5. Под кожей

Теплый свет лампы окутывал комнату, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Я замерла на пороге, дыхание застряло в горле. Пэйтон стоял спиной ко мне, его внимание было поглощено моими картинами, развешанными на стене напротив кровати. Холсты разных размеров и стилей – взрывные абстракции, нежные пейзажи, портреты с глазами, полными вопросов – казалось, висели не просто так, а жили своей тайной жизнью. Моя комната, этот хаотичный храм творчества с разбросанными скетчбуками, тюбиками краски и папками эскизов, вдруг показалась слишком личной, слишком обнаженной перед его оценивающим взглядом.

— Уверен, здесь нарисованы мои глаза, — произнес он, не оборачиваясь. Этот знакомый, нагловатый полутон с ноткой самовлюбленности заставил мои плечи автоматически напрячься. Все тот же Пэйтон.

Я с силой закатила глаза, стараясь заглушить внезапный прилив раздражения.

— Мечтай, Грин. Когда-нибудь ты поймешь, что мир не крутится вокруг твоей персоны, — парировала я, резко сгребая распущенные волосы в тугой хвост.

Готовь поле боя, Блум. Иглы вместо шпаг.

— Эскиз? Надеюсь, ты не пришел с пустыми руками и мы не будем тратить вечность на выбор между «мама» в сердечке и пьяным единорогом? — С этими словами я стянула объемный серый свитер, оставшись в облегающем черном топе, почувствовав мгновенный холодок воздуха на коже.

Пэйтон слегка замирает, его взгляд – быстрый, цепкий, как у хищника, – скользит по моим плечам, талии. Я ощущаю предательский жар под этим взглядом, myно он мгновенно берет себя в руки, сняв в ответ свое черное худи одним плавным движением.

Я и раньше замечала, какой он высокий и крепкий, но сейчас, в интимной тишине моей комнаты, при свете лампы, это было... слишком откровенно. Слишком отвлекающе. Мускулистые плечи, четкие линии торса – все говорило о силе и контроле, которые так бесили меня и... что-то еще, что я отчаянно гнала прочь.

Я отвернулась, резко передвинув стул в центр расчищенного пространства, стараясь не смотреть на него.

— Садись. Где эскиз? — повторила я, вкладывая в голос максимум нетерпения, чтобы скрыть нервозность.

— Твоя тетрадь по психологии, — невозмутимо скомандовал он, усаживаясь с преувеличенной небрежностью. Его худи легло на кровать, как черное пятно. — Дай сюда.

Я фыркнула, с неохотой роясь в завале на столе.— Пфф, серьезно, Пэйтон? Планируешь впечатлить миссис Келли тату с определением «нарциссическое расстройство»? Тогда уж точно впечатлена буду и я, — наконец я вытащила тетрадь.

Он лишь усмехнулся, почесав бровь в фальшивой задумчивости, и бесцеремонно выхватил тетрадь.

— Не все крутится вокруг меня, Уизли, помнишь? — парировал он, листая страницы с преувеличенной серьезностью. Его палец резко опустился на поля – на мой недавний, почти бессознательный набросок: алую розу, прекрасную и опасную, с огромными, угрожающими шипами. Моя давняя метафора себя. — Вот это.

Я замерла, удивленно глядя на него, потом на рисунок.— Ты... видел? — спросила я, стараясь скрыть замешательство.

— Видел, как ты его рисовала. На прошлой лекции Келли. Пока та бормотала про когнитивные искажения..— пояснил он, и в его тоне не было привычной издевки.

— Следил. Гребанный маньяк, — вырвалось у меня, но без прежней ярости. Больше как усталый факт.

— Ты рисуешь прямо на парах. Это не слежка, а наблюдательность, глупая, — он парировал, и уголок его губ дрогнул в едва уловимой усмешке.

Хмыкнув, я усаживаюсь рядом на другом стуле.

Один сеанс. Вытерплю. И вычеркну это из памяти.

Кладу ладонь на область под ключицей, чтобы наметить позицию. Беру кальку, начинаю переводить рисунок. Руки помнят движения, но внутри – тяжесть. Он здесь. Слишком близко.

Кожа под пальцами – теплая, гладкая, упругая. Вспоминается тот вечер в машине: его требовательный тон, ледяной взгляд, угроза прийти. И как я сдалась? Включаю машинку. Знакомый гул заполняет комнату, заглушая стук моего сердца.

Первое касание иглы к коже. Легкий вдох Пэйтона. Его мышцы под моей рукой напрягаются, отзываясь на вибрацию. Ладони предательски влажнеют. Пальцы дрожат – едва заметно, но достаточно, чтобы я чувствовала предательство собственного тела.

Соберись. Это просто кожа. Холст. Пусть и самый раздражающий из возможных.

Последний раз я держала машинку для Мэди... год назад? Даже больше. Мысль пронеслась, как холодный ветерок. Тогда я еще брала заказы, любила этот ритуал превращения кожи в историю. Колледж, заботы о семье, эта бесконечная вражда с человеком, чьей кожи я сейчас касалась... все это поглотило время. Татуировки стали тихим сожалением, спрятанным в дальнем ящике. А теперь... теперь я делаю тату ему. Горькая ирония судьбы.

Я наклонилась ниже, опираясь локтем о подлокотник его стула. Расстояние между нами сократилось до опасного минимума. Я чувствую его дыхание – ровное, чуть глубже обычного. Запах его кожи, смесь дорогого мыла, и чего-то чисто мужского, смешивается с запахом чернил. Игла движется по коже, урчит, как раздраженная кошка. Теплая плоть слегка поддается под давлением, вибрируя. Я прикусила губу, сосредоточившись на контуре первого шипа.

Не смотри на него. Не смотри. Смотри только на линии.

Мы молчим. Гул машинки становится единственным звуком. Его глаза неотрывно на мне.

Словно под микроскопом. Изучает. Что он там ищет? Слабину?

Становится невыносимо. Надо говорить. Лучше колоть словами, чем чувствовать этот предательский жар под кожей.

— Ты в курсе, что мистер Стронг вычеркнет тебя из семинара, если ты продолжишь игнорировать его пары? — спрашиваю ровно, не отрываясь от линии. Игла пружинит, оставляя четкий черный след.

— Ты таким образом хочешь узнать, почему меня не было сегодня? Заметила? — его голос спокоен, почти ленив.

— Мир вздохнул с облегчением. Птицы запели громче, — пожимаю плечами, фокусируясь на движении иглы.

— Просто признайся, что скучала по объекту своей вечной ненависти...— Пэйтон усмехается.

Я резко поднимаю голову. Игла зависает в воздухе.

— Ты серьезно? Мне было чертовски хорошо без твоих тупых подколов и сверлящего взгляда в спину! Может, наконец дошло, что высшее образование – не для тебя? Или папочка устроил экскурсию в морг? Кажется, тебе нравятся тихие места. — Выпускаю ядовитые слова, наслаждаясь мимолетным замешательством в глазах.

Его глаза сужаются, но ухмылка не исчезает.— Остро. Почти как твои шипы. Но мимо. Был кое-где... кое с кем. — Он делает паузу, изучая мою реакцию. — Интересно, почему тебя так трясет от вопроса? Боишься, что мое бесценное внимание досталось кому-то другому?

Я вдавливаю иглу чуть сильнее, чем нужно. Он резко втягивает воздух.— Единственное, чего я боюсь – что твой гигантский эгоизм однажды сожрет тебя живьем, и мне придется это видеть. Теперь сиди смирно, или следующий шип пойдет криво – специально.

Он тихо смеется, но замирает.— Как скажешь, мастер. Но запомни: отсутствие – тоже форма внимания. Особенно когда его так... ярко замечают.

Я бросаю на него гневный взгляд – и натыкаюсь на его пристальный, любопытный. Наша взгляды сцепляются. Воздух между нами трещит от напряжения, густого и тяжкого. Я первая отвожу глаза, чувствуя, как жар ползет по шее.

— У тебя... классная семья, — его хрипловатый голос снова нарушает жужжание машинки. — Давно я не чувствовал такого... тепла за столом.

— Да, моя большая семейка Уизли, — отвечаю с сарказмом. — Ну, а как же твоя? Разве вы не ужинаете вместе? Подаете друг другу канапе под Моцарта?

Наступает пауза. Дольше обычной. Я чувствую, как он напрягается под моей рукой. Его лицо становится серьезным.— Ужинаем. Когда совпадают графики. Мой отец... его график ненормированный. А дом... — он слегка запинается, будто слова режут горло, — дом после матери стал больше похож на место для ночлега. Чисто. Тихо. Холодно. Не до уютных посиделок.

Бред. Богатый мальчик играет в несчастного? Я мысленно вижу его отца – сурового инспектора в идеальном костюме. Холодность – их семейный стиль, вот и все. Но что-то в его тоне... Слишком лишенное привычной язвительности. Притворяется? Или...

Я осторожно отвела машинку, сделала новый глоток воздуха, пытаясь осмыслить услышанное. Продолжила работу, стараясь быть еще аккуратнее. Линия шипа продолжилась.

Пазл в моей голове щелкнул с пугающей громкостью. Его грубость, его потребность ранить первым, его презрение к слабости... Все это обретало жутковатую, болезненную логику. Мальчик, выросший в пустоте роскошного дома, среди дорогих вещей и холодного безразличия единственного родителя. Его агрессия – крик в пустоту: «Посмотри на меня! Я здесь!»? Или он просто зеркалил единственный язык, который знал – язык силы, контроля и отстраненности?

— И давай без психоанализа и дешевых советов из учебника Келли, —добавляет он резче, как будто уже пожалев о сказанном. Его взгляд уперся в одну из моих самых мрачных абстракций на стене, лицо снова надевает маску непроницаемости.

Он замолчал. Но его молчание не давило, не было враждебным. Оно было... тяжелым. Разрешающим. Как будто он выбросил в комнату огромный камень правды и теперь давал мне пространство обойти его, осмотреться, переварить. И странно – внутри стало тише. Гнев и раздражение куда-то отступили, сменившись чем-то другим – не жалостью, нет. Пониманием? Признанием его боли.

Я продолжаю работу. С каждым движением машинки дрожь в руках утихает. Линии становятся увереннее, плавнее, тени – глубже и насыщеннее. Знакомое чувство потока, забытое за год отчаяния и рутины, начало возвращаться – щемящее, радостное, почти опьяняющее. Эта уверенность в движении руки... Она была одновременно новой, как будто я заново училась, и давно знакомой, как возвращение домой после долгой дороги.

Я чувствовала, как настроение меняется: тревога отступала, уступая место сосредоточенной легкости и странной, тихой эйфории. В груди что-то приятно щекотало – предвкушение от результата? Или просто чистая радость от того, что я снова делаю это, что мои руки помнят, что творчество все еще живет во мне?

Пэйтон неожиданно нарушает тишину, тихо:— Эти синяки. На ногах. Откуда? Тот парень... Маркус?

Моя рука едва заметно дрогнула.

— Что?! Какое тебе дело? И не Маркус. И вообще – отстань, — огрызаюсь я, ведя иглу к сердцевине розы.

— Просто интересно, — настаивает он без злости. — Ты всегда ходишь в шортах, не скрываешь. Значит, не стыдно. Значит, или не боишься, или... гордишься? Боевые следы?

— Это синяки от Тео, идиота! — сердито фыркаю я. — Моего пса. Золотистого ретривера размером с пони. Он просто каждый раз сбивает меня с ног у двери от счастья. Вот и все твои «боевые следы».

Он молчит секунду, потом тихо смеется.— Собака? Серьезно? А я думал... — он не договаривает, но в его тоне я улавливаю странную нотку – разочарование? Или облегчение?

— Что? Что ты думал, Грин? — колко бросаю я. — Что у меня тайный садист-бойфренд? Или я сама участвую в подпольных боях? Фантазия у тебя, как всегда...богатая.

— Просто не похоже на тебя. Такую... колючую. Допускать, чтобы кто-то оставлял следы, — пожимает он плечами, глядя в потолок.

Колючая. Его любимое слово для меня.

Я останавливаю машинку, смотрю на него.— Тео – семья. Он может оставить хоть сотню синяков. Он любит. Искренне. В отличие от некоторых, — возвращаюсь к работе, добавляя тише: — И он не притворяется.

Пэйтон замолкает. Тишина повисает, прерываемая только жужжанием иглы. И он снова меняет тему:

— А почему бросила? Тату.

— Жизнь, Пэйтон, — вздыхаю я, подбирая оттенок красного. Зачем он лезет? — Колледж. Семья. Времени не было. Кажется, я забыла, как это... чувствовать. — Слова вырываются сами, пока я сосредоточена на смешивании пигмента.

Он очень тихо:— А сейчас?

Я не отвечаю, но уголки губ сами собой смягчаются в легкой улыбке. Он это видит.

Работа над деталями центра продолжается. Цвет ложится насыщенно, ало. Тишина. Я чувствую усталость в пальцах, спине. И эту невыносимую близость. Пэйтон неожиданно напрягает мышцу под иглой.

— Не дергайся! — резко одергиваю я. — Хочешь кривой бутон?

— Не дергаюсь, — сквозь стиснутые зубы. — Это... чувствительно. Тут.

— Ой, бедняжка, — саркастично тяну я. — Думал, будет как в салоне красоты? — Но движения становятся осторожнее.

Хватит страданий на сегодня.

— У тебя талант, замарашка, — его голос звучит неожиданно тихо, почти... мягко. Настолько непривычно, что я поднимаю глаза. Его черты, обычно острые и насмешливые, в свете лампы кажутся размытыми. В карих глазах нет привычного прищура высокомерия.

Жар бьет в щеки. Внутри распирает от теплого, смутного удовольствия. Не из-за него. Из-за работы. Роза получилась... живой. Символичной. Для нас обоих.

— Я... позже скину правила ухода, — говорю тише, чем хотела, выключая машинку. Гул стихает, оставляя звон в ушах. Аккуратно промокаю излишки чернил, наношу защитную пленку. Работа закончена.

Он лишь кивает, разглядывая свежую тату в маленькое зеркальце, которое я ему протягиваю. И в уголках его губ дрогнула искренняя, непривычная улыбка. Не торжествующая, не язвительная. Почти... благодарная. Я ловлю этот взгляд и быстро отворачиваюсь, чувствуя, как щеки снова пылают.

Мы стоим так рядом в наступившей тишине, когда дверь резко открывается. На пороге застывает Мэдисон. Ее глаза – огромные, взгляд мечется от Пэйтона, натягивающего худи, ко мне, потом к машинке на столе. Ее брови полезли к волосам, а в серо-зеленых глазах читался целый спектр эмоций: шок, любопытство, немой вопрос «Что за чертовщина?» и едва сдерживаемая усмешка.

— Все... все в порядке? — спросила она, явно чувствуя густую, наэлектризованную атмосферу. Я вспомнила, что сама просила ее зайти как «страховку», и кивнула.

— Да, норм. Готово.— Мне пора, — быстро подхватил Пэйтон, потирая место над свежей тату, хотя оно вряд ли так сильно болело.

Мэдисон не смогла сдержать довольную улыбку, пока мы проходили мимо нее в коридор. Я проводила его вниз, чувствуя, как щеки пылают под пристальным взглядом сестры. Мы спустились в прихожую, где пахло остатками ужина и домашним уютом, который он так странно упомянул.

Выскочив на крыльцо, я жадно вдохнула прохладный ночной воздух. Он свежий, почти ледяной после насыщенной, тяжелой атмосферы комнаты. Пэйтон стоял у перил террасы, засунув руки в карманы мешковатых черных джинс. Его темные волосы были взъерошены, будто он провел по ним рукой десятки раз.

Он поворачивается ко мне. Лицо в тени капюшона почти неразличимо, но я чувствую его взгляд на своей коже.— У меня для тебя кое-что есть, замарашка, — его голос, низкий и чуть хрипловатый, скребет по нервам.

Сердце екает, сжимаясь в ледяной комок. Что теперь? Шантаж? Насмешка? В голове проносятся кошмары.— Что? — вырывается у меня напряженно.

Он лишь усмехается – коротко, беззвучно, но я вижу эту ухмылку в темноте.— Узнаешь. Позже. — Он поворачивается и шагает к калитке, растворяясь в ночи. — Спокойной ночи.

Он исчезает. Я стою на крыльце, цепенея от прохлады, но внутри все горит адреналином.