Глава 27

Мозг человека — слишком сложное творение природы, которое даже спустя столетия изучения учеными не понято хотя бы наполовину. А от рассуждений биологички об этом вообще накрывало чувством беспомощности, настолько это все страшно совершенно. Так подумать, умение мозга стереть мелочи из памяти, целые события, временные отрезки, людей — пугающе.

Тася не помнит, как мама чуть не умерла от наркотиков. Она была маленькая, и ее маленький мозг заботился о ней, как мог. Она знает о тех ужасных временах только из коротких, болезненных воспоминаний папы и бабушки. Не видела, как мама раздирала себе ногтями грудь в ломку, пытаясь добраться до сердца; не слышала, как мама драла горло от боли, закрытая в комнате с папой; не знала, как мама пыталась порезать себе горло гвоздем из откоса двери.

Наверное, стоит сказать мозгу за это спасибо. Тогда маленькая Таисия была бессильна перед болезнью мамы и не смогла бы помочь ей. Но зато сейчас она не понимает до конца, каково это — умирать от наркоты. Поэтому это не казалось ей столь убийственным. От одного раза не возникает привыкания, а ей нужно что-то, что поможет справиться с болью внутри — не в органах, в душе.

Первые несколько минут Тася чувствует лишь, как неприятно таблетка застряла в горле. Она не вслушивается в слова улыбающейся Ани напротив, в ушах все гудит непрекращающимся воем. Странные и страшные люди вокруг тоже улыбаются ей, и все они какие-то одинаковые. Одинаково бездушные, опустошенные, стеклянные, ненастоящие. Чувствует музыку только на кончиках пальцев, вцепившихся в стол сзади — все вокруг вибрирует, дышит, толкается.

И тут наступает тишина. Будто ей вырвали перепонки с корнем. Аня открывает рот, счастливо кричит что-то в лицо Тасе, а из ее накрашенного рта вырывается лишь глубокое безмолвие. Стол под потными ладонями плывет волнами, мягко укачивая. Никакой боли нет, когда Тася откидывает голову назад и ударяется затылком об угол книжной полки. Она стекает на пушистое, говорящее с ней дерево стола, и оно приятно покалывает спину сквозь толстовку. Что же оно хочет сказать?

По потолку медленно бегут трещины, и рыхлая крыша проваливается в появившуюся дыру. А в дыре — небо. На небе — миллион чёрных глаз. И Тася бы испугалась, если бы они не были Ваниными. Глаза влюбленно смотрят на неё, все миллион глаз моргают своими чёрными ресницами, говорят, что любят ее. Тася улыбается. Всё-таки любит, не соврал.

Она хочет подняться к ним, выше, чтобы услышать еще, как они любят, почувствовать это; и стол ласково подталкивает ее своей водной рябью. И когда Таисия становится выше на ногах, тянет к любимым глазам руку, по ее пальцам начинает течь чёрное. Чёрное впитывается в кожу, заползает через ногти, и она любуется тем, как по линии жизни ее ладони струится чернота, а от нее затекает в вены, наполняет их Ваней. Она счастлива. Чернота сладкая, нежная, шелковая, любящая. Она щекочет, и Тася смеётся.

Она счастлива ровно до того момента, пока снова не поднимает глаза в небо. Глаз нет, в дырке потолка — абсолютная пустота. Бесцветная, бесформенная, уродливая. Тася смотрит на свои руки. Чёрные пятна рассасываются, а Ваня вместе с ними. Она накрывает ладонь рукой, испуганно смотрит по сторонам. Улыбки на лицах людей прорезают щеки, дотягиваются до ушей, и ей становится так страшно, как никогда раньше. Прижимает ладони к лицу, не чувствует ничего, когда ногти царапают лоб и щеки. Ее трясет, и открыть глаза страшно. Метровые рты вокруг смеются громко, душаще, оглушающе. У Таси болят уши, она жмурится до разноцветных фигур под веками и закрывает уши. Улыбки тише не становятся, они все смеются и смеются и смеются...

Вспоминает, что Ваня утекает из неё, и распахивает глаза, смотря на раскрытые ладони. Кончики пальцев ещё сохранили черноту, и Тася начинает их лихорадочно тереть.

— Не уходи... останься... — хрипит она, но собственный голос бьет по голове сквозь перепонки.

— Бледного словила? — слышится от одного из метровых ртов, и Тася подпрыгивает от страха.

Чёрное совсем исчезло. Она поднимает глаза к потолку. Дыры нет. Потолок плывет.

Трясет ещё сильнее. На ватных ногах пробирается сквозь толпу огромных улыбок, испуганно ищет Ваню. Касается их, вглядывается в них вопреки лихорадочному страху. В скопище вдруг видит что-то знакомое, почти родное — чёрные руки с черепами и глазами. Тянется к ним, цепляется за черноту, но ее руки все ещё белые. Вани так и нет.

— А где Ваня? — поднимает глаза на тело наверху, не выпускает чёрную руку, и улыбка его слишком близко. Улыбка что-то говорит, и Тася чувствует, как ее прижимает к холодному телу. — Ты не Ваня... где он...?

Чёрная рука стирает с ее лица слезы, опускается ниже, и ее всю покрывает льдом.

— Клешни убрал, уебок, — голос сквозь смех метровых улыбок.

Чёрная рука отлетает назад, а вслед за ней и холодное тело. Оно бьется о стену и оседает. Кровь, каплями текущая на пол, чёрная. Тася тянется к этой черноте, хочет, чтобы она снова обволакивала ее, проникла под кожу. Падает на пол, на четвереньках ползет к чёрной крови. Почти дотянулась до капель. Но что-то снова мешает ей, и она, наконец, видит перед собой чёрные глаза. Больше и ближе, чем все те, в дыре потолка.

— Вась... Вась... Вась..., — то ли эхо, то ли где-то есть ещё такие же черные говорящие глаза, повторяющие друг за другом. — Ты чего... ты чего... вставай...

Руки на ее лице тёплые, отчего кажется, что щеки плавятся под ними, как воск. Она хочет притронуться к нему, но тело не слушается. Пол обрастает пухом, топит в себе ее ноги, руки, конверсы и пластыри на коленях, и ей снова легко и мягко. Закрывает глаза и расслабляется.

— Вы че... ахуели... кто дал ей... ей... — ложно-родной голос где-то вдалеке рычит. Тася не понимает, почему он злится. Ей сейчас лучше, чем было несколько минут назад. Или часов? Или дней? Сколько месяцев прошло?

Мохнатый пол уходит из-под ног. Она научилась летать?

— Пошли... пошли... пошли...

Голова откидывается назад, Тася видит перевернутые улыбки и улыбается им в ответ. Вокруг тела с каплями чёрной крови собираются другие тела. Все снова утопает в тишине.

Что-то мягко держит ее затылок, потолок не перестаёт плыть медленными волнами. Таисия тоже плывет, только по комнате, в метре от пола, и упирается лбом о что-то жесткое. Ноги болтаются, руки висят канатами.

— Вась... Вась... открой глаза...

Она не хочет, потому что под веками ее встречает Ваня. Его глаза говорят о любви, и она не может уйти от него.

Становится прохладно. Снова начинает трясти. Но дрожь приятная. Ветер, ночь, огромная Луна в небе, в котором все ещё нет чёрных глаз.

— Где ты... Ваня... — ее губы не двигаются.

— Я здесь, Вась... Вась...

Чёрные пальцы проводят по лицу, и Тасе очень сильно хочется, чтобы на этом месте ее кожа снова почернела. Руки ласковы, пахнут отдаленно знакомо.

Чёрные руки держат ее крепко, когда они вместе опускаются на асфальт. Сил, чтобы держаться за них, нет, но чернота все понимает без слов и прижимает к себе. Тася чувствует, как вся она сама медленно чернеет, и улыбается.

— Алло... быстрее давай... да, я с Тасей... — чернота говорит с кем-то другим, но они сейчас только вдвоём.

— Нет, Ваня где-то наверху... я видела его... — говорит Тася себе под нос, но чернота ее слышит.

— Вась, это я, Ваня... посмотри на меня... посмотри... посмотри...

Почему все повторяется? Слова, касания по волосам, поцелуи в лоб. Чёрные губы близко, целуют ее чёрные щеки. Чёрные руки обволакивают, гуляют по плечам, спине, шее.

— Нет, Вани нет больше... он ушел, он оставил меня без себя... и я вижу только глаза... чёрные...

На щеку падает что-то холодное, и Тасе кажется, что это та самая чёрная кровь. Но чёрные глаза сверху плачут, и капли слез прозрачные.

— Прости меня... меня... меня...

Ночной ветер приятно холодный. Она подставляет свое влажное лицо под него и снова чувствует, как ей хорошо. Ей никогда не было так хорошо.

Снова гул голосов, двигателя машины, громко закрываются двери. Все это — фоновые звуки, каша. «Садись с ней сзади. Смотри, чтобы она не заснула. Дай ей воду».

— Кукла, кто тебе дал таблетку?

— Рита.

— Какая Рита?

— Моя Рита.

«Пусть она скурит сигарету, ей полегчает». Чёрные пальцы поджигают огонёк и кладут что-то в рот. Тася сжимает это зубами и вдыхает. Горлу больно, запах Вани пропадает в дыму, и ей становится плохо без него. В теле появляются силы, и она больно сжимает ласковую руку. «Останови, ее хуевит».

Вкус сигарет и вода выходят из неё, чёрные руки держат ее над травой, гладят голову, пока ее выворачивает. Тася плачет и хрипит, чувствует, что сейчас умрет. Выблюет кишки, желудок, лёгкие; и останется ее тело таким же пустым, бесполезным, как все те, которые остались в доме с дырявым потолком.

— Вась, все будет хорошо... ты меня слышишь?

Она корчится от боли, кашеобразной молитвой просит, чтобы ей стало легче, просит, чтобы Ваня вернулся. И когда в желудке больше ничего не остается, она откидывает голову назад. Встречается с любимыми глазами. И умирает.

***

— Это не я.

— А кто, блять?

— Накройте ее пледом, ее трясет.

— Притащи ведро под бильярдом.

— Вода оставалась?

— Какого хуя ты позволил этому случиться?

— Я не успел, я не видел... Ай, сука...

— Гендос, щас не время ебла бить друг другу. Хватит.

— Он, блять, не усмотрел за ней, Мел! Посмотри на неё...! Ты щас серьезно? Тебе кто-то написал, и ты уходишь? Совсем ахуел?

— Я, сука, не могу остаться! Просто не могу, Гендос! Я не могу объяснить, почему, но мне, блять, надо идти!

— Вали нахуй, обдолбыш. Но я тебе этого не прощу. Надеюсь, Кукла тоже.

***

Щекотно. Больно и щекотно.

Открывать глаза невыносимо сложно, поэтому она лежит без движения, пытаясь остановить внутренний тремор. Будто все органы, от селезенки до мозжечка в мозгу, хаотично трясутся. Сердце так быстро колотится, что телу кажется, что она как минимум бежит без остановки несколько часов. Тошнит.

Только его мягкие волосы под ее ладонью держат в этом мире, стараются помочь ей отвлечься от предсмертного состояния. Он ластится, щекочет ямку мокрой ладони, даже будто мурлычет.

Тася все же приоткрывает глаза, и он вправду сидит на полу у дивана, прилег кудрявой головой на потрескавшуюся кожу обшивки и смотрит на ее измученное болью лицо. Молчит и медленно моргает. Она собирает все свои силы, чтобы легко сжать любимые волосы, и он недовольно и громко мяукает.

— Проснулась? — раздается хриплое в паре метров, и Тася снова пробуждается. Во второй раз.

Его нет у дивана. Как и во всем освещенном дневным солнцем помещении.

Чёрный комок шерсти бешено подпрыгнул, шмыгнул под столик и выскочил обратно, отвечая на дерзкий вызов. У Таси нет сил даже улыбнуться на то, что Ванечка игриво набросился на ее руку и начал кусаться маленькими, но острыми зубками.

— Как самочувствие?

Гена потянулся, вставая с кресла, на котором, по всей видимости, спал всю ночь. Хотя может и не спал, охраняя ее беспокойный и больной сон.

— Все болит, — слабо проговорила она, видя, как дрожит кончик пледа на ней.

Негромкие звуки журчания воды, треск таблеточного блистера. Зуев был аккуратен и тих, но любой шум сейчас был сравним с дрелью, просверливающей насквозь крепкую оболочку черепа.

— На, выпей.

— Что это?

— А ты не хотела задать этот вопрос вчера, когда тебе в рот пихали таблы? — все так же чуть слышно, но сердито. Хмурит брови, но присаживается около неё, помогает приподнять голову и прикладывает к ее сухим губам стакан.

Таблетка знакомо застревает в горле, и Тася пьет много воды, а ей все мало.

— Ещё, — голос скрипит. Гортань будто все ещё обезвожена.

— Пока нельзя. Можешь проблеваться, если много выпьешь.

Таисия снова укладывается на горячую мокрую подушку. Ухо болит из-за одного положения головы. Холод проскальзывает по всему телу под нетолстым одеялом. Гена снимает с себя кофту и накрывает ее плечи. Уходит в «гардеробку» в поисках ещё какой-нибудь одежды, которая может послужить покрывалом.

— Где Ваня? — спрашивает тихо, но парень слышит. Зло вздыхает, старательно усмиряет свою ярость.

— Блять, Кукла, не произноси это имя при мне. Я только успокоился.

Сверху набрасывается ещё пара каких-то курток не первой свежести, толстовок и даже пара тёплых спортивных штанов. Одни из них Тася надевала, когда на базе был потоп, и им с Мелом приходилось тереть полы. Тогда она призналась ему, что они с Борей вместе. Второму, после Риты.

— Он не виноват. Это была моя соседка, и я сама согласилась, — оправдывала до последнего, даже сквозь нестерпимую боль во всех конечностях.

— А на хате с одними наркошами ты тоже сама решила отдохнуть? Че там делала, английский свой изучала? — Гена все же не сдержался и повысил голос на пару децибелов, отчего Аристова больно зажмурилась.

Подросший котёнок запрыгнул на гору вещей на Тасе, найдя себе самую мягкую вершину. Покопал своими лапками шмотки, попрыгал на месте и улегся, щекоча хвостом девичью щеку.

— Прости.

— За что? — Зуев присел на низкий столик с потресканным лаком, стоящий у дивана. Поправил одеяло у шеи девочки.

— Просто прости. Ты всю ночь тут был со мной.

— Просто больше так не делай. Ты — не тот человек, которому можно употреблять.

И в ней бы проснулось это детское «почему все решают за меня? Я взрослый человек, делаю, что хочу», если бы она не знала, что она значит для Гены. Она лишь надеялась, что старая боль по погибшей сестренке потухает, когда он заботится о Тасе, как о родной. Она готова соглашаться со всем, что он говорит и делает, только чтобы помочь Зуеву быть нужным.

— Почему мне так плохо? Это всегда так бывает?

— Нет. Тебе дали какую-то хуйню синтетическую. Полихорадит пару дней, должно попустить.

За дверями базы послышался шорох пакетов, и дверь привычно скрипуче приоткрылась. Сколько Рита просила мальчиков смазать маслом петли, а они всё: «да-да, мы помним».

— А вот и Мел вернулся. Как за смертью посылать его.

Егор тихо, прижимая пакет к груди, прикрыл дверь за собой и только потом заметил, что Тася проснулась и полуживо хлопает веками.

— Привет, — несмело поздоровался он, подходя к дивану. Ванечка злобно зашипел на гостя, распушая черный хвост. Ритин защитник.

— Выздоровел? — раздражение и обида на Меленина даже пробудила в Тасе силу. Она, наконец, заговорила не шепотом, неприятно раздирая горло.

Гена непонимающе смотрел то на Тасю, то на Мела, но не встревал. Было ясно, что между ними случилась какая-то история, но тревожить больную расспросами не хотел.

Егор виновато опустил глаза, потроша пакет. Достал пропитанную маслом бумажную упаковку, пахнущую жареным тестом и, кажется, мясом.

— Тебе надо поесть. Вот, тут пирожки и...

Не успел договорить. Таисия резко приподнимается на локте, склоняется к полу, и Мел, быстро среагировав, подставляет ей ведро. Ее тошнит одной желчью — еду ее организм не видел уже сутки. От пустой рвоты все внутри жжет, и по щекам Таси текут обессиленные слёзы. Ванечка брезгливо спрыгивает с девчонки и убегает на улицу. Гена заботливо убирает ее волосы, почти касающиеся грязных стенок ведра, и успокаивающе гладит по спине, укладывая на подушку, когда рвотный позыв заканчивается.

— Не хочу есть, — слабо говорит она, стараясь не смотреть на Мела и его пирожки.

— Я это понял.

— Мне холодно. 

— У тебя озноб. Это состояние остается только переждать. Таблетка должна немного помочь, — Зуев убирает ведро подальше и всё-таки протягивает Аристовой воду. — Тебе матушка писала утром, спрашивала, не проспала ли ты школу. Я написал, что у тебя месячные.

Таисия недовольно хмыкает, поджимая ноги к животу.

— Не, ну а че ещё мне надо было сказать? — по-смешному обиженно жалуется Зуев, одним взглядом спрашивая у Мела, что не так. Тот тоже еле сдерживает смех, но молчит. — Девчонки меня кошмарили, говорили, что в эти дни так все болит, что сдохнуть охота. Другого я ниче не придумал. Если бы сказал, что ты заболела, то она бы спалила, что у тебя нет температуры и соплей.

— Хорошо. Спасибо, Ген, — она улыбается и протягивает ему руку. Друг берет ее в свои и мягко разминает косточки.

— Останемся здесь или отвезти тебя домой?

— Домой. Но у меня машина у гостевого дома.

— Мы ее пригнали, не парься, — он щекочет ее ямочку ладони, почти как Киса, обратившийся в котёнка в ее полудреме.

— Только не знаю, смогу ли вести машину. Только если попозже.

— Я бы тебя и не посадил за руль в таком состоянии. Начнем с того, что у тебя нет прав, — недовольно и осуждающе таращит глаза, и из Таси вырывается слабый смешок. — Я сам поведу. Тем более на Ауди я ещё не двигался. Вот немцы же — фашисты, но тачки делают ахуенные, будь они неладны.

— Только, пожалуйста, не говорите о вчерашнем никому. Особенно Рите.

Меленин виновато опускает глаза, но кивает.

***

Мама либо поверила в «больные месячные» дочери, либо не поверила и поняла, что Тасе зачем-то нужно пересидеть дома, и дала ей нужное время на «перезагрузку». Потому что когда вернулась из Симферополя с Ульяной, не задавала лишних вопросов, попросила девочку поиграть в другой комнате, потому что сестре нужно отдохнуть одной, и старалась впихнуть в дочь куриные котлеты, но Тасю до сих пор воротило от одного вида еды. Она много спала и просыпалась, только чтобы выпить воды. Снов не видела, засыпала глубоким, но коротким сном.

Когда ненадолго стало лучше, добралась до телефона. Несколько сообщений от Гены о том, что они с Мелом переживают за неё. Очень очевидная попытка помирить друзей, но если он так старается, значит ли это, что Егор ему ничего не рассказал? Вряд ли Зуев будет защищать честь только одной своей подруги — Риту он обожал, но скрывал это за подначками и подколами. Лицо Меленина как минимум было бы обклеено пластырями, узнай Гена об измене.

Оповещения о лайках в инстаграме, напоминания приложения о том, что пользователь совсем забросил бег, сообщения из чата класса. Ни одного от Риты. Она была в сети, даже выкладывала какие-то сторис, но не писала ей. И Таисия снова вернулась на грязный пол подъезда, снова упала на колени и рыдала до тех пор, пока в лёгких не останется воздуха, чтобы позвать подругу. По ногам снова текла кровь, осколки бутылки глубоко царапали кожу.

И маленькая надежда на то, что Ваня хотя бы поинтересуется ее самочувствием, никуда не девалась. Как не проходила и тоска по нему, даже после их последней встречи. Он обвинял ее в измене, не верил ее словам, был так далеко, стоя в паре шагов от нее.

Тасе было больно от всего этого, но она не могла поверить, что Ваня так бы с ней поступил. Почему? Она не давала повода, была с ним честна, открыта и правда любила. Позволяла ему то, что не позволяла другим. Прощала то, что, думала, не простит никому и никогда.

И верила в то, что он любит. И он не мог так ее отвергнуть. Это не похоже на него.

Открыла диалог с ним и спустя долгое время написала ему. «Жаль, что ты не веришь, что я тебя люблю, Вань». Под одеялом резко стало так жарко, что телефон начал выскальзывать из потной ладони. Ее сердце однажды точно стукнет, раз Тася так эгоистично с ним обращается. Не успела восстановиться после странных химозных таблеток, как сразу же вводит себя в стресс, заставляя сердце качать кровь со скоростью света.

Но у сообщения снова была одна галочка. И, чего не было раньше — «был(а) очень давно» под его именем. Он правда заблокировал ее? Аристова не могла поверить в такое жестокое безразличие. Набрала его номер, а на том конце: «абонент временно недоступен».

Отложила телефон и легла на спину. Смотрела в темный потолок, чувствуя, как футболка прилипает к мокрому телу. В глазах начало пощипывать, когда она прокручивала смутные воспоминания с прошлой ночи. Тася искала его по всему дому, кричала и пугалась, а он все это время был рядом. Она спрашивала у него: «где Ваня?», он говорил, что он здесь, но она не верила. Потому что Ваня ее бросил. Как и Рита.

Она снова была брошена.

В уголках глаз собрались слёзы. Тася не хотела моргать, потому что они обязательно потекут вниз, намочат волосы на висках и зальются в раковины ушей. Поэтому неподвижно смотрела в белый вечерний потолок, и в ладонях жгло болью от острых ногтей, впившихся в кожу.

Без стука дверь приоткрылась, и Тася точно знала, что это не мама. Повернула голову к полоске желтого света из коридора, и слёзы стекли по скуле, неприятно охлаждая кожу. Только у трёх людей в ее жизни были такие ангельско-светлые волосы. Ульяна была меньше. Боря — выше, и ему не хватало пол головы, чтобы коснуться макушкой верхнего откоса двери.

Небесное существо бесшумно закрыло за собой дверь и нерешительно постояло на одном месте. Но даже в темноте комнаты, сквозь закрытые шторы был виден свет, излучаемый им. Он искрился, вырываясь сквозь толстовку, юбку и бледную кожу лица.

Ангел спрятал свои крылья, чтобы не напугать Таисию, но она их видела всегда, как бы он не старался. Проплыл пару метров к ней, опустился на косметический пуф и окутал родным сладким запахом.

Тася стёрла с лица слёзы, не отрывая взгляда от него. Слишком реалистичный и садистский сон. Руки ангела слишком тонкие и белые, брови чересчур виновато домиком, а глаза не по-настоящему голубые.

— Как ты? — спросил он тихо.

Не до конца веря в правдивость происходящего, Таисия лишь пожала плечами.

— Я знаю, что было вчера, — свет архангела виновато зарябил и задрожал.

— Я же просила Гену и Егора, чтобы они не рассказывали тебе, — говорить с ним было так приятно, и Тася боялась, что если она оторвет взгляд, крылья унесут ангела сквозь щель в окне.

— Это не они.

Он опустил свою светлую голову, и пушистые волосы скрыли родное лицо, изуродованное гримасой вины и боли. Руки обхватили себя, и острые колени сомкнулись.

— Прости меня, Ась, — всхлипнул ангел. — Это из-за меня ты...

Рита встала со стула и села на кровать в ногах Таси, падая на ее обессиленное тело. Сжала ткань одеяла, и Аристова накрыла ее руку своей. Всё-таки не мираж и не сон.

Плача, Исаева прятала лицо, прижимаясь к подруге, и по лицу Таисии тоже побежали слёзы, когда она почувствовала любимый запах шампуня от ее волос. Как не хватало его эти дни...

— Я дура, если бы я так не наорала... ты же вообще не виновата! — извинялась Рита, лёжа рядом. — Как я могла так с тобой поступить... дура!

— Рит, не вини себя. Я на тебя не обижена, я все понимаю.

— Нет, ты на меня не обижена, потому что ты умнее меня! Но если бы я тогда не наговорила всего этого, ты бы не пошла с этой Аней в притон, и тебя бы не накачали наркотой!

— Тише, — шикнула Тася, кинув взгляд на дверь.

— Прости-прости меня, Ась, я тебя правда очень сильно люблю, больше всех! Я сто раз пожалела о том, что сказала, я так никогда не думала! Правда!

— Я тоже тебя люблю, Ритуль.

Тася стерла с непривычно ненакрашенного лица Исаевой слёзы, а Рита от этого жеста заплакала пуще. Аристова рассмеялась, прижимая подругу к себе. Всё-таки она не одна.

Ещё некоторое время они успокаивали друг друга, лёжа бок о бок. А потом Рита вдруг вскочила с кровати, подняла что-то с пола.

— Я принесла тебе хот-доги с набережной, помнишь, тебе они понравились?

В животе заурчало, но тошнота и они без грамма еды давали о себе знать.

— Что на этот раз, тебе сделали скидку 50%? Всё-таки скинула шаурмечнику нюдсы? — улыбнулась Тася, решив дать шанс хот-догу. Стошнит так стошнит, она хотя бы попытается засунуть еду в себя первый раз за двое суток.

— Нет, прикинь, он откуда-то узнал, что у меня есть парень. Ну, то есть был, — Рита нервно улыбнулась и протянула один хот-дог Тасе. — Но я на жалость надавила, сказала, что он мне изменил. А он так воодушевился, хуесосил Мела все время, пока готовил мне, успокаивал, говорил, что он не достоин такой женщины, как я. Это, кстати, цитата. И не взял с меня денег. Правда пришлось ему номер дать.

Таисия рассмеялась и сделала первый укус. Хот-дог до сих пор очень вкусный, у повара точно золотые руки. Но почти сразу посерьезнела и внимательно посмотрела на Исаеву.

— Ты с ним говорила? С Егором.

— С каким именно? Потому что шаурмечника тоже зовут Егор, — она искусственно засмеялась, набив рот тестом. — Он говорил, что Мел позорит это имя, и вообще им его подкинули.

Тася дала ей время, чтобы собраться с мыслями и подсластить собственную пилюлю смехом над болезненной ситуацией.

— Я его просто везде заблокировала. Не хочу даже говорить с ним, слушать бесполезные оправдания. Какой в этом смысл? Что он может мне сказать? «Я не могу выбросить из головы Анжелочку»? «Ты никогда не станешь для меня важнее ее»? — она отвернулась, сдерживая слезы, и Тася сжала ее руку. — В школу я пока не хочу ходить, видеть эти рожи Мела и Бабич. Ухожу утром, гуляю по городу, на море вот сходила, позагорала. А мама думает, что я в школе. Наверное, лучше пережить эту встречу как можно раньше, но я пока не могу. Все равно остался всего месяц. Как-нибудь перетерплю.

Таисия обняла ее, гладя по тонким рукам.

— Ты же знаешь, что я рядом. Можешь звонить, писать, приходить ко мне, когда захочешь. Хочешь, будешь жить этот месяц у меня? — вдохновленно предложила она, заглядывая в голубые глаза.

— Ну уж нет, — засмеялась Рита, смаргивая слёзы. — Жить под одной крышей с твоим папой? Не забывай, что я теперь свободная девушка в самом расцвете, не хочу разрушать вашу семью, чтобы ты потом всю оставшуюся жизнь называла меня шлюхой-разлучницей.

Подзатыльник развеселил Риту, и она снова принялась за хот-дог.

— Ешь давай, и так уже одни кости да кожа, — пробубнила полным ртом. — И что, ты сходила к Кисе в какой-то странный дом, как он объяснил свое поведение?

— Сказал, что отдыхает от всех, и от меня в том числе. Что ему нравится принимать, и бросать он не собирается. А, ну и ещё, что я просто хочу почувствовать себя ахуенной от того, что спасаю такую пропащую душу, и что я говорю о любви перед тем, как изменить, как это было с Борей. А сейчас он меня везде заблокировал.

— Идиот, — только и сказала Рита, запивая водой, стоящей на столике у кровати.

— Не понимаю, что с ним. Наркотики не могли его так кардинально изменить, он же принимал и раньше, но был хотя бы немного адекватным. По-любому есть что-то ещё, но я не знаю, что. Сам он мне не расскажет. Просто не понимаю... все было хорошо.

Пара кусков хот-дога, которые Тася успела проглотить, лениво лезли обратно, и она тоже приложилась к стакану с водой.

— В последний день, когда ты была у него, точно ничего странного не произошло?

— Вроде нет. Он был внимательным, таким ласковым, — Тася провела рукой по лицу. — Я ушла, когда он спал, но сразу же написала, что не сбежала. И он больше ничего не писал. Не мог же обидеться из-за этого?

— Вряд ли. Он бы уже тебе мозг выебал, если бы реально обиделся. — Вот и я о том же, — задумчиво смотрела на соус, стекающий по булочке в пакет, и вдруг зацепилась за что-то неосязаемое. — Знаешь, ему в тот день писал кто-то. Не помню имени, но это, похоже, был бармен с «Депо».

Рита помозговала, смотря на лохматую подругу.

— Степа?

— Нет, кто-то другой.

— Вадик?

— Да, кажется, он. Да-да, точно, «Вадик дрищ депо бар».

Рита прыснула, точно узнав в этом описании кого-то.

— Но это плохо, на самом деле.

— Почему?

— Потому что я до сих пор не понимаю, как Вадик ещё не откинулся. Он шабит каждый день, перенюхал, переколол все, что нюхается и колется. Словом, долбаеб. Киса ему как-то давно продавал, но я не думала, что они ещё общаются.

Тася глубоко вздохнула, отложив хот-дог на столик. Она и так съела половину, это лучше, чем ничего. Захотелось закурить, но не сладкие курилки Риты, а вонючие сигареты Мела.

— И что он ему писал?

— «Договор».

— Может он что-то знает?

— Попробовать узнать стоит. Выбора у меня все равно нет.

— Хочешь, сходим с тобой завтра в «Депо»? Ты же не знаешь, как выглядит этот Вадик. Да и безопаснее, мало ли че выкинет этот наркоша с одной молодой девчонкой.

— А ты прям его уложишь на лопатки, — улыбнулась Таисия.

— Нет, уложишь его ты. Кто занимается с красавчиком-отцом боксом, я или ты?

***

Сегодня в школе не было особо важных уроков и репетиций, поэтому коллегиально с мамой было принято решение устроить себе ещё один выходной от школы. Папа ещё не вернулся с командировки, и нужно было пользоваться шансом по полной. Он-то ворчал бы, что его женщины совсем уже обленились и обнаглели так пофигистично относиться к учебе.

Состояние было лучше, иногда резко хотелось пить, но озноба и тряски уже не было, слабости в теле — тоже. Тася проводила время с Ульяной, терпеливо сидя с ней над прописями и отвечая на самые разные вопросы от «зачем слону хобот» до «зачем вообще учиться так много лет». Ульянка заметно успокоилась после терапии с супер-врачом из Симферополя, могла усидеть на месте, занимаясь однообразными делами, охотно училась математике. Иногда, конечно, хныкала или капризничала, но Тася и мама понимали, что ее нельзя за это ругать. Ее детская психика справлялась, как могла, и они должны стать ей помощниками, а не вредителями.

Рита через кого-то узнала, что смена Вадика в «Депо» начнется в 5 вечера, и к этому времени они договорились встретиться. Тася хотела заранее обусловиться, о чем и как они будут с ним говорить, но Исаева слишком уверенно раскрыла стеклянную дверь и вошла внутрь.

Заведение было приятно выглядящим, но воспоминания о том, как ее отсюда с криком выводил дядь Дима после того, как она накинулась на Севу, омрачали все вокруг.

«Мы сядем у бара» — сказала Рита девочке-хостес и, не сбавляя шага, прошла вглубь кафе. Ткнула Аристову локтем, указывая на высокого худого бармена с зататуированными руками.

— Секс на пляже, — звонко сказала ему Рита, падая на высокий барный стул. Тася присела рядом, разглядывая странного светловолосого парня. Не похож на наркомана, только разве что синяками под глазами, но у неё самой такие могут появиться, когда плохо спит несколько ночей подряд.

— У нас только алкогольный секс, — улыбнулся Вадик, с интересом разглядывая блондинку и помешивая коктейль длинной металлической ложкой.

— Я за вас рада.

— А ты не слишком маленькая для него? — оскалился он, наклоняясь через барную стойку.

Исаева сложила руки на баре, тоже приблизившись к нему и нарочито мило улыбаясь.

— Не маленькая. Я чуть старше Кисы, который тебе таскает таблы.

С худого лица Вадика сползла улыбка, и он, не глядя на клиента, мужчину лет сорока, поставил перед ним готовый коктейль. Вот теперь он стал пугающим.

— Значит вы пришли сюда не за сексом на пляже.

— Ага. Поболтаем о жизни?

Бармен молча кинул полотенце в коллегу по цеху и пошёл в сторону выхода. Рита поддерживающе сжала ладонь подруги и повела ее за собой. На улице, чуть отойдя от главного входа в кафе, Вадик достал из передника пачку сигарет и зажигалку. Не стесняясь, Таисия тоже потянулась за ней и взяла одну. Исаева странно глянула на подругу, но промолчала, а парень так же без слов прикурил ей. То, чего хотелось — сигарета такая же невкусная, как у Мела, но Тася с удовольствием затянулась.

— Когда ты последний раз говорил с Кисой? — спросила Рита, скрещивая руки на груди.

— Че, загасился пацан? Ищете его, девчонки? — усмехнулся Вадик, облокачиваясь о выступ в стене. — Да, Кисуля — разбиватель сердец, не расстраивайтесь., не вы первые, не вы последние. Можете, кстати, фан-клуб открыть, собираться раз в неделю и хуесосить его.

— Если бы мы хотели узнать твое мнение, мы бы спросили. Но вопрос был другим.

— Не с того ты начала, красавица, — он прикусил губу, разглядывая оголенные ноги Исаевой. — Хотя длинный язык иногда даже полезен. Я люблю борзых.

— Ответь на вопрос, Вадим, — вклинилась Тася, замечая, как Рита начинает злиться. Все переговоры могут пойти прахом, если она не сдержится и зарядит ему по яйцам. Будет справедливо, конечно, но они останутся без единственного источника информации.

— Вы че, опера под прикрытием? — но Вадик не собирался говорить серьезно.

— Нет, но если вот она пожалуется папе, — Рита кивнула на подругу, — то говорить ты будешь без сижки и не у бара, а в обезьяннике. Фамилию Аристов слышал когда-нибудь?

Вадик удивленно поднял светлые брови и вдруг закашлялся дымом от смеха. Девочки вопросительно переглянулись и ждали, пока странный порыв пройдет. Тася нервно затянулась и смахнула пепел с сигареты.

— Так значит вот как ты выглядишь, Аристова, — оценивающе глянул бармен, кивнув своим мыслям, и Таисии от этого взгляда стало тошно. — Так уверенно кичишься своим отцом, а по факту что? Не такие уж и длинные у него руки, как оказалось.

— В каком смысле? — спросила Аристова.

— Но ладно, даже без отца у тебя нехуевые покровители. Хорошо устроилась.

***

В подъезде пахло газом так же, как она помнила с последнего раза. Дверь в квартиру 13 на первом этаже была пыльной после недавнего ремонта лестничной площадки. Тася подождала, пока бабушка, косящаяся на неё, поднимется на свой этаж, и с тяжелым сердцем нажала на кнопку звонка.

Дыхание было еще обрывистым, и она оттягивала воротник кофты, пытаясь дышать глубже. Выходило хреново, и секунды ожидания превратились в часы муки.

По ту сторону было тихо, и Тася снова нажала на звонок, и заливистая трель зазвенела дольше. Все ещё молчание. Она застучала по двери, держась за холодную ручку.

— Я знаю, что ты дома, Вань, — подъездное эхо разнесло ее голос по лестницам выше. — Открой, пожалуйста, нам надо поговорить.

Тишина. Но в этой тишине она чувствовала, что Ваня стоит у двери, возможно злится на неё, что она такая неугомонная, не понимает ни с первого, ни со второго раза. Но как только Тася увидела у дома его мотоцикл с зелёной наклейкой сердца у руля, твердо решила, что не уйдёт, пока не услышит правду из его уст. Она изначально понимала, что что-то здесь не так, что не может он просто так ее бросить, когда раньше оберегал и трясся над ее безопасностью. И почему-то поверила всем словам Вадика, хотя он не вызывает доверия. Но ей нужно услышать это от Вани.

— Вань, открой! — настойчивее крикнула она и снова глухо заколотила ребром кулака.

Почти слышала, как он недовольно вздохнул.

— Если не откроешь, я полезу через окно.

Стучать перестала. Оперлась о подъездную стену и прислушалась. Несколько секунд громкой тишины. И замок двери отщелкнулся.

——————

Просто оставляю ссылку на свой тгк: https://t.me/smallstormm