посуды на верхнюю полку, хоть я нарочно опустила ее ниже, чтобы не становиться на цыпочки каждый раз, когда нужно расставить посуду.И мне все равно. Совершенно все равно, потому что Пете удалось убедить меня, что эта бетонная коробка в новостройке — не наша, а только его, а моей никогда не была и не будет. Но она мне больше не нужна.У Пети сегодня отгул: отпросился у начальства, чтобы съездить к матери за вещами, значит, вернутся только вечером. Но муж и свекровь еще спят, поэтому я быстро одеваюсь, чтобы сбежать до того, как придется встретиться с кем-нибудь из них.На работу приезжаю, наверное, одна из первых. Охранник желает доброго утра, и мы понимающе улыбаемся друг другу, подавляя зевки. До начала уроков еще полчаса и в школе царит запустение. В учительской холодно, не раздеваясь, бросаю сумку на свой стул и буквально прилипаю к батарее. Пользуясь тишиной, мысленно еще раз репетирую свою речь перед классом. Все равно с ними собираются ехать минимум четыре мамочки, так что мои ученики будут под присмотром. И наверняка найдется кто-то из учителей, кто с удовольствием займет мое место. Зимний Париж и Эйфелева башня, наверное, безумно красивы в снегу и праздничной иллюминации, но на все это я могу полюбоваться на фотографиях, которые дети привезут из поездки. Уверена, не меньше тысячи.Дверь открывается и в учительскую заходит Милохин. Идет к столу, даже не смотрит по сторонам. Наверняка за неделю выработал эту схему до автоматизма: прийти раньше всех, поставить кофе мне на стол и уйти, пока никто не видит. Даже не подозревает, что не один в этот момент.— Спасибо, — говорю я, и Данил оборачивается, не донеся стакан до столешницы каких-нибудь несколько сантиметров.Парень не выглядит удивленным, скорее немного озадаченным. Потом пожимает плечами в унисон каким-то своим мыслям, подходит ко мне и протягивает стакан из рук в руки. Даже на расстоянии пластик кажется соблазнительно-горячим, поэтому, не раздумывая, беру его сразу двумя ладонями, очень неловко задевая пальцы Дани.Мне хочется сразу же одернуть руку, но он опережает: кладет ладонь поверх моей и выразительно сжимает. У Милохина длинные пальцы с выразительными фалангами, сбитые костяшки и пара обкусанных ногтей, а ладони теплые и шершавые.Я должна сказать, чтобы он убрал руки, снова указать парню на его место, но вместо этого просто еще сильнее сжимаю стаканчик с кофе. Тепло и… странно спокойно.— Даня, я не знаю, кто сказал тебе эту глупость, но я не в положении. — Зачем я это говорю? Анализ — не моя сильная сторона. Я выросла на классике, а там герои часто подвержены импульсам.— Скажи это еще раз, — говорит Даня.— Что? — Вскидываю взгляд и снова вижу парня задумчиво-хмурым. — Слушай, Милохин …— Нет, не это. Мои имя, Колючка.Я все-таки потихоньку освобождаю пальцы из-под его ладоней. Смущение такое сильное, что оно поджаривает меня изнутри, а я еще и усугубляю положение, делая жадный глоток кофе. Во рту горячо, мысли путаются и когда Милохин отодвигается ровно на один шаг, мне становится легче. Перевожу дыхание, и с ужасом понимаю, что мои ладони выразительно дрожат вокруг стаканчика, и парень это точно видит.— Холодно сегодня, — брякаю полную чушь. — Еле отогрелась. Спасибо… Даня.— В Париже в «Старбаксе» есть другие сорта, тебе понравится. — Он явно не скрывает, что доволен, потому что вытряс из меня свое имя.Париж.Вздыхаю и делаю еще глоток.— Я не могу с вами поехать.— Что за херню ты сейчас сказала? — мгновенно реагирует он. Снова придвигается, на этот раз пряча меня в клетке рук, которыми хватается за подоконник по обе стороны от моих бедер. Я подавляю вздох — и Даня прижимается лбом к моему лбу. Этот парень такой высокий, что для этого ему приходится немилосердно согнуть спину. — Конечно, ты поедешь, Колючка.— Даня, нет. — Это «нет» — не только отказ от поездки. Это «нет» его смелости и напору, нахальности, наглости и безумию, потому что в любой момент в учительскую может кто-нибудь зайти, и вряд ли то, что мы сейчас делаем, похоже на обсуждение творчества Лермонтова.— В чем дело? Просто скажи, Колючка. — Он сглатывает, и вдруг жадно обхватывает губами трубочку из моего стаканчика, выразительно сглатывает. А я, вместо того, чтобы отшить нахала еще раз, таращусь на упругий выразительный кадык, который почему-то до умопомрачения сильно хочется погладить пальцем. — Я, блин, не схожу с ума только потому, что считаю дни до поездки.— Где ты будешь постоянно видеть училку, которую тебе неприятно видеть? — Надеюсь, горечь в моих словах так и останется для него секретом.Даня трясет головой, «бодает» меня лбом, вынуждая поднять лицо.Мы сталкиваемся носами, и запах мяты растекается по моим губам.— Я просто…Он не заканчивает, потому что за дверью слышен приближающийся стук каблуков, и мы воровато отодвигаемся друг от друга.В учительскую заходит математичка и сразу, будто прицельно, хватает взглядом сперва Даню, потом меня.Мне хочется мотнуть головой, потому что нет ничего хорошего в том, что теперь я назвала Милохина по имени еще и в мыслях. И не Данилом, а именно Даней. И вместо того, чтобы подумать о том, как бы избавиться от пристального внимания математички, я размышляю над тем, что не представляю его никаким Данилом. Ну какой он Данил? Он Даня: ершистый, упрямый, напористый нахал.— Доброе утро, ЮлияМихайловна, — здоровается женщина. Еще раз оценивает Милохина взглядом, почему-то усмехаясь, когда он сует руки в карманы джинсов. — Данил, ты-то чего в такую рань?— Пробок не было, — без заминки отвечает он, прощается и быстро выходит.— Доброе утро, Виктория Александровна, — здороваюсь я, стряхивая с плеча пальто.Делать это одной рукой сложно, но я не хочу выпускать стаканчик из ладоней. Математичка следит за каждым моим движением, как будто что-то подозревает. Да что она может подозревать? Нужно просто успокоится и не видеть всюду заговоры.— Слышала, вы собираетесь везти детей во Францию на зимние каникулы, — как бы невзначай говорит Виктория Александровна, и я вдруг понимаю, что фамилия Коршунова очень ей идет. Особенно если смотреть в профиль — сразу виден крупный немного крючковатый нос и неестественные, как для женщины, совершенно ровные брови. Словно она выщипала их под линейку. — какая удача: без году неделю работаете, а уже — Париж.Я не тороплюсь с ответом: нехотя оставляю стаканчик на столе и развешиваю пальто на вешалке, придумывая, что бы такое ответить, чтобы у Коршуновой раз и навсегда пропало желание заводить со мной разговоры.— В Париж я не поеду, — говорю спиной, и почти чувствую, как меня обдает волной ее триумфального злорадства. Еще не знает, что к чему, но уже готова дуть в фанфары.— Какая жалость. — Она даже не пытается скрыть радость, и когда я резко поворачиваюсь, то нарочито широко улыбается. — И в чем же дело?— Сейчас мне это не по карману, — честно говорю я. Не хочешь выглядеть посмешищем — никогда не ври. Мало ли где и при каких обстоятельствах всплывет правда, и как много людей станут свидетелями моего позора. — Но до весенних обязательно что-то придумаю.Хотя, что я там придумаю? Если уходить от Пети, то в тот еже день нужно будет и с работы уволится, иначе он первым делом придет искать меня сюда. И одному богу известно, чем это в итоге закончится, но точно не раскаяниями и коленопреклоненным прощением.Хорошо, что у меня есть повод усесться за стол, и какое-то время Коршунова видит только мою спину. Потому что, хоть я и работаю в «Эрудите» всего ничего, мне нравится это место, и нравятся испытания моих знаний на прочность, которые я прохожу практически каждый день. Нравится, что высокая планка подталкивает развиваться и с каждым днем учиться чему-то новому.Когда эпопея с побегом от Пети закончится, эта школа и моя должность будут единственной потерей, о которой я буду по-настоящему жалеть.— Знаете, ЮлияМихайловна, я могу поехать вместо вас. Я «11-А» знаю по головам, с шестого класса их веду, — продолжает математичка, и мне стоит больших усилий не предложить ей подавиться своими знаниями. — Вы уже слышали, что моя Леночка с завтрашнего дня выходит на работу? Ей дали пока всего полставки русского языка, поэтому…Я не собираюсь ничего слушать о ее дочери, поэтому громко начинаю кашлять, как будто подавилась. Не сразу, но до Коршуновой доходит, что я просто пытаюсь закрыть ей рот, и она, наконец, замолкает.